Глава 20

ХАНТЕР Прошел почти месяц со дня, как все рухнуло. Этот месяц растянулся в бесконечность, как мучительный момент перед падением, когда ты понимаешь, что уже ничто не спасет. Мое нелепое подобие жизни, казавшееся правильным, настоящим и живым, в один миг разбилось, превратив все в ошметки, которые я с трудом пытаюсь собрать в единую картину. Каждый новый день начинается с болезненного напоминания о том, чего у меня больше нет: о нашей любви, о ее смехе, о планах на будущее, которые теперь кажутся далекими и недостижимыми. Каждую ночь я просыпаюсь в поту, пытаясь избавиться от тревожных снов, но звук выстрела возвращает меня к реальности, служа мне точкой невозврата, пиком отчаяния. Все мои надежды на то, что жизнь вернется в привычное русло, что я смогу стать «человеком», разрушились. Потому что она… девушка, которую я до сих пор не могу вырвать из груди, вернулась, но не ко мне. Нет, она вернулась с целью предать. Предать меня. Компания? Да плевать мне на нее, на все ее амбиции и завоевания. Мне все равно. Пусть хоть сгорит. Я только рад буду. Но кое-что другое, куда более значительное, к чему привело мое безумие, связанное с ней, стало крахом всего, что я знал и что любил. Я ослеп, хотя на самом деле обладаю прекрасным зрением. Я слепо доверял ей. Я доверил ей себя всего. Но проблема заключалась в том, что я оказался тупым идиотом, неспособным распознать яд, скрытый за сладким медом ее слов и действий. Исправить то, что произошло, было за пределами моего понимания. Да и хочу ли я сейчас это делать? Вряд ли. Она стала моим искуплением за все ошибки, которые я когда-либо совершал. Но продолжать этот ужасный спектакль, где один неизлечимо болен, а другой танцует на костях, зная, что вся ложь, которая нас связывала и не давала построить ничего настоящего, стала центром нашей вселенной, – невыносимо. И если я готов был сделать шаг в этот центр и поведать ей все тайны, даже самые грязные, то она не захотела раскрыть свои испачканные медовой водой крылья, решив в очередной раз прибегнуть к обману. Первое. Ее возвращение в город было подставой. Она вернулась не за счастливым будущим. Ее целью было разрушить компанию отца, отомстить за смерть своего папы, оставив моего – без ничего. Но тут она явно просчиталась. Кроме алкогольного бизнеса, у моего отца есть парочка других, приносящих довольно приличную прибыль. Второе. Ее брак с Эваном был липовым. Практически сразу после того, как я ее выгнал, новостные порталы заполнили заголовки о разрушении брака Эвана Стоуна и Галатеи Хилл. Совпадение? Я был уверен, что нет. Все было спланировано. Этот брак, ее маска – все это не более чем часть ее игры. Третье – связанно с предыдущими двумя. Она вернулась сюда в качестве жены отца моей «мертвой» невесты. Сложно, запутанно, непонятно. Потом каким-то чудным образом этот «жених» переписал на нее свою долю в компании. Затем эта ее тупая ненависть ко мне разжигала внутри меня пожар похлеще взрыва вулкана. И вишенка на торте – наше роковое сближение. Мне было плевать на то, что я ее любовник, мне было на все плевать, главное – она рядом со мной. Но… оказалось, что всем этим я подписал приговор для своей матери. В тот день, когда должен был состояться наш первый романтический ужин, который мог бы закончиться чем-то приятным для нас обоих, все обернулось в кое-что очень болезненное. Когда мне позвонил отец, я не сразу понял, что с ней что-то не так. Стоило мне ответить на звонок, как я услышал голос самого дьявола, прерываемый истерическим смехом: «Щенок решил, что в его жизни слишком много дорогих людей. Ты знаешь, какова цена твоей ошибки. Что ж, молодец, Хантер, минус один игрок в твоей никчемной жизни. Скажи «спасибо» своей шлюшке Галатее. Это ее рук дело. Не забудь передать ей от меня пламенный привет». Я не до конца понимал, о чем он говорит. Но после уведомления о сообщении, которое я тут же открыл, я увидел это: «Твоя мать – шлюха. А шлюхи заканчивают плохо. Инъекция в вену – не для нее». Остатки моего сердца перестали биться, когда я услышал выстрел. Я не мог смотреть на все, что происходило на кадрах; я смотрел только на нее. Смотрел и не верил, что она могла сделать что-то такое. Только спустя время я смог открыть видео один-единственный раз. Это было тогда, когда я стоял у ее могилы и смотрел на закрытый гроб, в котором ее хоронили из-за обезображенного лица. Лица, на которое я так и не смог посмотреть. Я не смог нормально попрощаться с ней, решив оставить в своей памяти живой образ. Дрожащие кадры, как будто снимали на самую старую камеру. Темнота. Комната. Та самая, куда я приводил Тею, когда решил познакомить ее с мамой. Человек, одетый во все черное, стреляет в голову седовласой женщины, которая умиротворенно лежит в своей постели. Выстрел разрывает ее череп, пачкая белоснежную простынь кровью. Моя мать. Последний человек, который по-настоящему был мне дорог. Она знала, что однажды это произойдет. Этот страх преследовал ее еще тогда, когда она лежала в психиатрической лечебнице. Но когда мне удалось перевезти ее в более благоприятные условия, казалось, она идет на поправку. Однако это было лишь временное облегчение. За год мало что изменилось. Единственное, что оставалось неизменным, – это ненависть отца к ней. Удивительно, как можно так относиться к женщине, которая родила тебе ребенка? Для меня – нет. Отец – это не просто жестокий человек, он чудовище, которое не знает, что такое «чувства». Для него они – нелепое явление, которое разрушает судьбы людей. Особенно если эти чувства к женщине. В его словах была доля правды. Если бы у меня не было чувств к ней, ничего бы не произошло. Я бы продолжал быть марионеткой отца, продолжал убивать и причинять боль другим людям. Моя мать так и осталась бы в психушке, а отец продолжал бы ходить на своих двух и вести свой нерушимый бизнес, не замечая, как рушатся жизни вокруг него. Сказать ей за это спасибо? Увольте, она ни за что не услышит от меня этих слов. Более того, она не увидит меня больше никогда. А если и увидит, я сдержу свое обещание: я вырежу ее из своего сердца, как хирург вырезает опухоль, а ее существование сотру с лица Земли. Пусть мне будет плохо, пусть я буду мучиться, виня себя в этом до конца своих дней, но я не позволю ей больше ворваться в мою жизнь и сломать то, что еще позволяет мне стоять на ногах, а не валяться в могиле рядом со своей матерью. Так я думал до сегодняшнего дня. Такая установка горела ярким светом перед моими глазами. Я чувствовал себя непробиваемым, пока не повернулся, чтобы закрыть дверь дома на ключ и уехать как можно дальше от всего этого. Но, как только я становлюсь на порог, яркий свет в моих глазах неожиданно гаснет, замененный ударом такой силы, что я отшатываюсь. Я чувствую физическую боль, которую так желал почувствовать все это время. Когда я поднимаю взгляд, в темноте перед собой вижу разъяренное лицо Доминика Хилла. Неожиданно, не правда ли? Вот я в этот момент тоже прилично так охренел. – Что ты забыл здесь? Пришел поздравить меня с Днем благодарения? – равнодушно спрашиваю я, потирая глаза двумя пальцами, пытаясь собрать мысли в кучу. Но, видно, я зря отвлекся – в мою челюсть прилетает болезненный удар кулаком. – Знаешь, сегодня я не в настроении разговаривать. С тобой – так тем более. – А я и не собираюсь с тобой говорить, – отвечает он, делая шаг в мою сторону. – Я собираюсь выбить из твоей башки всю дурь, которая там сидит и запечатывает твои глаза от истины. – Какой, блять, истины? Ты что, накурился?! – я не сдерживаюсь и отвечаю, перехватив его руку и ударяя кулаком в его лицо. Мне плевать, кто передо мной стоит: ее дядя, ее брат или еще кто-то близкий ей. В этот момент в воздухе витает только ненависть, и мне плевать на все правила и узы. – О, Хантер, я смотрю, твои силы тебя не покинули окончательно, – саркастично произносит он, высмеивая мои удары или, может быть, наоборот, хваля их. – Куда собрался? – Как минимум и максимум, ты – последний человек… хотя нет, предпоследний, которого должно это волновать. – Как минимум и максимум, Хантер, ты мог бы дать Тее объясниться. – Не произноси ее имени, – резко отвечаю, стиснув зубы. – Для меня не существует людей с таким именем. Я равнодушно обхожу его, поправляя на плече дорожную сумку, и направляюсь к своей машине. – Хантер, ты идиот? Ты хоть знаешь, почему она все это время это делала?! – кричит Доминик, пока я укладываю свои вещи в багажник. – Мне плевать, – холодно бросаю я, захлопывая крышку багажника, и иду к водительской двери. Я собираюсь оставить это все позади, уехать в неизвестность, где нет ни ее, ни всего этого бреда, что окружает меня. – Ты сам в это веришь?! – Я уже ни во что и никому не верю, тебе в том числе, – отвечаю, чувствуя лишь сдерживаемую ярость. Глубоко вздохнув, собираюсь, наконец-то, сесть в машину, но то, что он произносит дальше, как метеорит, обрушивается на меня и останавливает любую попытку движения. – Ты знаешь о ее шрамах? – Причем здесь это?! – спрашиваю, едва взглянув на него. – Ублюдок, который это сделал, был другом твоего отца, – произносит он, и это взрывает мою защиту. – Что за бред?! Ты пытаешься выставить ее бедной овечкой? Херово получается. Она пришла сюда, чтобы уничтожить мою семью, и ей удалось это сделать. Поблагодарить забыл, да, каюсь. Надеюсь, она не обидится на меня за это и как-нибудь переживет. – Ты сейчас серьезно?! – его голос становится резким, когда он подходит ко мне. – Очнись, Хантер! – продолжает он, и в его глазах горит нечто, что нельзя игнорировать. – Я готов отрезать свой язык за то, что собираюсь перед тобой открыть ее тайны, но я уже не могу смотреть на нее. На то, как она мучается. На ее страдания! Ей больно, понимаешь? Ей больно внутри! – Дай-ка подумать… мне плевать, – произношу я, хотя в глубине души маленький потухший огонек интереса с каждым его словом разгорается все сильнее. – Да что ж ты такой упертый! Тебе, блять, доказательства нужны?! – А ты можешь их предъявить? – спрашиваю, слегка ухмыльнувшись, зная, что его словам нет ни одного подтверждения. Он молчит. – Есть еще лапша быстрого приготовления, которую ты хочешь повесить на мои уши? Правда, тут уже места почти не осталось, благодаря твоей Тее. – Есть мое слово, – произносит он, и теперь в его голосе слышится решимость. – И твое дело верить мне или нет. Я скажу, а ты сам решай, что с этим делать: валить из города и прятаться от самого себя и своих чувств или поехать к ней и из ее уст услышать подтверждение того, что я скажу. – Ты серьезно думаешь, что я поеду к ней и буду слушать ее ложь? – отвечаю я, чувствуя, как напряжение нарастает. Каждый мускул в моем теле противится этой мысли. – Тебе решать, Хантер, – говорит он печальным голосом, пытаясь поведать мне то, что для меня, кажется, уже не важно. – Один из вас должен сделать первый шаг. И если так пойдет и дальше, то Тея не сможет этого сделать никогда. Я не пытаюсь оправдать ее или вызвать твою жалость к ней. Я говорю как есть. – У тебя пять минут, – говорю, захлопывая дверь и направляясь к крыльцу. – Четыре с половиной, – дополняю, взглянув на наручные часы. – Ты знаешь, чем занимается твой отец? – Приблизительно, – отвечаю, вальяжно устроившись на бетонных плитах и слушая его чушь. – Твой отец уничтожил всю семью Теи. Первое, что он говорит, не сильно впечатляет меня, потому что я знал, что мой отец убирает всех, кто идет против его слова. И то, что он избавился от ее отца – не новость для меня. – Твой отец убил на ее глазах обоих родителей. Сначала застрелил отца, а потом убил ее мать, пока две маленькие девочки смотрели на все это. Это был день рождения Теи. Второе, что он говорит, убирает наигранную ухмылку с моего лица. – Твой отец занимается торговлей детьми. Он перевозил Тею и ее старшую сестру Миду в багажном отсеке самолета со связанными руками и мешками на головах на аукцион, где их продали его дружку – больному на голову насильнику. Третье, что он говорит, побуждает меня сжать кулаки и смотреть на него, не отрываясь. – Этот ублюдок держал связанных девочек в темноте, взаперти. Он насиловал Тею на протяжении месяца, и после каждого раза кромсал ее спину ножом. Четвертое, что он говорит, заставляет меня выпрямиться окончательно и внимательно слушать каждое его слово. – То же самое этот урод делал с ее сестрой. Каждое утро и каждую ночь. По очереди. Сначала Тею, потом Миду. Тее было одиннадцать на тот момент. А ее сестре тринадцать. Все это происходило на глазах друг друга. Пятое, что он говорит, поднимает к моему горлу удушливый ком. – И в последнее утро, когда он должен был трахнуть и убить Тею, он резко передумал, сделав все это с ее сестрой, но вместо привычного пореза на спине, оставил контрольный порез на ее шее. Тея должна была стать следующей. Тея должна была умереть той ночью. И она бы умерла. Умерла от рук того ублюдка. – Кто он? – Этого человека больше нет. Но есть человек похуже него. Твой отец. Он причина всех страданий Теи. Он – тот, кто отнял у нее нормальное детство и семью. Он – тот, кто убил ее, хоть она и жива. Понимаешь? Последняя частичка пазла только что легла на доску моего сломанного сознания. Шрамы на спине и ноге. Удовлетворение от боли. Аэрофобия. Темнота. Резкость в ее характере, юмор, стойкость – защитная реакция от всех, после того, что с ней произошло. «Блять… Идиот». Если все, что рассказывает сейчас Доминик Хилл, – правда, то до меня доходит причина ее поведения в тот день, когда она сбежала от меня. Она боялась, что я могу сделать с ней то же самое. Я повторил кошмар из ее прошлого. Я запер ее в комнате без света и источников связи. Я, блять, окунул ее с головой в тот мрак, в котором она жила. Я вернул ее в те дни. Я, блять… Теперь я чувствую себя не лучше того ублюдка, который делал эти вещи с ней. Какой же я идиот. – Ты прав, год назад Тея пришла в ваш дом не просто так, – говорит он, вырывая меня из размышлений и анализа собственных поступков. – Ты был ее целью. Она должна была сделать все возможное, чтобы твой отец похоронил тебя, – такой была ее цель. Она желала отплатить ему тем же, полагая, что твой отец дорожит тобой. Но произошел сбой. Она влюбилась, – сообщает он, заставляя окоченелый кусок слева в груди до боли сжаться. – Я мог подумать об этом прежде, чем отправить ее к вам. Я мог предотвратить это. Но я – идиот, который решил свалить все на хрупкие плечи девушки, которая яро желала возмездия… своего личного правосудия. Мой взгляд заостряется на его лице. Ни один мускул не дрожит, когда он все это рассказывает. – Ей не удалось этого сделать, – продолжает он, стоя на месте. – Когда ты приходил ко мне год назад, мы договорились, что я отстраню ее от всего, от твоего отца… И я пытался ее убедить, я просил ее не ввязываться, но было уже поздно. Тея утонула в своем желании правосудия, и в тебе… Она любила тебя. Своей странной, больной, ненормальной любовью, но она любила. А если Тея любит, то будет идти против установленных правил. «Любила…» – Я готов был ради ее счастья отказаться от всего, что мы планировали. Для меня стало важным сделать так, чтобы она жила, не думая о прошлом. Я собирался действовать самостоятельно, но эта девчонка… – говорит он, качая головой. – Она не сдалась, она просто взяла маленькую паузу, чтобы вернуть своим мыслям правильное течение… по ее мнению, правильное. Я впитываю каждую букву, каждое слово, каждое предложение и интонацию его голоса. – Когда был жив отец Теи, он работал на твоего отца, – продолжает он, и я вспоминаю то, что рассказывал мне мой отец. Отец Теи был предателем. Но так ли это на самом деле? – Он был внедрен в это дело, чтобы разрушить жизнь нерушимого Джеймса Каттанео, которому ни закон, ни право, ни живые люди не станут помехой в достижении целей. Ее отец нашел нужные доказательства, которые связывали его с людьми, торгующими детьми, как скотом, но, к сожалению, доверил все не тем людям, в следствии чего произошло то, что произошло: его убрали. Но вместе с ним убрали его жену, старшую дочь и Тею… Я вспоминаю кулон Теи. Тот самый, который я вскрыл, нашел флешку, мельком взглянул на содержимое и закрыл. Если бы я, блять, посмотрел все, если бы я проверил все, прежде чем отдать ее своему отцу, все могло бы сложиться иначе. Наша жизнь могла быть другой. С этими доказательствами я мог бы убрать его. Спасти всех. Но я, идиот, поторопился. Я хотел избавить Тею от него, а получилось так, что все испортил, избавив Тею от себя. – Это вторая причина, по которой Тея пришла к вам. Она хотела найти все сама. Найти и пойти против него, даже если бы это стоило ей жизни. Но тут произошла двойная трагедия, и она ушла. Умер Диаз – мой племянник, которому было почти девять лет. И в этот же день умер еще один близкий для нее человек. Я начинаю думать, что он, наконец, произнесет самые ожидаемые слова, которые кружат в моей голове: «Этим человеком буду я». Но… – Ты знал, что у семьи Спенсеров было трое детей? – спрашивает он с неожиданной серьезностью. Я отрицательно качаю головой, не понимая, к чему он клонит. – У Теи и Миды был старший брат, – продолжает он, и в его голосе звучит нотка печали. – К сожалению, он погиб при странных обстоятельствах в автокатастрофе вместе со своей женой всего через несколько дней после смерти родителей Теи и ее продажи. Оказалось, что он на самом деле жив, но эта новость недолго грела сердце Теи. Вскоре он действительно умер – разбился на машине. Парадокс. Второй раз стал роковым. Настоящее имя ее брата – Дион Спенсер, но ты знаешь его как Коннал Хьюз. Шестеренки в голове крутятся в ускоренном режиме, как будто пытаются уложить в порядок мысли, которые обрушились на меня целым потоком. Причина, по которой Коннал, то есть Дион, согласился на все это дело, не заключалась в том, что я его попросил о помощи. Его мотивация была глубже, искренней – он хотел защитить свою сестру от моего отца. И теперь я понимаю, что он доверил ее мне, полагаясь на то, что я смогу оберегать ее, но, черт возьми, я ее потерял. Почему он не сказал мне? Что останавливало его раскрыть мне всю правду? Отец? Или… я? – Я не могу смотреть, как она страдает, Хантер, – его голос звучит гневно и болезненно. – Сначала она страдала из-за твоего отца, а теперь страдает из-за тебя. Она убивает себя. Ты не видел ее уже почти месяц, и то, как она выглядит сейчас, – это пустая безжизненная оболочка. Такую Тею я не видел еще никогда, даже после… – Повтори, как ты назвал меня в самом начале? – прошу, глядя на точку перед собой, которую выбрали мои глаза. – Как? Идиот? – не очень уверенно произносит он. – Еще раз, – еще раз прошу, надеясь, что это поможет мне прийти в себя. – Хантер, она любит тебя. Но из-за случившегося она ни за что не придет к тебе. Она думает, что ты ее ненавидишь. Думает, что она сломала твою жизнь. – Она не делала этого. Я сделал все сам. – Ты так в этом уверен? – Да, – отвечаю, сжимая кулаки из-за злости на самого себя. Да, она обманула меня, но я ведь мог быть внимательнее. – Где она? – спрашиваю, поднимаясь со ступенек, и решаю перечеркнуть все планы на дальнейшее самобичевание. – Нью-Йорк. Вот адрес. – Он протягивает мне лист бумаги. – Дайте друг другу последний шанс, – продолжает он, – и если вы не оправдаете ожидания, то в любой момент сможете отстраниться друг от друга. Но то, что видели все, кто видел вас вместе, – химический взрыв в ваших взглядах. То, что происходит между вами, происходит лишь единожды. По отдельности вы – два тлеющих огня, которые вместе способны устроить катастрофический пожар любви, в хорошем смысле. Пока ты и она дышите, у вас есть шанс на нормальное будущее. У вас есть возможность жить. И каким бы ни было ваше прошлое – оно в прошлом. Впереди только настоящее, которое в ваших руках. В ваших силах построить его, – говорит он, а я вспоминаю, что практически то же самое я говорил Тее. Дослушав его речь, я отхожу к своей машине, открываю дверь и останавливаюсь. Оборачиваюсь к нему вполоборота и говорю: – Спасибо, Доминик. – Я сделал это для нее, Хантер. – Я знаю. За это и благодарю тебя. Сажусь за руль и выезжаю в аэропорт. И все сразу же идет наперекосяк. Я стою в пробке, безумно проклиная себя за избранный маршрут. Затем машину подрезает какой-то ублюдок, и я вонзаю пальцы в руль, стараясь подавить ярость. И прямо за несколько миль до цели у меня начинает гореть чек, осведомляющий о том, что с машиной что-то не так. Подъехав к территории, я останавливаюсь под знаком, запрещающим остановку. Наплевав на все и взглянув на наручные часы, понимаю, что к утру уже могу быть у нее. Зайдя внутрь, я протягиваю паспорт и предвкушаю пятичасовой полет к Тее, но меня ошарашивает девушка: – Извините, но все рейсы до Нью-Йорка задержаны из-за погодных условий. Мысленно посылая все к черту, я собираюсь уже поехать на машине, арендовать вертолет или найти какой-то другой выход из ситуации, но понимаю, что любым другим способом просто потеряю время. – Как долго? – Мы не знаем, сэр, – отвечает она. – Скорее всего, до завтра. – Давайте. – Что? – переспрашивает она, поднимая на меня смущенный взгляд. – Билет до Нью-Йорка за завтрашний день, самый ранний, – отвечаю я, стараясь быть максимально любезным. Она вводит данные в компьютер, поглядывая на меня, а затем говорит: – Какое место предпочитаете? Бизнес-класс или эконом? – Без разницы. – Ваш билет, – спустя время говорит она, протягивая мне билет. – Рейс Лос-Анджелес – Нью-Йорк. Время вылета шесть часов утра. Это все, что я могу вам предложить. Если у вас есть вопросы или нужна помощь, пожалуйста, дайте знать! – Спасибо. Я отправляюсь к своей машине, с каждым шагом все больше ощущая, как нежелание и раздражение проникают в каждую клеточку моего тела. И что я вижу? Рядом с моей машиной стоит офицер в форме, сосредоточенно пишущий что-то на бумажке, подсвечивая ее фонариком. «Сегодня весь день пойдет по одному месту?!» – Сэр… – Он бросает на меня взгляд, удивленно пялясь на лицо, словно не верит своим глазам. – Вот так встреча. – Безумно рад. Что делаешь здесь? – спрашиваю я, ощущая, как злость постепенно переходит в усталый сарказм. – Работаю, как видишь. – И давно ты начал выписывать штрафы, Дерек? – интересуюсь я, кивнув на бумагу в его руках, и возвращаю взгляд к лицу бывшего парня Теи. – И давно ты решил, что я буду разговаривать с ублюдком, который трахал мою девушку? – парирует он, его голос пронизан гневом. Я вскидываю брови, удивленный его вопросительным ответом. – Во-первых, ты первый начал вести диалог, – отвечаю, стараясь сохранить спокойствие. – Во-вторых, тебя так задело это? В-третьих, ты давно проверял голову? По-моему, твою девушку я никогда не трахал, – делаю акцент на местоимении, ведь к его девушке я даже не прикасался. – Она была моей, – произносит он, сжав кулаки; его скулы начинают нервно дергаться, словно я действительно задел его. – Но из-за такого мудака ушла… – Ко мне? – добавляю, ухмыляясь, не в силах сдержать желание поставить его на место. Он делает шаг вперед, вздымает грудь, и его взгляд становится настойчивым, словно пытается прожечь меня насквозь. Затем он, не церемонясь, хватает меня за воротник и гневно пыхтит, раздувая ноздри. – Ты скоро ответишь за все, что сделал, – с угрозой произносит он, смотря в мои глаза, а после брезгливо убирает руки. Я вижу, как он сжимает в руках бумагу, но вместо того чтобы просто отдать мне ее, бросает ее в меня с легким презрительным движением. Положив ее в карман, я разворачиваюсь и сажусь за руль. Заметив, что он наконец-то сваливает с моего пути, я выезжаю. Езжу по городу, считая минуты. Я уверен, что сегодня точно не усну. Надеюсь, мне удастся с ней поговорить и промолчать, когда она захочет мне что-то рассказать. Надеюсь, она вообще захочет видеть меня после всего, что я ей наговорил. *** Увидеть Тею, поговорить с ней, разобраться во всем – для меня в приоритете, но до самолета есть еще больше девяти часов. Поэтому что я делаю? Решаю немного «развлечься». Я выезжаю в то место, где таится намного больше дерьма, чем кто-либо может представить, в том числе и я. Место, которое стало моим наказанием. Место, которое стало «храмом» пыток за непослушание. Все, что важно для отца, находится там. Его тайны, его секреты, которые он прячет под замками. К сожалению, ему не повезло в одном моменте. Я – его сын, верный слуга, который следовал всем его указаниям. Я знаю чуть больше, чем он может себе представить. И он просчитался в одном моменте: я больше никогда не встану на его сторону, зная, что он сделал с Теей и моей матерью. Подъезжаю к старому дому, стоящему в одиночестве на краю цивилизации, тому самому, откуда ни один из «провинившихся» не мог выйти своими ногами, и сижу в машине, изучая его. Старый двухэтажный дом с деревянными дверьми, французскими окнами, которые давно не поддавались мойке; плетеные растения, поднимающиеся из земли прямо к крыше, плотно прилегают к кирпичным стенам здания. Это то место, которое было моим двухнедельным «приютом» в тринадцать лет. Собравшись с мыслями, я подхожу к двери, которая оказывается открытой. «Может, не я один решился покончить со всем?» Бросив взгляд на комнату, которая со стороны выглядит как место преступления: диван с выцветшими пятнами, сломанная техника на потрескавшемся полу, давнишние темные следы на ковре и одинокий торшер, я прохожу дальше. Отворяю комнату, которая находится под сигнализацией, и под громкий писк прохожу внутрь, зная, что меня может вскоре ожидать. Спустившись по скрипучим ступенькам, я останавливаюсь, мгновенно откидываясь назад на одиннадцать лет, в дни, когда мечтал, чтобы моя жизнь как можно скорее оборвалась. *** Темная комната, завуалированная мраком, напоминает ужасную тюрьму. Лунный свет пробивается через дыры в заслонке, едва освещая меня, словно последний луч надежды в бездне отчаяния. Запах плесени впивается в мои легкие, оставляя за собой тяжелое ощущение, как будто я пытаюсь вдохнуть саму тьму, которая меня окружает. Стены такие влажные и холодные, словно они тоже переживают мою боль, и их мрачная гладь напоминает о том, что эта комната – не просто отчужденное место, а настоящая клетка для запертого зверя. Я пытаюсь поднять руки, мечтая вырваться, но что-то тяжелое сковывает мои движения; я не могу выбраться из кошмара, который стал моей реальностью. Железные кандалы стягивают мои запястья, их металлический блеск отражает лунный свет, как напоминание о моей беспомощности. Я пытаюсь в очередной раз, но ничего не выходит. Я опускаю голову вниз, желая помочь себе зубами, но моя слабость становится слишком очевидной, и я не могу этого сделать. Долгое время я нахожусь в таком положении. Мои руки и ноги отказываются подчиняться мне, а разум блуждает во тьме тисков, пытаясь осознать, что вообще происходит. Зачем я здесь? Воспоминания о странном клубе, о том, как отец привел меня сюда, сказав, что это прекрасное место – мой временный дом, убежище. Он сказал, что мне станет легче после того, через что я прошел. И, наверное, тогда мне стало… Но сейчас я чувствую лишь гнетущую тяжесть… «Скоро тебе станет легче…» Эти слова, произнесенные им, теперь смешиваются с холодом стен и глухим звоном кандалов на моих руках и цепи, которая звенит на моей шее. Я опускаю взгляд вниз, пытаясь найти хоть что-то, что может помочь мне выбраться отсюда, но не вижу ничего. Я вглядываюсь в приоткрытую дверь, сквозь которую пробивается лишь темнота, и не вижу ничего, кроме бессмысленного ожидания. – Папа, – слышится мой осипший голос. Я зову человека, который, возможно, когда-то любил меня. – Папа, я хочу домой. Мне здесь плохо. Забери меня отсюда, я больше не буду так себя вести. Каждое слово звучит как крик о помощи, каждый слог наполнен отчаянием, но в качестве ответа выступает лишь зловещая тишина, которая давит на меня, словно камень. Тишина, лишенная любого намека на присутствие здесь людей. Так я провожу время до самого утра. Запястья ужасно ноют, шея затекает от тяжести, нависшей на ней, глаза закрываются, и я уже не понимаю, где сон, а где реальность. Не знаю, каким образом мне удается уснуть. Но просыпаюсь я от настойчивых ударов по ногам, словно кто-то усердно пинает меня, желая как можно скорее привести в чувство. Следом за ударами на мою голову льется что-то холодное, ледяное – вода, возвращающая меня из безмятежности в суровую жизнь, которая досталась мне. Помахав головой, я кое-как нахожу в себе силы повернуться к человеку, который делает это. Он стоит передо мной в черной одежде и вычищенных туфлях, на которые, кажется, даже пыль боится осесть. Поднимая взгляд выше, я понимаю, что это не слендермен из фильмов ужасов, а тот самый человек, которого я считал самым близким и родным. Передо мной стоит мой отец – Джеймс Каттанео. Присев на корточки, он складывает руки на бедрах и смотрит на меня с презрением. – Доброе утро, щенок, – говорит он, плюнув на пол. – Как прошла ночка? Не сильно замерз? Не переживай, скоро станет теплее. Ненадолго, правда. Я смотрю на него с недоумением. Я поражен, каким разным может быть один человек и насколько ошибочным может быть впечатление о нем. Одна личность проявляет ко мне специфическую любовь, выделяя меня на фоне Мэддокса и Тео. Вторая личность жуткая, ужасная, от которой тянет проблеваться. Всего день назад, на мой день рождения, он заставил неизвестную мне женщину доставить мне удовольствие. Она шепнула мне, чтобы я молчал и не двигался, иначе будет плохо обоим, а затем расстегнула ширинку на брюках, достала член и делала такое, что непозволительно делать с мальчиком моего возраста. Это было отвратительно. Я не смог справиться с этим. Она поклонялась мне как божеству, говорила о том, какой я прекрасный, о том, что хочет стать моей рабыней, хочет, чтобы я бил ее за непослушание и наказывал за неправильные движения или невыполнение своего предназначения. Она просила, чтобы я ее ударил за то, что не довела дело до конца. Я не хотел этого. Я желал отказаться. Я кричал и просил отца увезти меня оттуда. Мне не нравилось это. Но, к сожалению, тогда был первый раз, когда я увидел его истинное лицо, которое он прятал за маской «доброго» и «порядочного» «человека». Он смеялся, как псих, как настоящее дикое существо, которое живет по принципу: женщина – падаль, в которую можно только совать член и бить. Когда я намеревался уйти, сбежать, спрятаться, он преградил мне путь, больно ударил по лицу, из-за чего начал кровоточить нос, и сказал одно-единственное слово: «Смотри». После этого он сделал несколько шагов в сторону полуголой девушки, которая сидела на коленях перед диваном, и с размаху влепил ей несколько раз кулаком по лицу, тягал за короткие волосы, ударяя ее носом о пол, и кажется, вырвал темную прядь, которую в последствии заставил съесть. И она сделала это. Ее лицо было изуродовано, все тело было «украшено» множественными синяками и кровью, которая стекала по коже, оставляя следы-напоминания за то, что она не выполнила свой приказ. После этого «представления», он выволок меня из этого места, посадил в машину и привез в этот дом. Он сказал, что это будет приятным дополнением к основному «подарку». И этот подарок оказался моей тюрьмой, где я сижу в одних трусах, с настоящими кандалами на руках и ошейнике, словно я агрессивная собака, которая кидалась на добропорядочных людей, а не его собственный сын. – Ну что ты молчишь? Я вроде бы еще не трогал твой язык, – произносит он задумчиво, склонив голову набок, разглядывая изможденное лицо, на котором запечатлен страх. – Говорить можешь или он отсох у тебя без воды? Так я дам тебе попить, щенок. Я поднимаю на него взгляд, дрожа всем телом, и вижу, что он поднимается на ноги и выходит за дверь. Спустя несколько минут он возвращается. В его руках грязное синее ведро, в котором, кажется, прячется вся грязь этого мира. С тактом, похожим на издевку, он ставит ведро передо мной, расплескивая его содержимое на пол и на меня. – К большому сожалению, воды здесь нет, – вздыхает он, как будто ему искренне жаль. – Есть только это, – он кивает на ведро, и в его тоне слышится удовольствие. – Так что, если сильно захочешь, попьешь и это. Мой взгляд опускается на воду, полную мертвых насекомых: мотыльков, мух и пауков, которые словно танцуют на поверхности. Внутри меня раздается протест – ни за что, ни при каких обстоятельствах я не стану пить оттуда. – Почему я здесь? – вырывается у меня, когда я делаю глоток собственной слюны, с трудом переваривая ее горечь. – О, ты все-таки умеешь лаять, – раздается его насмешливый ответ, и он складывает руки на груди. – А ты сам не знаешь ответ на этот вопрос? Напомнить, что ты вчера сделал? Я смотрю на него с полным непониманием, как будто между нами стоит непреодолимая преграда, а слова с его губ – это просто пара бензиновых капель, поджигающих все вокруг. – Тупая псина, – резко произносит он, ударяя меня тыльной стороной ладони так, что я падаю в сторону, не в состоянии выдержать это. В ушах звенит, а перед глазами плывут черные пятна. – Ты совершил ошибку, сын мой. А каждая ошибка имеет свою цену, – говорит он, его жесты становятся болезненно медленными, как будто он наслаждается моим страданием. – Запомни это раз и навсегда. Ты не просто оступился. Ты пошел против моего слова. А мое слово – закон. Мое слово – залог твоей никчемной жизни. Ты вырос, Хантер. И тебе пора уяснить, что творится в этом мире. Здесь больше нет розовых пони, сказок, мультиков и прочей херни. Здесь есть только жестокость, которой ты обязательно научишься. Я тебя воспитаю так, как мне нужно. Я бросаю взгляд на его лицо, где смешиваются зло и удовлетворение. Он вновь садится передо мной, словно учитель, готовящий своих учеников к бескомпромиссной реальности, и в его глазах проскальзывает блик хищной ярости. – А знаешь, что самое важное? Ты выставил меня слабаком перед женщинами. Гнилыми существами. Перед тупой частью мира, которые имеют право только слушать мужчин и прогибаться под них, – его слова звучат так, как будто он клеймит меня своими же упреками, завершая каждую фразу безжалостной оценкой. – Ни одна женщина, Хантер… ни одна не способна заставить мужчину прогнуться под нее. Уяснил? – А если я не хочу? – еле слышно спрашиваю я. – Ты захочешь, – он улыбается, предвкушая мое согласие, которого не будет. – Я приду к тебе через пару дней. А пока что сиди и думай, чего ты хочешь на самом деле: быть сильным или слабаком, который не может ничего сделать в этой жизни. Слушать меня или быть собой. Но сразу поясню: второй вариант оставит тебя гнить здесь. Он подходит к тумбочке, открывает нижние полки, на которых лежит большое количество разнообразной еды: мясо, овощи, салат, рыба, хлеб. Но они находятся на таком расстоянии от меня, что я ни за что не смогу к ним дотянуться. Он достает булку хлеба и бросает ее рядом с ведром. – Это для того, чтобы ты не сдох к моему возвращению. А это, – он включает на старом телевизоре что-то, – чтобы тебе не было скучно. Я всматриваюсь в экран, где тусклый свет мерцает, создавая комплексы абстрактных форм, которые не могут извлечь меня из этого безумия. И как только на экране загорается видео с черно-белыми кадрами, где хищные птицы клюют живого человека, распятого посреди поля, он говорит: – Чуть не забыл… Я перевожу взгляд на него, надеясь услышать хоть что-то хорошее. —… ссать ты будешь в это же ведро, – уточняет он и, наконец, выходит. Я смотрю на это ведро, испытывая жуткую жажду. Просидев некоторое время в таком положении и слыша звуки человеческих мук, я чувствую себя так, словно схожу с ума. Словно это просто какой-то страшный кошмар, и я никак не могу проснуться. По моему лбу стекают дорожки пота. Жарко. Здесь невыносимо жарко, как будто кто-то на всю мощность включил отопление. Пить. Я ужасно хочу пить. Моя голова идет кругом. Язык прилипает к небу. Слюны не хватает, чтобы справиться с обезвоживанием. Мне плохо. Меня всего трясет. Уши закладывают, но все равно, даже через эту пелену, я слышу крики. Я все слышу и чувствую их боль. Я закрываю глаза, желая абстрагироваться от всего происходящего. Звуки меняются. Новая волна раздирающих ушные перепонки криков. Открываю глаза, вглядываясь в экран. Невыносимо. Я вижу, как мясник в кухонном фартуке разделывает человека по частям, помещая куски мяса в контейнеры для еды. Меня начинает тошнить. Это не фильм. Такое ощущение, что это архив, личная съемка какого-то чудовища. Я не сплю. Проходит первый день. Я уже чувствую опустошение от людских страданий. Я смотрю на все, что происходит на экране: различные виды пыток, драки, насилие, изнасилование. В комнате снова становится жарко. Только когда наступает ночь, жара превращается в отрезвляющий холод, который будоражит мое тело. Дикий контраст температур. Кажется, если так пойдет и дальше, я просто умру здесь. Может, это лучший вариант? Может, мне стоит умереть, чтобы не видеть всего этого? Но что-то неведомое мне, что-то сильное внутри вспыхивает, заставляя меня ползти к этому чертовому ведру, из которого исходит тошнотворная вонь. Я закрываю глаза, опускаю лицо и пью. Делаю жадные глотки, как будто впервые познаю настоящий вкус воды. Она уже не кажется мне такой отвратительной. Она кажется самой вкусной. Первый глоток. Второй. Третий. А потом она возвращается из меня, выплескиваясь рвотой на пол. Меня рвет до жжения и боли в желудке. Я кое-как вытираю губы о плечо и заваливаюсь на бок. Мои глаза прикованы к экрану. Новый день. Новые пытки. Насилие над людьми. Боль. Крики. Истерический смех. Новый день. Новое желание проблеваться от увиденного на экране. Новый день. Я решаю добраться до еды. Но мои попытки заканчиваются тем, что я теряю сознание от того, что ошейник впивается в мою шею, перекрывая кислород, поступающий в мой мозг. Я умер? Было бы хорошо, если так. Но нет… Новый день. Я перестаю что-либо ощущать. Организм настолько слаб, что я уже не различаю, где реальность, а где безумные игры моего разума. Я сплю. Я окунаю ноги в ведро, наслаждаясь тем, как на кожу прилипают мертвые насекомые. Я смотрю на экран. Я с удовольствием ем еду, по которой ползают черви, опарыши и глисты. Я трогаю свой живот, внутри которого распространяются эти сущности. Я закрываю глаза… Я сдаюсь в объятия смерти. Двери открываются, и в комнате появляется он… или не он? В таком состоянии я не могу понять, кто передо мной стоит. Я не соображаю ни черта. Мой взгляд настолько расфокусирован, что я не вижу ничего, кроме обезображенного силуэта. – Фу, ну и вонь здесь, – говорит он, пиная меня ногой. – Как дела? Ты дышишь еще? Я принес тебе еду и чай. Был занят, не мог прийти раньше. Он протягивает мне какую-то посуду, контейнер, тот самый… тот самый, в который складывали мясо на одном из видео… Не хочу… нет. Он требует, чтобы я встал. Он кричит и возмущается, но как бы я ни хотел его послушать, я не могу двигаться. Отец подходит ближе и тянет за цепь, помогая подняться. Одной рукой он держит меня на «поводке», а второй открывает контейнер и засовывает в рот кусок еды. И только когда она попадает на мой язык, я понимаю, что это не мясо, это всего лишь отварная тыква. Я собираюсь ее проглотить, но не могу. Меня начинает тошнить, и он грубо закрывает ладонью мой рот. – Не смей, – приказывает отец, грозно уставившись на меня. – Ты разве еще не понял? Я говорю – ты делаешь. Я киваю, пытаясь наконец-то прогладить этот кусок. С трудом, но мне это удается. – Повтори. – требует он, убирая руку с моего лица. – Я говорю – ты делаешь, – прерывисто повторяю то, что он сказал. За мой ответ в мое лицо прилетает кулак, который мог бы меня убить. – Еще раз, – говорит он, еще более жестким тоном. – Ты говоришь – я… делаю, – произношу то, что он так хочет услышать. – Молодец, – довольно растягивая губы в улыбке, одобряет он. – Запомни это на всю свою жизнь. А теперь, – начинает он, роясь в кармане и бросая в меня темный, поржавевший ключ. – Теперь собирайся, тебе нужно в душ, от тебя так воняет, как будто ты… а да, ты же не мылся уже больше недели… Я должен тебя кое-куда отвезти. – Куда? – еле слышно спрашиваю я, думая, что следующая остановка станет или кладбищем, или могилой где-то в заросшем лесу. – Это мой подарок тебе. И твое проклятье одновременно. Я не хочу больше никаких подарков. Я больше не хочу ничего. – Мне нужно поехать в один город по делам, возьму тебя с собой. Я не готов к этому. Я не хочу… – Я познакомлю тебя кое с кем. С человеком, который бросил тебя. Оставил тебя. Предал. С твоей чертовой матерью, Хантер. Вглядываясь в экран старого телевизора, я желаю разбить его, сломать все вокруг, сжечь дотла все, что напоминает мне о тех днях. Но я понимаю, что пришел сюда совсем не за этим. Сжав руки в кулаки, я прохожу в соседнюю комнату, туда, где располагается главная пыточная: место, где отец моими руками, да что уж там, не он, а я… я творил с людьми, которые совершали ошибки в жизни, такое, что ранее наблюдал, находясь в своем персональном аду. Комната темных тонов, напоминающая старый кабинет, дорогой диван в углу, застеленный прозрачной клеенкой, которая, по мнению отца, защищала высококачественное покрытие от пятен, которые могли бы оставить «лишние» люди. Мраморный стол, вычищенный до блеска, располагается почти в центре; на нем аккуратно расставлены папки с документами, некогда важные файлы и канцелярия. Именно здесь я тогда узнал, что Галатея Спенсер, дочь «предателя», появилась на радарах, и мне предстоит убрать ее. Сделал ли я это? Нет. Хотел ли я этого? Нет. Мог ли я предположить, что наша игра в ненависть зайдет так далеко? Ни в коем случае. Жалею ли я о том, что она появилась в моей жизни? Только о том, что я не встретил ее раньше, не узнал от нее все, что рассказал мне Доминик, и не смог до сих пор избавиться от чудовища в лице моего отца. Я подхожу к сейфу, который находится под столом, и по очень интересному стечению обстоятельств он тоже оказывается открытым. Как будто кто-то специально это сделал. Отлично. Смотрю на код, который кто-то ввел до меня, и слегка удивляюсь выбранным цифрам. Два, шесть, ноль, пять. День, когда я познакомился со своей мамой. День, когда я стал заключенным. Я достаю грамотно оформленные документы на имя Джеймса Каттанео, связанные с компанией, которая теперь ему не принадлежит. Следующий файл – право на торговлю алкоголем на различных территориях. Дальше – договоры на перевозку наркотических веществ. Все это выглядит так, словно кто-то специально собрал целый пакет на моего отца в преступной деятельности. Я листаю дальше, но не нахожу самого главного. Его отношение к торговле детьми. Его отношение к Тее. Мое внимание привлекает шум, и я быстрым шагом направляюсь туда, откуда исходят звуки. На телевизоре воспроизводится видео. Мужчина во всем белом, символизирующий какую-то искаженную чистоту, стоит прямо перед камерой. Он внимательно проверяет, ведется ли запись, а затем неожиданно улыбается, его улыбка кажется слишком широкой, почти зловещей. Я вижу, как он поправляет камеру, чтобы она запечатлела каждый детальный момент, и с этим движением усиливается ощущение, что что-то не так. Я отшатываюсь, пораженный тем, что я вижу. На полу, в углу этой комнаты, сидят две маленькие девочки. Одна из них – с темными волосами, обхватывает себя руками, как будто старается укрыться от происходящего. Она всхлипывает, ее тело дрожит; она покачивается из стороны в сторону, и это движение кажется немым криком о помощи. Мой взгляд падает на вторую девочку… Это… длинные кудрявые волосы неестественно-белого оттенка… Она спокойна. Она сидит прямо, неподвижно, с усталым, но в тоже время ясным взглядом, устремленным в пустоту. В ее глазах нет детской беззащитности – там есть нечто большее. Моя челюсть сжимается вместе с кулаками. Мне становится тошно от самого себя. За то, что я ей наговорил. За то, что я сделал с ней. За то, через что она прошла. За то, что я не выслушал ее. За все… – Ну что, принцесса, поиграем? – внезапно звучит его голос с соблазнительной манерой, которая заставляет меня ощутить прилив гнева и страха от осознания того, что произойдет дальше. Он подходит ко второй девочке, схватив ее за роскошные белые волосы, с силой тянет в центр комнаты. Он бьет ее, заставляя встать на колени перед собой, задирает ее платье, испачканное кровью, а с себя снимает штаны. – Эй, я надеюсь, ты подсунул мне хороший товар. – Он поворачивается к камере, словно смотрит прямо на меня. А дальше он делает с ней то, на что невозможно смотреть, но я смотрю. Я не могу отвести взгляд, хотя все внутри кричит о том, что это зрелище слишком ужасающее. Но я смотрю, не позволяя себе оторваться. Я изучаю каждый кадр, каждое движение маленькой девочки Я вникаю в детали, ловлю мельчайшие нюансы в ее взгляде. Я не моргаю. Я смотрю видео до конца… Первое… Третье… Седьмое… Десятое… Пятнадцатое… Двадцать шестое… Я вижу то, что этот ублюдок снимал для моего отца. Я смотрю на то, как он насиловал Тею и зверски резал ее спину. Я смотрю на то, как разрушалась ее жизнь. Мне становится невыносимо, но это не сравнится с тем, через что прошла она, поэтому я продолжаю смотреть до самого конца. Я чувствую боль Теи, хоть она и не показывает ее этому ублюдку. Я чувствую, ее страх, который она очень хорошо научилась прятать. Я слышу ее стоны, которые будут еще очень долго звучать в моей голове, – от такого невозможно избавиться, такое нельзя забыть. То, через что прошла эта маленькая девочка, не сможет пройти взрослый человек. С каждой секундой, с нарастающим напором, ненависть к моему отцу, которая до этого достигала предела, сейчас выходит за грань. Я знал, что он умственно болен, раз решился делать такое со своим сыном, но то, что он делает подобное, кажется перебором, выходом за все допустимое. Власть, деньги, молодая кровь, ненависть к женщинам, насилие, торговля детьми… Если бы я тогда открыл те файлы, которые нашел… Я слышу шум за своей спиной. Шаги… – Я думал, придет отец. – Прости, но это всего лишь я, – раздается голос позади меня. Но я не успеваю повернуться, чувствую оглушающий удар по голове. Затем слышу лишь отголоски: – Я же говорил, что ты ответишь за все, что сделал. Снова удар, и я отключаюсь.