Глава 22

Глеб

Это один из вечеров, которые я провожу у нашего с Ксюшей дома, надеясь увидеть ее хоть мельком. В квартире находиться невыносимо, там ее нет и все напоминает о ней и моей вине, а здесь есть маломальская иллюзия, что Ксюша рядом. Когда она сидит на своем любимом месте на закрытой лоджии второго этажа, я ясно могу видеть ее через окна. Каждый наклон головы, каждый жест отзывается во мне, откликается болезненным спазмом в сердце. Физически ощущаю, как горят ладони, так я жажду к ней прикоснуться. Нутро лихорадит, я буквально схожу с ума от убийственного понимания, что ничего не могу изменить! Она ясно дала понять, что не подпустит к себе. До этого момента я не побеспокою ее, как бы ни трудно это было…

Самому смешно от того, что дошел до жизни такой, когда преследую собственную жену, как какой-то маньяк, но моя потребность в ней слишком высока.

Тишину салона моей машины прерывает телефонный звонок. Это мама. В последнее время я не хотел с ней общаться после всей той кучи лжи, в которой она меня растила, но сегодня я решаю взять трубку. Уж слишком она настойчива в своих попытках поговорить со мной, а я уже начинаю чувствовать вину за свой игнор, потому что мама – это мама. Будь на ее месте отец, я бы даже не засомневался. В конце концов, он человек, который всю жизнь прожил, плюя на чувства других и думая только о себе любимом. Ну, а мама…

Она далека от идеала. Не только из-за того, что скрывала от меня наличие болезни и делала вид, что моего умершего брата не существовало. Уже в сознательном возрасте я начал понимать, что она на самом деле не менее эгоистична, чем отец, но есть в ней что-то хрупкое, надломанное, что будит во мне желание защитить. Отец же всегда был жестким и довольно безэмоциональным. В подростковом возрасте, когда мы еще не начали снова общаться, я просто мечтал о том, чтобы и мама была хоть немного похожа на него в этом плане, потому что после их развода она просто душила меня вниманием, ведь больше ей не на кого было распыляться, а мужчин она словно возненавидела, не подпуская к себе никого.

Вспоминая, каким было мое детство, я все еще чувствую обиду на нее за то, что был лишь пешкой, благодаря которой она удерживала мужа, но стараюсь задавить эти чувства. Все то чувство вины, которое она заставляла меня испытывать, чтобы добиться желаемого, все упреки в том, что я похож на отца, ее равнодушие в те дни, когда она уходила в себя. Это никогда не пройдет, даже после ее смерти, но факт в том, что мать у меня только одна, и, как бы меня ни возмущало ее отношение к людям, ко мне в частности, я не могу просто выкинуть ее из жизни. Потому что родители – это родители. Какими бы они ни были. И я люблю их. Даже отца, хотя и куда меньше, чем мать, за что он может винить лишь себя.

– Да, мама, – беру трубку впервые за долгое время.

– Глеб, – плаксивым голосом говорит она. – Ну, наконец-то! Ты игнорируешь меня, Глебушка.

– Мне нужно было остыть, – устало вздыхаю я.

Недостаток сна и отдыха в целом сказывается на самочувствии. Голова трещит, в глаза словно насыпали песка, но я не могу заставить себя уехать, не увидев Ксюшу. Разговор с мамой – решение еще одной проблемы. Как только она поймет, что я на нее не злюсь, то тут же перестанет так реагировать и займется своей жизнью.

– Глеб, ты должен понимать, что я действовала так, как считала лучшим для тебя, – заводит свою шарманку мама. – Я ведь хотела оградить тебя от психологической травмы. Прости меня, сынок, если бы я знала, что ты захочешь детей, то призналась бы. Клянусь! Но ты ведь не хотел.

– Не хотел, – признаю очевидное.

Меня сегодня даже не возмущает ее речь в стиле «я старалась для твоего блага». Я уже очень давно смирился и даже не надеюсь, что в этой женщине вдруг проснется сознательность. Она живет в своем удобном мирке, в котором она всегда хорошая, а все остальные плохие.

– Я же не враг тебе, Глеб, – продолжает мама. – Ты мой самый важный человек на свете. Мой ребенок. Я люблю тебя больше, чем себя, и если допускаю иногда ошибки, принимаю неверные решения, то не специально. Ты же меня знаешь. После той психологической травмы, что нанес тебе твой отец, я всегда старалась оберегать тебя.

– Я знаю, мама, – соглашаюсь с ней.

Странным образом, ее голос действует на меня умиротворяюще, несмотря на ту ересь, что она несет. Я продолжаю смотреть в окна Ксюши, надеясь, что она мелькнет хоть разок, и сам не замечаю, как глаза начинают слипаться под треп мамы. В себя меня приводит только ее требовательный тон.

– Ты слышишь?

– Что? – спохватываюсь, отгоняя сон. – Повтори, я прослушал.

– Я говорю, что надо встретиться, – обиженно повторяет мама. – Поужинаем на следующей неделе в моем любимом ресторане. Я знаю, что ты занят, поэтому говорю заранее. Пусть Кристина освободит место в твоем расписании.

– Хорошо, – отвечаю ей, не ставя в известность об увольнении Кристины, что вызовет у нее кучу вопросов. – Мам, мне пора. Я тебе потом позвоню.

– Ладно, занятой мой. Но смотри, не игнорируй меня больше.

– Не буду. Пока.

Кладу трубку и потираю глаза, думая о том, что пора бы домой, когда тишину ночи разрезает громкий вой сирены скорой помощи. В груди все застывает, стоит ей остановиться у нашего дома. Я мигом выхожу из машины, боясь того, что могло случиться с Ксюшей, как прямо рядом со скорой останавливается автомобиль отца Ксюши, из которого они с Аллой выходят чуть ли не на ходу, и бегом устремляются к дому. Я бегу за ними, но стоит Алле меня заметить, как она грубо говорит что-то своему мужу, и тот выходит обратно, резко захлопывая за собой дверь и загораживая ее своим телом.

– Что случилось? Что с Ксюшей? – в панике спрашиваю у него, пытаясь отдышаться.

Сердце колотится от прилива адреналина и дикого страха, как бешеное.

– У нее угроза выкидыша, Глеб, – говорит мой тесть, прожигая меня яростным взглядом. – И последнее, что ей сейчас нужно – стресс, который вызовет твое присутствие. Пожалуйста, будь человеком и уйди. Ей нельзя сейчас переживать еще и из-за тебя. Ксюша не простит тебе, если потеряет этого малыша. Ее, скорее всего, увезут в больницу, и твое присутствие не только ничем не поможет, но еще и усугубит ее состояние. Уходи по-хорошему.

– Я не собираюсь волновать ее! Ксюша моя жена! – не могу сдержать эмоций. – Я нужен ей. Я хочу поддержать ее.

– Не в тех отношениях, в которых вы сейчас находитесь, – жестко отрезвляет меня ее папа. – После каждой встречи с тобой она сама не своя. Дай ей, наконец, хоть немного спокойствия! Ты уже сделал все, что мог.

Его слова тяжелой ношей ложатся на плечи, потому что я понимаю, что он прав. Ксюша так умоляла оставить ее в покое, что новая встреча лишь еще больше разволнует ее, а она и так, наверное, с ума сходит из-за ребенка.

Боже, ребенок! Если с ним что-то случится, Ксюша будет не в себе. Она ведь так одержимо хочет его, что ее даже прогнозы врачей не остановили от идеи родить. Нет, я не могу позволить себе хоть малейший риск.

– Я поеду в больницу за скорой, – твердо говорю тестю. – Ксюша не увидит меня и не узнает, что я рядом, но вы от меня не избавитесь, пока я точно не буду знать, что с ней все в порядке и ей ничего не грозит.

Несколько долгих секунд в меня продолжают метать убивающие взгляды, но в конце концов, лишь махают рукой, мол, черт с тобой.

– Только не попадайся на глаза, – слышу предупреждение, прежде чем обеспокоенный отец скрывается за дверью, оставляя меня стоять на улице.

Ксюша

– Милая, может, это даже к лучшему. В прогрессивных Штатах вообще не сохраняют проблемную беременность. Не кладут на сохранение, а позволяют природе самой распорядиться...

Медленно и заторможенно поворачиваю голову на маму. Расфокусированный взгляд не сразу видит картинку. Белая одиночная палата. Холодильник, телевизор, минеральная вода на тумбочке. Поодаль сидит папа, выглядя потерянным.

– Давай ты поживешь с нами, – подает голос, который с трудом доходит до моего сознания.

– Да-да, конечно, – присоединяется мама, поглаживая меня по руке. – Я тоже хотела это предложить. Завтра уже сможем забрать тебя. Мы за тобой присмотрим...

– Со мной всё в порядке, разве случилось что-то страшное? Я же не инвалид, – говорю и чувствую горечь, отравляющую изнутри и достигающую сердца.

Родители переглядываются и не сговариваясь вздыхают. Вижу, как им трудно подобрать слова. Но я не в силах облегчить им задачу. Они не виноваты, что в жизни их взрослой дочери возник момент, когда им снова приходится позаботиться о ней как о маленьком ребенке. Я не хочу этого, не хочу, чтобы со мной носились как с писаной торбой, говорили на пониженных тонах, боялись затронуть острую тему, осторожничали. Действительно, я не больна, не беспомощна, я могу самостоятельно ходить, есть, обслуживать себя. Нет никакой нужды присматривать за мной.

К тому же их забота не поможет мне справиться с душевной болью. Ничто не поможет. Я потеряла своего малыша. Возможно, мама права. Возможно, природа позаботилась обо всем сама. Уничтожила слабого и нежизнеспособного. Закон выживания видов. Мне не пришлось самой принимать сложное решение о том, чтобы избавиться от плода с патологией.

– Глеб приехал вслед за машиной скорой помощи, – вдруг говорит мама, бросая взгляд в сторону окна. – Он все еще возле больницы.

– Глеб? – вздрагиваю и спрашиваю пересохшими губами. Сердце замедляет темп. – Что он здесь делает? Кто ему позвонил?

– Ксюня, не нервничай, никто в здравом уме не стал бы звонить твоему мужу, он просто оказался возле твоего дома, а когда подъехала скорая, поехал за ней. Я не стала ему ничего объяснять, но думаю...

– Он не уедет, пока ты с ним не поговоришь, – заканчивает фразу папа. – Я уже пытался отправить его домой, но он непрошибаемый.

– Он знает о… – спрашиваю, и отец кивает.

Значит, Глеб в курсе выкидыша.

Мама передергивает плечами.

– Можем вызвать полицию.

– И что мы скажем? – возражает отец. – Что пытаемся прогнать мужа от палаты жены?

– Надо взять судебный запрет на приближение! – продолжает кипятиться мама. – Я позвоню Самсонову...

– Ты уже и так натворила дел, устроив ему темную, Алла, – осекает ее отец, а я перевожу взгляд на маму, но она без смущения вздергивает подбородок.

– Да, я вмешалась. Защищала дочь! Кто меня обвинит?! Это я натравила на Глеба молодчиков, чтобы его избили. У твоей мамы, Ксюня, есть еще связи…

– И нет ума, – злится отец. – Я даже был не в курсе, представляешь, Ксюша? Она провернула это за моей спиной…

В шоке гляжу на мать, не в состоянии поверить и осознать, что она сделала. При этом она даже не видит в этом никакой проблемы и не признает свою вину. Впрочем, это ничего не меняет. Уже ничего не важно.

– Так что? Мне позвонить Самсонову? – спрашивает она прохладно, явно обидевшись на отсутствие моей реакции.

А чего она ждала? Аплодисментов? От избиения Глеба я не получила никакого удовлетворения.

– Мам, не надо, – качаю головой из стороны в сторону, морщась, как от зубной боли. – Он не будет здесь долго. Я думаю, что у него масса дел, на которые он может потратить свое время. Побудет – и уедет. Я не собираюсь с ним разговаривать в любом случае. И вы, пожалуйста, больше не разговаривайте, не тратьте нервы и силы.

– Что ж он никак не отстанет! – бурчит мама, собираясь на выход. – Мы поедем, а ты поспи. Завтра заберем тебя.

– Я поговорю с врачом, чтобы его не пропускали, – обещает папа, целуя меня на прощание в щеку и покидая палату вместе с мамой.

Долго сижу в тишине, прислушиваясь к самой себе. Мне хочется прочувствовать это состояние пустоты в моей утробе, понять, что оно для меня значит. Горе или... Облегчение?

Я хотела этого ребенка, действительно хотела. Но то, что он потенциально болен, что он бы продолжал связывать меня с бывшим мужем, тяготило. Это была ситуация без выбора. Где мои индивидуальные решения не смогли бы ни на что влиять. Я бы не бросила этого малыша, каким бы он ни оказался, сделала бы все от меня зависящее, чтобы он был здоров и счастлив. Однако, в глубине души я знаю, что я так сильно упиралась, чтобы оставить этого ребенка, не только из любви к нему. Я хотела защитить свое право решать что-то важное, которое Глеб у меня отобрал.

Аккуратно встаю с постели, боясь потревожить внутренние органы, но со мной всё в порядке. Наверное, действуют обезболивающие. Я ничего не чувствую, лишь слегка потягивает низ живота, а еще кружится голова – скорее всего, от потери крови.

Но я восстановлюсь, так сказал врач. Я смогу снова иметь детей. Со мной все будет в порядке. Пусть даже сейчас душу рвет в клочья, но у меня даже слез нет, я просто одеревенела. А может, до меня просто еще не дошел ужас ситуации. Кто знает, может быть, меня ждет отсроченный эффект...

Сейчас я просто подхожу к окну. Вглядываюсь в темноту, замечаю на парковке знакомый автомобиль. В салоне горит свет, а на водительском сиденье я вижу Глеба. Он работает на ноутбуке и пока не замечает, что я за ним слежу. Моя ладонь отчего-то ложится на стекло, к горлу подступает ком…

Между нами гораздо больше, чем прозрачное стекло и расстояние. Между нами навсегда пролегло его предательство.

«Почему, Глеб? Почему ты так легко разрушил нашу семью? Почему ты пошел на это? Ты для меня был всем, а я для тебя лишь одной из...

Даже работа зачастую была важнее меня. Мы не выдержали самого первого испытания. Наш брак оказался таким хрупким. Первая трудность – и мы проиграли. А ты... Ты тоже не справился, выбрал агрессию и нападение, вместо того чтобы попробовать решить эту проблему вместе. Мы же были так счастливы, все эти годы даже никогда не ругались серьезно. Я думала, что знаю тебя до самой мельчайшей черточки. А теперь мне кажется, что я не знала тебя вовсе».

Я долго стою на месте, и наконец, Глеб откладывает ноутбук и выходит из машины. Мне бы сразу отойти от окна, но я почему-то стою и продолжаю на него смотреть. Сердце, покрытое коркой льда, еще больше ею обрастает, становится настоящим айсбергом.

Мне кажется, я больше не способна страдать и плакать из-за этого человека. На смену горю приходит безразличие, атрофированность всех чувств, их смерть. Если долго бить по одному месту, в конце концов наступает шок, и ты перестаешь чувствовать боль.

Я отхожу от кровати и беру телефон. Захожу в черный список и нахожу там номер телефона Глеба. Когда я возвращаюсь к окну, он продолжает стоять на месте, а потом отвечает на мой звонок, с удивлением глядя на меня.

– Ксюша, пусти меня в палату, – слышу его умоляющий голос и вижу, как шевелятся губы. – Нам надо поговорить.

– Нам не надо, – тихо усмехаюсь. – Нас больше нет. Не о чем разговаривать, Глеб. Нас больше ничего не связывает. Ты теперь свободен и можешь отправляться куда угодно. Я так понимаю, таких мест много. Иди к своему ребенку.

– В тебе говорит обида. И я виноват, очень виноват, но я хочу искупить свою вину, все тебе объяснить, начать все сначала. Хочу, чтобы ты поняла, почему я скрывал их...

– И почему же? Что нового ты скажешь? – вздыхаю. – Чем сможешь оправдать свою трусость?

Вижу, как его ладонь сжимает пластик. Что, Глеб, трудно смотреть правде в глаза?

– Можешь называть это трусостью. Я боялся тебя потерять, прекрасно зная, как ты отреагируешь. Я хотел разобраться с этой проблемой!

– Ребенок – это не проблема, Глеб, когда ты это поймешь?

– Черт, я не то хотел сказать!

– Ты снова злишься, – указываю ему на очевидное. – Сколько времени пройдет, прежде чем ты снова начнешь называть меня истеричкой, когда я буду предъявлять тебе оправданные претензии? Мы это все уже проходили.

– Все будет не так, – горячо убеждает меня, а я должна хотя бы нервничать, но во мне больше нет чувств. Ничего нет.

Лишь пустота. Тлен. Наша любовь умерла. Почему Глеб этого не видит? Что он пытается мне доказать?

На время отключаюсь и даже не слушаю его слова, он говорит быстро-быстро, горячась, размахивая руками. Напоминает мне меня, когда я пыталась добиться от него эмоций. Мы поменялись ролями. Тогда он только обвинял, упрекал и нападал. Но я вместо агрессии предпочитаю спокойное равнодушие.

– ...ты сейчас не в себе, – доносятся до меня обрывки фраз. – Ты успокоишься, и мы поговорим.

– Ты не представляешь, насколько я в себе, Глеб. Насколько я четко вижу себя и свое будущее. И тебя в нем нет. Мне не нужен человек, с которым у нас разные жизненные принципы. Который предал меня так, как это сделал ты. И даже не понял, какую сильную боль причинил...

– Я понял, Ксюша, дай нам справиться с этой болью вместе, дай мне доказать, что я раскаиваюсь, – говорит еле слышно, голос прерывается, я вижу, как ему больно, но не испытываю даже удовлетворения и злорадства. Ничего.

И это так сильно меня пугает. Ощущение, будто моя душа убита и осталась только пустая оболочка. Она не может чувствовать и любить. И страшно от того, что этот человек, который довел меня до такого состояния, находится рядом и пытается добраться до меня.

– Уходи, уходи, Глеб, и не возвращайся, никогда! Забудь мой адрес и номер телефона. Не пытайся подобраться ко мне через своих знакомых или моих родных. Ты сказал и сделал слишком много, чтобы иметь право хотя бы разговаривать со мной.

– Я подожду, пока ты остынешь, – снова заводит свою песню, но я не позволяю ему продолжить:

– Если я узнаю, что ты пытаешься подобраться ко мне, я просто уеду в другую страну. Благодаря тебе я знаю, что это очень просто сделать. Но я надеюсь, что у тебя хватит совести не портить мою жизнь. Дай мне жить спокойно. Ты обязан мне, Глеб. Больше нас ничего не связывает.

– Но я люблю тебя, Ксюша, – говорит с надрывом. – Что мне делать с этим? Я не смогу жить без тебя!

– Ты преувеличиваешь мою важность для тебя. Тебе нравилась удобная Ксюша, красивая картинка, которая радовала глаз дома и согревала тело. А теперь я другая. С запросами, с мечтой родить ребенка. Создать семью. А ты не хотел нашего ребенка, да и семья у тебя уже есть. Разве ты не рад теперь, что одной проблемой меньше?

– Не говори глупости, я не рад... Я готов создать семью с тобой.

– Не нужно подвигов, Глеб, со мной всё в порядке. Видишь, стою, разговариваю с тобой. Я жива и здорова.

– Ксюша, не притворяйся, я знаю, что тебе плохо, знаю, что я нужен тебе. Мы все исправим...

– Нет...

– Начнем все сначала...

– Нет, Глеб, прекрати! – ударяю по стеклу.

Дребезжание разносится вокруг, проникает в трубку и эхом возвращается ко мне. Знаю, что Глеб тоже слышит и видит, что я сделала. Он замирает, стиснув челюсти. Смотрит долго-долго, пауза затягивается, секунды перетекают в минуты, пока я безжалостно не рву этот молчаливый крик о прощении последними словами:

– Я не хочу больше ничего от тебя. Ты мне не нужен. Любовь прошла, понимаешь? Ее больше нет.

А потом просто нажимаю на «отбой», отходя от окна. Перед глазами все еще стоит Глеб, его окаменевшая поза, неверие в глазах, смешанное с надеждой. Но я сотру его. Из глаз, из сердца, из жизни. Сотру так, будто и не было. Потому в моей новой жизни ему нет места.