Глава 23
Анна никогда не любила людей.
И отец не любил.
Она это знала совершенно точно. Память сохранила и язвительные его высказывания о глупости пациентов, и нетерпимость к чужим грехам, которую теперь Анна вполне себе понимала, хотя и не разделяла. Но дело не в том.
Анна не любила людей.
Мирилась с чужим присутствием, отделяя себя от прочих, и люди, словно чувствуя эту незримую границу, редко решались нарушать ее. Они держались в стороне, даже когда граница существовала лишь в воображении Анны. Должно быть поэтому и не появилось у нее подруг, таких, чтобы сердечных, чтобы доверить им и тайны, и надежды… впрочем, и тайн-то особых не было.
А надежды…
Надежда одна, но такая, в которую самой-то поверить боязно.
Анна вздохнула. Коснулась пальцами губ, убеждаясь, что не стали они менее обветренными. Люди… люди были где-то вовне. Раньше. А теперь, выходит, они желают убить Анну?
Или нет, не ее, но Глеба.
Он спокоен. Притворяется, конечно. Как можно вовсе оставаться спокойным, если тебя хотят убить? И ведь… придут. Соберутся толпою. Сколько в городке живет? Пять тысяч человек? Десять? Двадцать? Прежде этот вопрос Анну не занимал совершенно, сколько бы ни было, лишь бы не беспокоили… побеспокоят.
И что делать?
Бежать.
Что-то внутри Анны сжималось, нашептывая, что в подобном бегстве не будет ничего позорного, что, напротив, одно – единственный разумный выход, и не след от него отказываться.
Ограда?
Остановит. Одного. Двоих. А если придет сотня?
Или две?
Что им та ограда… или вот тысяча… справятся ли мастера с тысячей разъяренных горожан? И как они справляться станут? Не уговорами же. Выпустят тьму? Поднимут тварей, про которых и сказочники-то шепотом говорят? И… и кровь прольется.
Много-много крови.
Анна обняла себя.
– А полиция? – спросила она не столько у Глеба, сколько у пустоты. Вот же, лето скоро, того и гляди городок наполнится незнакомым людом, на улицах станет тесно и пестро, шумно. Летом Анна предпочитала не выходить из дому.
И осенью.
И зимой.
И может, не зря.
– Полагаю, вмешиваться не рискнут. Но все же… – Глеб поднес ее ладонь к губам. – Замерзла?
– Это от нервов. Всегда пальцы коченели.
А дыхание у него горячее. И Анна оживает. Успокаивается разом. Она не желает кровопролития, но Глеб прав в том, что лучше остаться.
Ей так придется.
А дети…
Под домом подвалы. Здесь во всех старых домах есть глубокие подвалы, в них и пожар пересидеть можно. В доме относительно безопасно, а вот за домом… скажем, отправить детей в Петергоф, а там… там сложнее их удержать.
Пропадет кто…
…или если все? Если, скажем, кто-то, желающий убрать Глеба подальше от города, от самой Анны… это ведь проще всего, верно? Забрать детей… он не усидит, бросится искать…
– Я не думаю, что и вправду дело до погрома дойдет, – Глеб старался говорить уверенно, и Анна была благодарна ему за это. – Сама посуди, хорош курорт, на котором погромы устраивают. Это не выгодно. Выпроводить нас нужно, а вот убивать… убивать ни к чему. Тем более, его высочество приехать должны.
– Зачем?
– На бал.
– А он часто…
– Редко.
– Тогда почему?
И откуда у Анны эта безумная уверенность, что визит Его высочества связан с нею самой? Она стиснула очередной стеклянный камень с запечатанной в нем кровью. Горячий.
Что он должен подсказать?
Кому?
Скоро уже… ей обещали, что осталось немного, но хватит ли у Анны сил дождаться?
Земляной раскладывал жуков.
Он доставал их из бархатных гнезд щипцами, аккуратно выкладывал на стол, раздвигал натертые до блеска надкрылья, бережно касался каменного брюшка, активируя кристалл.
– Всего пять. Больше, извини, не успел…
Жуки оживали не сразу.
Несколько мгновений они просто лежали, будто и вправду неживые. Впрочем, в полной мере живыми их назвать было нельзя.
– И что это? – Глеб присел на корточки, благоразумно выставив между тварью, которая вяло шевелила золочеными усами, и собой щит. Тварь медленно двинула узорчатою лапой.
Поднялась.
– Это жук.
– Я вижу.
Второй.
И третий легли рядом. Отличались они лишь цветом эмали на лапках.
Первый поднялся, закружил, уперся в щит. Усы его мелко завибрировали. Выглядел жук донельзя возмущенным.
– Нам ведь кровь нужна? – Земляной пребывал в том меланхоличном настроении, которое свидетельствовало, что голову его посетила очередная, вполне вероятно, гениальная мысль. – Вот и добудут. Твоя задача – поставить их на ауру объекта. Дальше закрепятся. Сядут где-нибудь на шею… незаметно.
Для голема, конечно, жук выглядел вполне компактным, но Глеб вполне резонно сомневался, что кто-то не обратит внимания на золоченую тварь размером с грецкий орех, буде она приземлится на шею.
– Рассеивающий внимание полог. И локальная анестезия… в общем, в теории заметить не должны.
– А на практике?
– Они достаточно верткие и крепкие, чтобы выдержать удар… и вообще, не проверим, не узнаем. Или у тебя другая идея?
Других идей не было.
– Смотри, берешь, – Земляной подхватил ожившего жука под брюшко, – сжимаешь вот так…
…беспокойство усиливалось.
Бал.
Какой бал?
Куда ей на бал? АННА помнила те балы в Петергофе, присутствовать на которых она была обязана. И самый первый, к которому готовилась, втайне ожидая чуда.
Наивная.
Дорогое платье. Тогда оно казалось неоправданно дорогим. И комплект, взятый Никанором на время. Анна еще дико боялась, что с этим комплектом что-то случится, и тогда…
…она помнила лестницу, казавшуюся бесконечно.
Свет.
Огромную залу с сияющим паркетом. Множество людей, которые Анну видели, но не считали ее хоть сколько бы достойной своего внимания.
Собственную растерянность.
Никанора, который нырнул в это человеческое море, потому что его вело дело, а дело требовало действий, и Анна осталась одна. Она улыбалась. Так старательно улыбалась, что вскоре стала ненавистна самой себе, и еще лицо заболело от этой улыбки.
Она кивала кому-то.
Приседала неловко, вспоминая, чему ее учили на курсах. И все одно оставалась одна. Ее огибали, делая вид, будто не замечают, будто вовсе не видят, будто ее, Анны, даже не существует.
Алое платье льнуло к коже.
Утешало?
Ледяной шелк. И Анна ловит его пальцами, расправляя складки, которые возникают в другом месте. Платье больше не кажется столь уж удачным выбором. Напротив, оно будто подчеркивает неестественную Анны худобу.
А ожерелье глядится ошейником.
Безумно дорогим, словно вырезанным из цельного камня, но все же…
Успокоиться.
Волосы уложить. Надо было бы вызвать куафера, но… нет, Анна и сама справится. Толика ароматного воска. И мятное масло на виски, чтобы избавить себя от излишнего беспокойства.
Парные браслеты.
Тяжелые.
Камни в искусственном свете глядятся куда более темными, кровяными.
Анна ощутила за спиной движение и сказала:
– Я не уверена, что хочу туда идти.
– Я уверен, что не хочу, чтобы ты туда шла, – на Глебе черный костюм, и в этом Анне видится некая неуместная траурность.
По ком?
Нет, прочь из головы.
– Но нужно, да?
– Если не хочешь, то нет. Я скажу, что ты приболела.
– Боюсь, – Анне удалось улыбнуться, – тогда Дед лично явится меня лечить.
…а мертвую поднимет, потому что…
Вздох.
И притворное:
– Ты же будешь рядом?
– Буду, – обещает Глеб.
– Значит, все у нас… все ведь получится? Как надо получится…
…будет долгая ночь. И поцелуй на рассвете, всенепременно чудотворный, потому что сказочным поцелуям не положено быть иными. Проклятье спадет.
Анна превратится…
…в кого?
Какая разница, лишь бы не в тыкву.
Она обернулась, бросив последний взгляд в зеркало. Вздохнула вновь, на сей раз вздох получился весьма жалобным, и сказала:
– Идем… а то ж без нас начнут, неудобно получится.
Земляной вырядился в зеленое.
И цвет выбрал, что характерно, яркий, почти ядовитый.
Розовая рубашка.
Галстук, завязанный небрежным узлом. И толстая золотая цепь поверх пиджака. На цепи крупной бляхой болтался орден. Второй примостился на плече и гляделся столь же нелепо, сколь и узорчатая тросточка, на которую Земляной опирался.
– Выглядишь шутом, – счел нужным заметить Глеб.
– Я уже обратил внимание вашего компаньона, что внешний вид его несколько более эпатажен, чем это может быть оправдано ситуацией.
– Иди на хрен, – Земляной поправил цепь, которая норовила съехать на одно плечо. Должно быть оттого, что это плечо было несколько ниже второго.
Даниловский не обиделся, лишь укоризненно покачал головой. А Дед ответил:
– Чем бы дитя не тешилось…
– Я не дитя, – Алексашка оттопырил губу, играя обиду. – Я почетный орденоносец, надежда империи о опора трона…
Анна с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.
Опора…
– Веселитесь? – Елена спускалась по лестнице, шла она медленно, и в этой медлительности Анне виделась игра, как и во всем остальном.
Темное платье простого строгого кроя, которое нисколько не спасал белый кружевной воротничок. Напротив, он будто бы подчеркивал и какой-то унылый мутный цвет – и не черный, и не коричневый, бурый, что болотная вода, и бледность Елены. Четки оплели ее запястья, связали пальцы, повисли, прячась в складках длинной, в пол, юбки.
– Что ж… – бледные щеки.
И бледные же губы. Слишком бледные, чтобы поверить. Им и теням под глазами. Волосы зачесаны гладко, но в них прячутся белые жемчужины булавочных головок.
– В веселье нет греха…
– А в чем есть? – Земляной дернул цепь, и показалось, он готов сорвать ее, сбросить, избавляясь и от тяжести золота, и от ордена, и от высокого звания чьей-то там опоры.
– Вы знаете, – шепотом произнесла Елена. – Но я буду молиться за ваши души… Господь любит всех своих детей.
Даниловский почему-то смутился.
Анне казалось, что мужчина этот вовсе не способен испытывать обыкновенные человеческие чувства, а он, надо же, смутился.
Отвернулся.
Отступил как-то чересчур уж поспешно, будто желая скрыться в тени.
– И он готов принять любого в свои объятья, – продолжила Елена, повернувшись боком. Она не смотрела ни на кого, и все же…
Анна взяла мужа под руку.
Ей можно.
В конце концов, у нее вон и кольцо имеется подтверждением серьезности намерений.
– Главное, покаяться…
– Шла бы ты к себе, – проворчал Земляной, сбив с лацкана невидимую пылинку. – И там молись, если уж так охота…
– Я буду молиться, – Елена сцепила руки и, подняв, поднесла к губам. Она коснулась распятья осторожно, бережно даже. – Что еще остается бедной вдове, которую заперли в этом чудовищном доме?
– Не знаю, – Земляной пританцовывал. – Можешь, носки заштопать. Или там пыль протереть. Салфетки опять же…
А вот теперь Елена разозлилась. Ярость вспыхнула в глазах. И угасла. Спряталась.
Слишком уж быстро спряталась.
Стало быть… нельзя относиться к людям предвзято, но что-то Анне подсказывало, что Елене не впервой играть с чувствами.
– …помнится, моя бабушка… она салфетки очень вязать любила. Сядет и ковыряется, ковыряется. Говорила, что очень успокаивает. Главное было под руку не лезть, а то если сбивалась, могла и крючком запустить… так что салфетки очень рекомендую.
Красные пятна на щеках проступили и сквозь слой пудры.
Елена развернулась.
– Зачем ты так? – тихо произнес Глеб, провожая сестру взглядом. Его Анне было жаль. Немного. И себя тоже, потому как подсказывало что-то, что избавиться от Елены, ее участия в жизни брата, будет не так уж просто. А терпеть рядом ядовитую женщину – куда уж там безобидным растениям, – она не собиралась.
– А зачем ты позволяешь ей садиться себе на шею? Еще и одеялко подстелить готов, чтоб сиделось удобней… что? Думаешь, я не знаю, сколько ты за последнюю неделю чеков выписал? Кстати, не задавался вопросом, куда они уходят?
– Это мои деньги.
– Твои, – легко согласился Земляной. – А будет мало, я и своих отсыплю… только ей всегда будет мало. Я эту породу знаю. Играет в несчастную вдовушку, чтоб пожальче было, а на деле… Глеб, мне иногда охота взять чего потяжелей да тебе по макушке хряснуть. Глядишь, мозги и встанут на место. Скажи, деда?
– Не встанут, – Дед облачился в черное.
Черное тоже бывает разным. Глубокий, тяжелый цвет, который казался неоднородным. То проступал вдруг зеленью, то сменялась та оттенками лилового, чтобы исчезнуть вовсе.
Будто сама тьма…
– У тебя ж не встали, хотя головушке твоей доставалось изрядно. И большею частью по собственной дури. Что до девицы этой, то, послушай совета, Глебушка, отправь ты ее.
– Куда?
– Не важно, лишь бы подальше. Определи содержание. А главное, завещание составь, чтоб честь по чести, и доведи до нее, что в случае смертушки твоей содержание это урезано будет…
– Вы что…
Анна погладила мужа по руке, успокаивая.
Не согласится.
Не позволит ни отослать, ни откупиться, пытаясь загладить ту свою, призрачную вину. И хуже всего, что Елена это прекрасно понимает.
– Ничего, – дед оперся на трость, которая выглядела вызывающе обыкновенной, такая больше крестьянину подойдет, нежели князю. – После поговорим, авось и услышишь… нехорошо опаздывать. А вот зверя твоего, девонька, оставить придется.
– Нет, – ответил Глеб. – Без защиты…
– Сам понимаешь, протокол… все ж Его императорское Высочество прибывают, так что со зверем нас и на порог не пустят. Ее не пустят, потому как правила – они на то и правила, чтоб блюсти.
Анна коснулась теплой чешуи. Оставить Аргуса?
Пойти одной?
Нет, нет и нет… она согласилась, да, но… не на то, чтобы одной.
– Не спорьте, – Дед переложил трость в левую руку. – А ты, зверюга, домой иди… и сиди там тихонько.
Аргус зевнул и отвернулся.
Взглянул на Анну, ожидая подтверждения. И все на нее смотрели. Тоже ожидая? Наверное, она могла бы отказаться, отступить, заявить, что не знала… не хочет… и вообще ей дурно. Но… Анна коснулась теплой чешуи и сказала:
– Иди домой. Я… как-нибудь справлюсь.
– Мы, – поправил Глеб хмуро. – Мы справимся.