Глава 24

Дорогу Анна запомнила плохо.

Ей вдруг сделалось дурно, а нюхательные соли она оставила дома. И даже не помнила, где именно, потому как прежде не случалось в них нужды. Они и вовсе оказались в ее шкатулке случайно, присланные в подарок. Вот и…

Дурнота наползала.

И экипаж вдруг показался тесным, а еще донельзя громким. Сквозь тонкие стены его приникал каждый звук.

– На от, глотни, – в руки сунули флягу. – И не стоит переживать. Я тебя не дам в обиду. Никто не даст.

Никто.

Слишком уж… никто и никогда… горькие травы, и горечь помогает. Да и дорога вдруг заканчивается.

Здание городской ратуши сияет. Оно будто пламенем объято, только розовым, зефирным и нестрашным. Еще золотым. Или вот голубым. Сотни шелковых фонариков меняли оттенки огня, пуская волну за волной.

– Позерство, – пробурчал Дед.

Белые розы.

Розовые эустомы того невероятного оттенка, который появляется только после воздействия. Золотая пыль на лепестках. Полузабытое ощущение сказки.

Распорядитель, встретивший гостей поклоном. И шелковые маски данью традиции. Зачем они нужны? Маски полупрозрачны, и рисунок на них меняется, то бабочки порхают, то…

Ткань вдруг становится зеркальной, и Анна видит себя.

А Глеб? Он тоже отражается?

– Ты красива, – повторяет он.

Да.

И нет.

И ложь, Анна знает, что ложь, но как же хочется в нее верить. Музыка. Она тоже доносится будто бы отовсюду, поддерживая иллюзию сказочного сада, который раскинулся в бальной зале.

Паркет.

Трава у колонн. И сами они вдруг превращаются в дерева с плотной тяжелой корой, которая Анне напоминает чешую. Перекрученные стволы устремляются ввысь, чтобы там, у самого потолка, выпустить змеевидные ветви. А те переплетаются друг с другом. И в ветвях вновь же сияют огни.

Звенят позолотой искусственные листья…

– А ничего размах, – Земляной поднял бокал с ближайшего подноса, понюхал и вернул. – У кого ж тут фантазия разыгралась?

Анна не знала.

И знать не хотела. Она… она вдруг словно потерялась в этом лесу, которого не существовало. Она не чувствовала отклика ни от деревьев, ни от травы, разве что цветы, пока еще живые, но запечатанные магией, готовы были отозваться, но… нет.

– Все хорошо? – Глеб был рядом.

И он не уйдет.

Не бросит.

– Все хорошо, – она отозвалась и улыбнулась, и зеркало его маски отразило улыбку Анны, исказив ее, превратив в мучительную гримасу.

– Ты устала?

– Нет.

– Потанцуем?

– Я не умею… то есть… нас учили, но это было так давно.

– Время не имеет значения, – протянутая рука. И белая перчатка. Приглашение, от которого следовало бы отказаться, потому что Анна прекрасно понимает, насколько плохо она танцует.

Курсы… да, танцу там уделяли внимание. Примерно такое же, как и правилам ведения домовых книг. Или чистке столового серебра. Умению рассаживать гостей… эта наука и тогда Анне не давалась.

…сказочные девы порхали над полом. Они гляделись настолько легкими, невесомыми даже… магия?

Их учили с юных лет.

Анна же…

– Просто поверь мне, – Глеб не собирался отступать.

– А трость?

– Трость вальсу не помеха.

Наверное.

И да.

И нет.

– Слушай музыку, – он держал крепко и в то же время мягко, а тьма, та самая, которой боялись люди, окружила Анну невидимым коконом, нашептывая, что верить можно. И нужно. И что нет Анне дела до остальных, быть не может. Что они?

Кто они?

Есть лишь она. И вот Глеб. И музыка. И еще светлячки, которые на тонких нитях спускались с потолка. Нити почти не видны, и кажется, что капли света просто парят в воздухе.

Анне надо успокоиться.

Расслабиться.

И поверить прежде всего самой себе. Тело ее помнит, прекрасно помнит. И оказывается, нет нужды считать про себя, молясь, чтобы не сбиться со счета. И оказывается, что в зеркале маски отражается не только Анна, но и сказочный мир вокруг. Мир, в котором не осталось никого, кроме нее и Глеба.

Разве возможно такое?

Или…

…возможно.

– Мне нравится смотреть на тебя. Даже в маске, – Глеб касается маски кончиками пальцев. – Тебе идут ромашки.

– Ромашки? А у тебя зеркало.

– Я не совсем уверен, что это именно ромашки. Может, что-то другое, но цветы. А зеркало – это полезно.

Он не позволяет Анне упасть. Он кружит, и голова Анны тоже кружится. И она готова поверить сказке, когда музыка вдруг смолкает.

– Устала? – Глеб не собирается отпускать ее.

Ни сейчас. Ни потом.

И дело даже не в нем, дело во тьме, которая привыкла к Анне. И в самой Анне, которая привыкла к его тьме. И в том, что им всем поодиночке не выжить.

Никак.

Это ли любовь?

Или… что-то другое? Куда как более важное?

– Немного, – теперь улыбаться легко, и зеркало это замечает. Оно запоминает отражение Анны, и удерживает его, будто играясь. Здесь все – большая игра.

– Идем, я тебя спрячу… и мне придется…

…отойти.

– Ненадолго, – обещает Глеб. И Анна видит за маской чувство вины, которое теперь не понятно. Она, в конце концов, не маленькая.

Не заблудится.

Постарается, во всяком случае, не заблудиться.

Глеб и вправду ее спрятал. Длинные плети искусственного плюща скрывали небольшую нишу, о существовании которой человек посторонний вряд ли догадался бы.

– Пить хочешь?

– Нет. Я хочу, чтобы ты не уходил.

– Тогда я останусь.

– А дело? – Анне непривычно капризничать, но все же хочется, невероятно хочется взять его за руку и потребовать, чтобы он не уходил.

Ни сейчас.

Ни потом.

Она ведь имеет право. И не желает оставаться одна. Ей страшно, в конце-то концов!

– Справятся.

Это ложь.

И зеркало рябит. Интересно, что за заклятье на нем поставили? Анна изучит маску. Как-нибудь потом, если им позволят оставить. А если нет… ведь можно просто взять, спрятать, скажем, в клатч. Как-то нехорошо графине красть карнавальные маски, но если очень хочется, то, быть может, можно?

– Нет, – она все же находит в себе силы отпустить его. – Не справятся. И ты это знаешь. И я знаю.

До чего бессмысленное благородство.

И Анна жалеет о нем тотчас.

– Иди.

Глеб отступает.

– Иди уже. Я… здесь тебя подожду.

Он все еще сомневается, и эти сомнения, что уж говорить, приятны. Но… он тоже знает, что такое долг. И понимает, что Алексашки не хватит на всех.

Сколько времени займет ожидание?

Она готова.

Она… потерпит. Анна ведь на самом деле прекрасно умеет две вещи: терпеть и ждать. А потому она просто посидит, разглядывая нити плюща. И просто представит, что на самом деле она не прячется, а играет. Как в детстве. И что из того, что сама Анна давно уже взрослая? Взрослые тоже любят играть.

К примеру, в прятки.

Она закрыла глаза.

И наверное, задремала, хотя спать на балу… и очнулась уже от холода: камень и шелк не самое лучшее сочетание. А еще рядом были люди.

Близко.

За стеной из плюща.

Вздох. И снова… и такой характерный, протяжный стон.

– Не спеши, – лихорадочный шепот, который кажется знакомым. И сердце обмирает. – Нас могут увидеть…

– Плевать.

Смешок.

И вновь вздох. Возня какая-то. И щеки Анны полыхают, а еще ей дико страшно, что кто-то из тех двоих, устроившихся рядом, вдруг поймет, что они не одни, что… получается, Анна подслушивает?

Подсматривает?

Она прижалась к стене, которая показалась ледяной, и поднесла к губам руки, подула. Пальцы, кажется, вовсе потеряли чувствительность. Сколько Анна здесь?

И куда подевался Глеб?

Женщина постанывала. Мужчина был молчалив. И Анна лишь надеялась, что страсть его не столь глубока и всеобъемлюща, чтобы эта пара задержалась надолго. В противном случае Анна рискует замерзнуть до смерти.

Уколола обида.

Глеб обещал вернуться, но… забыл? Нет, невозможно. Или возможно? Обряд обрядом, но для мужчин дела всегда были важнее женщин. Анне ли не знать? И с чего это она вдруг решила, что на сей раз все будет иначе?

Наивная.

– Спасибо, – это произнес мужчина, а женщина ответила:

– Пожалуйста.

И Анна узнала этот голос. Узнала и удивилась. Как возможно, чтобы она…

– Значит, договорились? В полночь я жду. И постарайтесь не опаздывать…

Анна сумела подняться, хотя все тело закоченело. Казалось, что Анну заморозили изнутри, и теперь ей приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы пошевелиться.

Кости скрипели.

Мышцы…

Но она должна была увидеть. Убедиться, что не ошиблась, что…

…мужчина ушел.

А женщина стояла, разглядывая собственные руки. Аккуратные руки, никогда не знавшие работы. И след от обручального кольца давно исчез, но женщина трогала безымянный палец, то ли об этом кольце вспоминая, то ли представляя новое.

Впрочем, она почувствовала взгляд.

Обернулась.

И кажется, нисколько не убедилась.

– Знаешь, мне кажется, у тебя отвратительный талант оказываться в самых неподходящих местах, – произнесла Елена, поправляя маску.

– Возможно.

Платье на ней было черным.

Правда, крой на сей раз был далек от скромности. Тонкие бретели подчеркивали хрупкость плеч. Ткань обтягивала тело, слишком уж обтягивала, обрисовывая и тонкую талию, и высокую грудь, линию бедер…

– Нравлюсь? – Елена провела ладонями по бокам.

– Нет.

– Мало ли… женщины разными бывают, – она запрокинула голову и тряхнула гривой, в которой спрятались крохотные алмазы. И казалось, что в светлых кудрях поблескивают искры. – Осуждаешь?

– Нет.

– Врешь, – Елена наклонилась, поправляя чулок. – Осуждаешь… осуждать легко. А у меня есть свои потребности. Чтоб ты знала, супруг мой был не слишком… вернее, слишком много потреблял, чтобы его интересовало хоть что-то помимо выпивки. А у меня… я ведь живая.

– Что ты здесь делаешь?

– То же, что и вы. Веселюсь.

– А…

– Небольшое представление, чтобы никому в голову не пришла мысль побеспокоить бедную обиженную вдову.

– А…

– Пригласили.

– И часто ты…

– Не столь часто, как хотелось бы. Вы отвратительно безучастны к близким людям. Вернее, моему братцу глубоко наплевать, что происходит со мной. Сперва даже обидно было, – она подтянула съехавшую подвязку и, выставив ногу, полюбовалась ею. – Впрочем, потом я поняла, что так оно даже лучше. Он бы не понял. Такой же моралист, как и Наташка, только она еще рясу нацепила, что честнее.

– Зачем ты с ним встречаешься?

– Еще и подслушала… и давно ты в этой норе?

– Понятия не имею, – честно призналась Анна.

– Давно. Вон, посинела вся. На курицу мороженую похожа. Что? Моя свекровь полагала, что мне нужно заботиться о муже и самолично ему готовить. Так что да, я видела мороженых кур. Будут посимпатичней тебя…

Она специально хотела задеть Анну.

Обидеть.

Вызвать на ссору.

– Зачем ты с ним встречаешься?

– Он хороший любовник.

– Сегодня. В полночь?

Елена поморщилась.

– Упертая… сбежать хочу.

– Для чего?

– Любовник он хороший, но и только. Ни имения, ни имени. Третий сын четвертого помощника, как говорится. Глеб не одобрит. Он, если и решит замуж выдать, то найдет кого-то поприличней. А мне плевать. У меня деньги есть. И я не хочу поприличней, я хочу, чтобы мужик был нормальный, а не раз в месяц потому, что мама внуков хочет, – прозвучало это зло, но вновь же злость показалась наигранной. – И да… я сбегу. Успокойся. Тебе же легче будет. Ты же понимаешь, что вдвоем под одной крышей мы не уживемся. Поэтому просто не мешай…

– А школа…

– Что? А… пусть будет пока. В конце концов, из моего братца директор, как из тебя балерина… поиграет и успокоится.

Елена примерила маску и вытянула губки.

– Что ж… пожалуй, не буду вам мешать. Оно ведь так и надо жить, чтобы другим не мешать. Давай не будем мешать хотя бы друг другу?

Она поцеловала воздух.

И… возможно, Анне стоило ее удержать. А потом что? Найти Глеба? Нажаловаться… глупо как-то, по-детски. Да и… на что жаловаться?

Непристойное поведение?

Или на ложь?

Он огорчится. Люди как правило огорчаются, когда им лгут. Но и тем, кто лжецов раскрывает, не рады… и… Елена ушла.

Вот она была, и вот ее нет. Вернется домой? Притвориться, будто бы вовсе не отлучалась? А на все обвинения будет отвечать кроткими вздохами и укоризной во взгляде.

А может…

Может, и лучше, если ее не станет?

Сбежит? Пускай себе. Это личное ее дело, и не Анне в него лезть. Мужчина неподходящий? Кому? Да и… Анне ли говорить о подходящих мужчинах.

Опасно?

Елена далеко не тот хрупкий беззащитный цветок, каким Глеб ее представляет. Вот только… молчание – тоже ложь.

– Анна?

Она обернулась.

Маска-маска, зеркало, в котором она, Анна, выглядит растерянной. И несколько нелепой. Платье не измялось, но вот стало будто бы темнее, а сама Анна – белее…

…курица мороженая.

– Прячетесь?

От него пахло спиртным. И запах был резким, мерзковатым. Он мешался с ароматом туалетной воды и еще чего-то, довольно-таки отвратительного.

– Потерялась, – солгала Анна, прислушиваясь.

Музыка еще звучала. Далеко. Настолько далеко, что казалась эхом самое себя… а здесь тихо.

Безлюдно.

– Это плохо, – сказал Олег. – Это очень плохо. Женщинам не стоит теряться в подобных местах. Идемте, я вас провожу.

Он предложил руку. И у Анны появилось острое желание немедля сбежать. Сердце заколотилось, а во рту стало сухо. Анна поняла, что и закричать не сможет, если…

…и Аргуса рядом нет.

Аргуса нет, а Олег есть. Стоит. Покачивается. Улыбается безумной улыбкой.

– Не бойтесь, я не причиню вам вреда.

Его руки даже сквозь ткань перчаток казались холодными. Ледяными просто.

– Вам плохо? – тихо спросила Анна.

– Плохо.

– Могу я помочь?

Он покачал головой.

– Идемте, а то все пропустите… но нет, не сюда. На некоторые представления стоит смотреть издали. Что такое? Вы, как и ваш бестолковый супруг, полагаете, будто я убийца?

– А вы убийца?

Анна старалась говорить спокойно, отвлеченно даже, будто бы речь шла о пустяках.

…смерть одна.

Смерть другая. Третья и четвертая. В местах волшебных о них не стоит думать.

– Нет, – Олег помог подняться по лестнице. Фонариков на нее не хватило, да и вовсе похоже на то, что лестница эта была для прислуги. Узкие высокие ступеньки. Полумрак.

Самое место, чтобы свершиться зловещему.

– Я не убивал. Никого и никогда…

– А кто убивал?

– А вот это секрет. Не мой. Вы же не будете настаивать на том, чтобы я поделился чужим секретом? Это, право слово, неприлично.

– Неприличней убийства?

Выше.

И еще выше.

Ее спутник слегка покачнулся, но устоял на ногах.

– Помилуйте, если бы речь шла о ком-то стоящем… а так… шлюхи и те, кто им подобен. Они язвы на теле общества. И конечно, с точки зрения обычного человека смерть их является злом, но вот если посмотреть шире…

Он любезно распахнул неприметную дверь.

И Анна вошла.

Узкий коридор, в котором она оказалась прижата к своему спутнику. И стоило отодвинуться, как Олег засмеялся.

– Вы не такая… совсем не такая. А те женщины… их смерть ни на что не повлияла, в отличие от жалкого существования…

– Отпустите, – холодно произнесла Анна.

И кольцо чужих рук распалось.

– Прошу, – Олег поклонился и открыл дверь. – Лучшие места. Зрелище и вправду того стоит.

Балкон.

Искусственный плющ и листья падуба, щедро усыпанные позолотой. Фонарики, куда без них, только сейчас они близко, Анна может дотянуться до любого, сорвать, словно спелый плод.

Пламя дрожит, медленно меняя цвета.

– Присаживайтесь, – Олег указал на узкую лавку. – Или стойте, если охота. Вы уже не хромаете?

– Да, мне лучше.

– Ненадолго.

– Возможно.

– Но иногда и пара минут – это хорошо. Так вот, подумайте, какой прок от шлюх? С одной стороны, конечно, они изрядно снимают социальную напряженность, с другой их присутствие всегда осуждалось свыше. И дело отнюдь не в морали. От низших слоев не стоит ждать многого. Дело в той грязи, которую собирают их тела. Болезни. Множества болезней, что расползаются по обществу, поражая здоровых.

Анна смотрела вниз, чтобы не смотреть на собеседника.

Не стоило сюда идти.

Не…

Она провела пальцем по камням, успокаиваясь. В конце концов, ничего страшного пока не произошло. Да, Олег пьян и не слишком приятен, но держит себя в рамках. Отошел. Присел на лавку. Сгорбился и, слава Богу, замолчал.

А снизу донесся звонкий голос охотничьего рога. И люди замерли. Люди казались и не людьми даже, так, куклы. Разряженные, разукрашенные, щедро посыпанные драгоценной пылью, но все одно куклы. Сверху не разглядеть лиц, да и маски по-прежнему их скрывают.

– Беда не в тех, кто умирает, а в тех, кто остается жить, кого снедает жажда этой самой жизни. И кто готов утолять ее любой ценой, – Олег потряс полупустой флягой. – Надо же… закончилась. Хотите? Но нет, мне нужнее…

– Не стоит.

– А вы смотрите… смотрите хорошенько. И вашему мужу передайте, что в просвещенные нынешние времена не стоит быть столь ограниченным во взглядах…

Он все же ушел.

Слегка покачиваясь, явно пребывая не в том состоянии, в котором следует показываться на глаза людям, тем паче в месте подобном нынешнему. Но Анна не остановила. Напротив, вновь оставшись в одиночестве, она вздохнула с облегчением.

Оперлась на перила.

Присела.

Руки дрожали. Выходит, что она испугалась? Испугалась. Следовало быть честной с собой.

Музыка стихла.

Здесь, наверху, было вовсе тихо. А еще вид открывался и вправду весьма неплохой. Теперь, когда страх все же отступил, Анна присела. Уняла дрожь в руках. Подумалось, что нынешний бал не пройдет даром, она простудится, тут и думать нечего, но и пускай.

Зато…

Лазовицкие не были представлены ко двору. Быть может, после, когда Никанор сменил жену и поднялся немного выше, его приняли и в том закрытом некогда круге, на который упала тень короны.

Или еще нет?

Впрочем, Анна была рада, что обошлось без ее участия. Она обняла себя, откинулась, опираясь на холодную стену.

Внизу разворачивалось действо.

Анна видела градоправителя, огромного, подавляющего в военном своем мундире. Слепило золото наград, и рядом с ним супруга его, хрупкая, невесомая женщина, казалась еще более хрупкой и невесомой.

…бархатная подушка в руках Светланы Таржицкой.

Массивный ключ на ней.

Поклон.

И ключ оказывается в руках человека в целом обыкновенного. Серый костюм, строгий, сдержанный. Ему серый не идет, не этот оттенок. Он словно бы подчеркивает бледность человека, неестественную белизну его кожи, неправильный, чересчур уж тусклый цвет волос.

Анна видела портреты.

Кто не видел?

Они висели в присутственных местах данью древнему обычаю и демонстрацией верноподданических чувств. Они печатались в книгах и время от времени появлялись в газетах, сопровождаемые исключительно хвалебными статьями.

Они… были похожи.

Отец и сын.

Его императорское величество Александр V и его императорское высочество Николай, которому предстояло стать четвертым в череде Николаев, некогда стоявших при власти.

Они были так похожи, что Анна даже усомнилась, кого она видит.

А после устыдилась.

И порадовалась, что находится на балконе, вдали от ликующей толпы, от необходимости соответствовать ей, становиться частью. Она могла просто смотреть, пусть издали, но Анна была весьма разумным человеком. Издали, оно безопасней.

Ключ, побывав в руках Его императорского Высочества, – а все же на портретах он гляделся моложе – вернулся на подушку. Таржицкие были удостоены высочайшего кивка.

Улыбки.

Слов… слова до Анны не долетели, потерялись где-то внизу, верно, заблудившись меж фонариков и светлячков. Но завтра она прочтет их в местной газете.

Или просто о высочайшем благоволении?

Таржицкие отступили.

Разве что Светлана осталась подле Его императорского Высочества, впрочем, весьма скоро ее окружил выводок местных девиц, которые спешили быть представленными. Даже издали они казались чересчур назойливыми, суетливыми и, возможно, по-провинциальному бесцеремонными.

Впрочем, минута, и девиц сменили женщины постарше.

Мужчины…

…Его императорское Высочество были терпеливы и весьма любезны.