Глава 25
…и злились.
Глеб давно уже научился видеть эту скрытую от посторонних взглядов злость. Она проскальзывала в повороте головы, в чересчур уж мягком тоне, где время от времени вовсе чудились извиняющиеся ноты, будто бы Его императорское Величество и вправду чувствовал себя виноватым.
В том, как пальцы касаются рукава, будто смахивая невидимую пыль.
Как прикрываются глаза.
– Стоит уйти? – тихо спросил он, сдерживаясь, чтобы не обернуться.
Долго.
Слишком долго.
Анна ждет. Анна совсем заждалась, должно быть. Обидится? Разозлится? И будет всецело права.
– Еще нет, – Его императорское Высочество не повернули головы, будто Глеба вовсе не существовало. Когда-то это злило, после Глеб понял, что черта эта весьма свойственна всему высочайшему семейству, являясь не столько проявлением неуважения к тем, кто стоял ниже, сколько особенностью характера. – Ты спешишь?
– Я женился.
– Да, Дед рассказал. Обряд, стало быть?
– Обряд.
– Рисковал.
– Так уж получилось.
Николай любезно поцеловал руку очередной местной красавице, решившей, что вечер нынешний весьма подходит для знакомств. Она, как и предыдущие, была настроена весьма серьезно, отчего-то полагая себя, если не несравненною, то близко.
Но… пара слов, сказанных все тем же тихим извиняющимся голосом, и она отступает, чтобы вернуться к старым поклонникам.
Старые, они всяко надежней.
– Ты ее спрятал?
– Не так надежно, как хотелось бы.
Кивок.
Внимательный взгляд. Чужая сила, слишком всеобъемлющая, чтобы ей противостоять. И самое интересное, что Глеб и прежде чувствовал себя рядом… неспокойно, а теперь явственно понял, что, пожелай Его высочество, и Глеба не станет.
Просто не станет.
– Еще рано.
– Пора.
– Рано. Дед велел продержать тебя часа полтора. Так что не дергайся.
– Дед?
Кивок.
И очередной поклон. Все та же пара слов, улыбка, и седовласый господин, у которого имелось, несомненно, весьма важное дело к Его высочеству, тоже отступает.
Никто из них так и не поймет, как же получилось, что…
…все будут уверены, что знакомство состоялось.
И что тень имперского орла коснулась их. И что высочайшее благословение получено, или почти получено, что не хватило какой-то малости, но вот какой? Кто-то будет маяться, вспоминая, что же не так, кто-то…
– Почему ты просто не прикажешь? – Глеб тоже злился.
На Деда, который мог бы предупредить, но не стал.
На себя, поверившего, что Земляным и вправду нужна будет помощь. На то, что вообще позволил Анне покинуть поместье. На… Его императорское Высочество злиться было бессмысленно.
– Потому что… у всего есть цена, – Его императорское Высочество милостиво кивнули.
Улыбнулись.
О чем-то спросили… о пустяке, который засядет в голове этой очаровательной дамы, заставив забыть обо всем, кроме, разве что, чувства восторга, ею ныне испытываемого.
– Они здесь удивительно непосредственны, – признал Николай. – Надо чаще бывать в провинции, подобной искренности я давно не встречал. Что до остального, то… вы возьмете кровь. Сличите. И, быть может, вам повезет. Если я буду спрашивать, мне ответят. И быть может, мне тоже повезет, но не тем, кому я буду задавать вопросы. Чтобы ответ был честным, мне придется давить, а это не проходит для людей бесследно. Виновных не жаль, но остальные чем заслужили?
…Анна.
Ее до сих пор не было в зале.
И подмывало отступить. Всего-то шаг. И еще один. Тень, которая скроет, а там… Глеб отлучится ненадолго, просто проверит, на прежнем ли Анна месте. А потом… потом представит ее.
– Не глупи, – Его императорское Высочество держали улыбку. – Право слово, я не узнаю тебя, мой друг.
– Я сам себя не узнаю.
– Куда подевалось твое прежнее хладнокровие?
А шкатулку Глеб так и не доделал. Разобрать разобрал, убедившись, что никакой магии в ней не осталось, разве что механизм был сложнее обычного. Оттого и пострадал. Пружины ослабли, а шестеренки где заржавели, где просто покрылись слоем пыли и грязи.
Он погрузил их в раствор, и утром надо будет слить…
…если он дотянет до утра.
– Дед сам присмотрит за ней.
Деду Глеб больше не верил. Мог бы и в известность поставить. Хотя бы.
– Ты бы не согласился.
– Прекращай.
– Не могу. Прости, но сегодня ты будешь якорем. Голова не болит?
– Пока нет.
– Отлично… познакомь меня вот с той милой особой… к слову, она явно в кого-то влюблена. Рядом с влюбленными и самому жить хочется, а то порой такая тоска беспросветная.
Ольга?
Ольга.
Ее маска меняла цвета, медленно таяла зелень, выцветала до бледной желтизны, которая и сама наливалась цветом, становясь ярче и ярче.
И платье она выбрала желтое.
Или правильно говорить, золотое?
Нервничает.
И Глебу обрадовалась, а вот на Его императорское Величество покосилась с немалым подозрением, будто чувствовала его неспокойную силу. Поклонилась. Только вышло резковато.
– Ольга Холмогорова, – представил ее Глеб.
– Николай, – Его императорское Высочество поцеловал руку.
– Еще один на сегодня…
– Единственный в своем роде.
– Именно, что в своем… все вы… в своем роде, – проворчала Ольга. А Его императорское Высочество сделали вид, что ворчание не услышали.
– Именно. Приятно видеть кого-то, кому я не интересен.
– Отчего?
Взгляд Ольги блуждал по бальной зале.
– Вдруг я передумаю? И брошусь вам на шею с требованием взять меня в фаворитки?
– Только в фаворитки? – он умел улыбаться, когда хотел. Правда, желание подобное у Его императорского Высочества возникало редко.
– Действительно, – Ольга все же повернулась к собеседнику. – Что это я… в невесты берите. Или в жены… вам жена нужна?
– Нужна.
– По любви или по договору?
Его императорское высочество руками развели:
– А тут уж как получится…
– Вот… и нужна, и любовь не исключаете. И главное, маменька против не будет, – Ольга оттопырила нижнюю губу. – Она меня грозится в пансионат отправить. Храмовый. Святой Елены. Для воспитания кротости.
Опыт подсказывал, что кротость в этой юной особе воспитывать было поздно.
– Но я не поеду… мне уже восемнадцать, в конце-то концов!
– Почти старость, – Его императорское Высочество явно воспользовались еще одним родовым умением, поскольку гости вдруг разом позабыли про высочайшее присутствие, будто бы и вовсе не было наследника престола.
– Вам бы все шутить, – с укоризной произнесла Ольга. – А куда вы Анну подевали? Или она дома осталась?
– Здесь. И… вы не могли бы…
– Не могла бы, – Его императорское Высочество ответили за Ольгу. – Милая дама, как и ты, останется при мне… если она не против.
– Против.
– Боюсь, это не имеет значения, – Николай достал из кармана стеклянную бусину на нити. – Мне не простят, если с особой столь прелестной случится недоброе…
– Что?
Ольга нахмурилась.
И маска нахмурилась вместе с ней, пошла рябью, потемнела.
– А ты, мой друг, используй вашу связь… – бусина качнулась на нити, закружилась, наливаясь темно-красным опасным цветом, показалось даже, что она потяжелела. – К слову, прелестное дитя, вы не представите меня вашей матушке? Она ведь здесь?
– Здесь, – не слишком радостно ответила Ольга. – И я не дитя!
– А ваш брат?
– И он. В смысле здесь. И не дитя.
Она поморщилась.
– Что-то не так?
Ольга прикусила губу, говорить о семье она явно не желала.
– Вчера он проиграл… сколько с полста тысяч? И это не самый большой проигрыш за последние полгода. Верно?
– Он… он идиот, – это было сказано с преогромным облегчением, будто Ольга только и ждала, что вот этой возможности выплеснуть гнев. – Идиот! Я ему говорила… кто садится играть, когда все время проигрывает?!
– А еще ваша матушка не так давно заказала копию некоего украшения… ожерелье с алмазами… помнится, там в комплекте еще тиара шла, браслеты и серьги. Ваш батюшка отдал за него двести тысяч.
– Копию?
Ольга моргнула.
А Глеб отступил. На шаг. Больше ему все одно не позволят, потому как не только Земляные сидят на цепи кровной клятвы. Прежде, правда, она не доставляла неудобств, скорее являясь взаимным гарантом спокойствия, но теперь…
Тьма волновалась.
Тьма скучала по своему свету. И стоило попросить ее… она не выплеснулась, скорее с невероятною готовностью поспешила раскрыться, потянуться к той, без которой больше не желала существовать. И Глеб ощутил легкую тень обиды.
Недоумение.
Страх?
Нет, скорее остатки его… озабоченность. Усталость. Одиночество, до боли знакомое ему самому. Неуверенность? Тьма проглотила ее.
И обняла.
Она шепнула, что нужно подождать, потерпеть, а лучше… лучше уйти. Спуститься. Откуда? Балкон? Балконы здесь имелись, скрытые за искусственными растениями, задернутые пеленой иллюзий, но они были. И значит, Анна там? Хорошо. Пусть идет вниз.
Она поймет.
Она умная. А рядом с Его императорским Высочеством будет безопасно… должно быть безопасно.
– Копию, – Николай тоже смотрел вверх, и казалось, он видит не только балконы, Анну, но и собственные Глеба мысли. – У весьма уважаемого ювелира, который порой оказывает любезность состоятельным людям, попавшим в неловкую ситуацию. И с вашей матушкой он работает давно.
Маску Ольга сняла.
И вправду, к чему маска, когда и так все понятно. Она тронула щеку, смахнула золотую пылинку, пробежалась пальчиками по нарисованным звездам.
– Я знаю, что… она… порой невозможна. Невыносима даже, особенно, когда Олег… вы не подумайте, на самом деле он неплохой. Зануда и сноб, но… когда я болела, он был со мной рядом. Приходил. Пробирался в окно и сидел. Книги читал. Или рассказывал. И жалобы мои выслушивал. Играл для меня. Когда играет, он… он совсем другой. А еще он приезжал за мной, когда наступали каникулы, и отвозил к отцу. И несколько дней мы проводили втроем.
Его императорское Высочество подняли руки.
– Я помню все это. И… и я знаю, что он не сам. Это болезнь. А матушка, не желает признавать ее.
Маска падает на пол.
А тьма шепчет, что все хорошо, что Анна идет.
Она близко.
Где-то здесь, среди искусственных деревьев, под которыми натужно веселятся искусственные же люди.
– И да… когда он пьет лекарство, все хорошо, но… он такой упрямый! Особенно в последнее время… я даже не знаю, что делать, – пожаловалась Ольга, поднимая маску. – Он отказывается… и ругается с мамой, и уходит… а она тоже злится. И я там будто лишняя, понимаете?
Она все-таки сумела отвести взгляд.
И удивилась должно быть, поняв, сколько всего рассказала. И прикрыла ладонью рот. И закричала бы, пожалуй, только вовремя осознала: не услышат.
– Вы сами устали от этих тайн, – примиряюще заметили Его императорское Высочество. – В противном случае у меня ничего бы не получилось.
Ольга замотала головой.
И сделала шаг назад.
Остановилась.
– Вы… меня отпустите?
– Позже, – Николай потер глаза. – Пока побудьте рядом. У меня не так много друзей, и одним я уже рискнул…
…тьма насторожилась.
Что-то изменилось здесь, в зале… что-то изменилось во всем мире, и эти перемены касались Анны. Глеб развернулся. И услышал тихое:
– Иди.
А потом Анна пропала.
Анна всерьез раздумывала, не стоит ли ей вернуться домой.
Запереться.
Снять драгоценности и платье. Завернуться в старый теплый халат, сделать чаю и забыть обо всем.
…как забыли о ней.
Сколько времени уже прошло, сколько…
Она смотрела, как Его императорское Высочество отступили в тень колонны, чтобы исчезнуть, а никто этого не заметил, что тоже было странно. Все будто бы позабыли о наследнике престола, вернувшись к прежним своим занятием.
Играла музыка.
Меняло цвет пламя шелковых фонарей. Дрожали светлячки, но ощущение чудо исчезла. Анна поднялась. Она уйдет… никто не хватится.
Никто никогда…
…она умела прятаться среди людей, потом, когда поняла, что так легче, что если тебя нет, то и обижаться нечего…
Раз-два-три…
Снова вальс.
…раз и два…
Пол каменный, но звука нет, и никто не увидит жалкой ее попытки. Заныла нога, и Анна остановилась, оперлась на трость.
Спускаться?
Искать Глеба?
…спускаться.
Она кожей ощутила ласковое прикосновение. Ветер? Нет, ветру было тесно в этом зале, слишком душно, слишком ярко. Ветер запутался бы в ветвях искусственного плюща, а после, разозленный, сорвал бы и фонарики, и светляков, сбросил бы…
Тьма.
Теплое душное покрывало легло на плечи Анны. И отпустило. Показалось вдруг, что Глеб рядом. Где? Внизу. Где-то там, среди масок и людей в черных костюмах, которые из-за этих костюмов и масок кажутся удручающе одинаковыми.
Как она отыщет?
И почему он не способен вернуться?
Нельзя?
Разве кто-то способен что-то запретить темному магу?
Нельзя.
Способен, стало быть. Слушать тьму получается легко, почти так же легко, как слушать ветер. И Анна соглашается не судить. И обиду свою отдает, пускай… в конце концов, обидеться она всегда успеет. Собственная эта мысль позабавила.
С обидами она никогда не носилась.
А тут…
Тьма ложилась под ноги.
И вывела в коридор. И дальше куда? Влево или вправо? Анна обернулась. Вправо… определенно, вправо. Вот и лестница. Она вдруг показалась бесконечной, а нога снова заныла, предупреждая, что спуск предстоит долгий. Как ни странно, но спускаться Анне всегда было тяжелее.
Тьма уговаривала потерпеть.
И сделать шаг.
Потом второй. И не думать о лестнице. Не думать о боли. Нужно просто представить, что Анна плывет по туманному ковру, что…
Она ощутила прикосновение к шее.
И обернулась.
Никого.
И лестница закончилась. Если бы кто-то стоял сзади, то…
– Какая, однако, любопытная девочка… – этот тихий голос раздался над самым ухом, а шею сдавили пальцы. – И какая вдруг неосторожная…
Анна пыталась закричать.
Позвать кого-то… не важно, кого, но… должен же быть кто рядом! Ей обещали… ей клялись, что не позволят…
…а она поверила.
Тело вдруг стало тяжелым, вязким.
– Обопрись на мою руку. Умница… а теперь пойдем… нам здесь больше нечего делать.
Анна не хотела идти, но… не смогла не ослушаться.
– Знаешь, в чем твоя беда, деточка? – голос окутывал, скрадывая иные звуки, обволакивал, убеждал Анну, что в мире остался он и только он, что лишь его ей надобно слушать, что… – Тебе следовало умереть давным-давно. И всем стало бы легче.
С нее сняли маску.
И надели другую. Прижали, позволяя ей приклеиться к коже. И Анна ощутила эхо силы, окружившей ее… маска… зачем…
– Вот так… теперь улыбайся… а вот от этого придется избавиться.
Рубиновый ошейник упал.
– И это лишнее… не поддаешься? Как же с вами все-таки сложно… но ничего, юной деве простительна застенчивость… платье… вот так… красивое… у тебя на удивление неплохой вкус, с учетом той жизни, которую ты вела. Белье тоже… вот это надень.
Анна попробовала не подчиниться.
Она ведь сильная. Ей так говорили, так почему же не выходит? Почему она подобна марионетке в чужих руках? Почему натягивает на себя чужую одежду. Чистую, но… все равно чужую. И ненавидит себя за слабость, руки дрожат.
– Чудесно… – легкое прикосновение. – Она твоя…
– Думаешь, стоит… – в этом голосе звучит сомнение.
– У меня есть еще дело, если ты не забыла. Твое, между прочим, дело.
– Нет, но… здесь Его императорское Высочество…
– Именно. И нельзя, чтобы они встретились. В конце концов, дорогая, я ведь решаю общую проблему… и помогаю тебе лично.
– Да, но…
– Тебе всего-то нужно вывести ее из дому.
Вздох.
Эта, вторая женщина, сомневается. Ее сомнения окрашены в черный. И к ним примешивается изрядная толика страха. Она почти готова отступить, сдаться, прикрывшись парой слов, но не решается.
Почему?
– Послушай, – этот голос изменился. – Я понимаю, что тебе страшно. И что ты не хочешь марать руки…
– Темные…
Судорожный вздох. И тьма рядом, Анна теперь чувствует ее, такую близкую, но все же недосягаемую. Она, эта тьма, бьется, злится, переливается всеми оттенками черного, буря в стакане, да без толку. Как получилось, что она потеряла Анну?
И что Анна потеряла себя?
– Они ничего не узнают, – это прозвучало мягко, успокаивающе. – Ничего не почувствуют. Даже если пройдут рядом… поверь.
И Анна верит.
И та, другая женщина, тоже.
– Разве я о многом прошу?
– Нет.
– Разве я не помогла тебе, когда ты попросила о помощи?
– Да.
– Разве… я не помогаю тебе вновь?
– Помогаешь, но… но это так… я не хочу знать! Не пойми меня превратно, но я не хочу в этом участвовать.
– Ты и не участвуешь. Ты просто встретила бедную заблудившуюся девочку, которой стало дурно, – голос уговаривал, он звенел натянутой струной, и Анна поняла, что женщина, казавшаяся такой спокойной, притворяется. – О тебе и не вспомнят. А завтра ты уедешь. Далеко-далеко… уедешь и предоставишь нам с твоим мужем позаботиться обо всем… хорошо?
– Д-да…
Ей не позволят уехать.
Это Анна осознала весьма четко. И удивилась, как сама женщина не понимает вещей столь очевидных.
Ее руки коснулись чужие пальцы.
Она боялась.
И волновалась.
Потела. И запах пота перебивал тонкий аромат туалетной воды. Пот пропитал и перчатки, и Анна мысленно поморщилась, когда следы его остались на ее коже.
– Вот, возьми. Теперь она сделает все, что ты скажешь. Видишь, как я ей доверяю? Отведи ее к экипажу и возвращайся… постарайся все же не слишком мелькать. Все должно выглядеть естественно.
Анна слышала судорожный перестук чужого сердца.
– Может…
– Ты ведь знаешь, – этот вздох коснулся уха. – У меня нет другого выхода. И у тебя тоже, если, конечно, ты не желаешь остаток жизни провести в какой-нибудь деревне. На большее у твоего супруга денег не останется…
Значит, дело в деньгах?
И в доме, который Анна отказалась продать?
– Мужчины так неосмотрительны… самоуверены… и лживы, – лица Анны коснулись чьи-то пальцы. И странно, что ей, Анне, не позволено видеть, что стоит она, глядя на сизую стену, изучая узор трещин. – И трусливы. Если ты отступишь, что ж… твое право… я выведу ее сама, и мы уедем. Просто уедем, позволив твоему мужу спустить в бездну остатки состояния. Быть может, ему повезет, хотя сомневаюсь… Белов не просто знаком с Его Высочеством, им случилось служить вместе. И школу не позволят закрыть. А стало быть планы твоего мужа рискуют остаться лишь планами… и что тогда? Как скоро его компаньоны станут требовать возврата вложенных средств? И как он поступит?
Всхлип.
И дрожь в руке, стиснувшей запястье Анны.
– Я скажу, как… также, как поступил твой отец, дорогая. Он пустит пулю в лоб и будет счастлив при этом, что избавляется от всех проблем разом. Как же, честь… мужчины так пекутся о чести, что забывают о женщинах. Тебе же останутся его долги и обязательства. Ты будешь смотреть, как ваше имущество продают с аукциона, ты будешь говорить дочери, что она может забыть о своих планах на жизнь. Ты будешь подбирать ей жениха, из тех, кто согласен взять бесприданницу, и надеяться, что она уживется с мужем.
– Хватит! Хватит… пожалуйста… я все сделаю, но… но если вдруг… я скажу, что… не понимала… не знала… я ведь и вправду ничего не знаю!
– Именно, – легко согласилась та, которая стояла за спиной Анны, поправляя ее волосы. – Ты ничего не знаешь, а потому винить тебя не в чем. Разве только в любви к своей семье. Но все женщины в том виновны. А теперь идите. И постарайся вернуться побыстрее…
– Мне ее просто… оставить?
– Да.
– А она…
– Нет. Здесь ей кровь не поможет, тем более столь слабая. Господи, до чего все неудачно получилось…
Анну развернули.
И подтолкнули к двери. А супруга градоправителя, подхватив Анну под руку, прошипела:
– Не вздумай скандалить. И улыбайся… постарайся выглядеть искренней. Вот немного еще более искренней… ты ведь счастлива побывать на балу? Скажи?
– Да, – голос тоже чужой, тоньше, звонче. А в зеркале, мимо которого Анна проходит, отражается высокая худощавая девушка. Она не слишком красива, и кажется, знает об этом, и потому смотрит хмуро.
Ей не к лицу светлое платье.
И прическа.
И вовсе кажется, девушку наряжали так, чтобы подчеркнуть ее недостатки.
– Ах, дорогая… позволь представить тебе мою дальнюю… конечно, порой приходится оказывать услуги… хорошая девочка, но, к сожалению, с характером… это несколько затрудняет… а сейчас, представляешь, вовсе раскапризничалась… мигрень. В таком возрасте и мигрень! Придется… да, да, понимаю… улыбнись, милая… мы всенепременно заглянем…
Улыбки.
Кивки и легкие поклоны. Великосветский танец, в котором Анну заставляют принимать участие, и она вновь же кланяется.
Улыбается.
Старается соответствовать чужому лицу. И отчаянно пытается дозваться до тьмы…
Но та не слышит. Почему не слышит? Почему не видит Анну?
…поклон. И щебет…
– Мамочка…
– Позже, дорогая… найди отца, скажи ему… впрочем, просто найди… и будь добра, не пей больше.
К страху, который окутывает женщину, добавляется толика раздражения. Почему-то Анна очень явно видит эти чужие чувства.
И раздражение некрасивое.
…вновь пьет… сколько? Третий бокал и только из тех, что она видела. Много… Светлана не выглядит пьяной, несколько более веселой, чем следует, но… еще немного и слухи пойдут. Уже ходят. Прислуга, чтоб ее… только и дай повод поговорить. А Светочке следует быть осторожной.
И замуж.
Обязательно замуж. Чем скорее, тем лучше. Приданое растрачено, но никто пока не знает. И драгоценности есть, те, родовые, которые удалось выкупить после ее, Анастасии, замужества. Пусть они заложены, но…
Беспокойство становится обыкновенным, привычным.
И Таржицкая ускоряет шаг. Она спешит избавиться от Анны, потому как, находясь рядом с ней, участвует в чужой затее. Потом, позже, она уговорит себя забыть об этом участии. Убедит, что не причинила зла, она ведь не убивала…
…а ее убьют, просто чтобы разрубить нить, связывающую блистательную княжну Холмогорову-Ильичевскую и мещанку Анну…
– Прошу прощения, – этот мужчина появляется вдруг из тени. Анна точно знает, что его здесь не было, не могло быть, но вот он стоит, загораживая дорогу, и смотрит. Так… с удивлением некоторым.
С печалью.
О ком он печалится?
– Я так и не сказал вам, что впечатлен. Мне случалось посещать многие вечера, но ваш воистину особенный…
…ей приятно.
Похвала задевает струны души, и радость почти не отравлена страхом.
А мужчина все еще смотрит на Анну. И камень на ее груди, та стекляшка с запечатанной кровью, которую то ли не увидели, то ли не сочли важной, медленно нагревается под его взглядом.
– Ах, Ваше Высочество…
…лепечет что-то, она сияет от счастья и от восторга, который кажется самой Анне искусственным, и мужчина знает об этом.
Не может не знать.
Он целует руку Таржицкой. И касается губами ладони Анны. От этого прикосновения тело вдруг немеет, становится непослушным, а после… после Анна понимаешь, что почти свободна.
Мужчина же прикладывает палец к губам.
И взгляд его серьезен.
Анна находит в себе силы не броситься к нему. Камень на груди больше не горячий, но Анна чувствует его. И тот, второй, спрятанный в левой руке Его императорского Высочества. Она слегка опускает ресницы.
Игра продолжается.
…только…
…Глеб, наверное, будет волноваться.