Глава 13

Я стоял вроде бы на том же самом месте, где ещё недавно находилось подземелье, и всё же совершенно точно понимал: подземелья больше нет. Не было ни каменных стен, ни постамента, ни самого Камня Жизни. Исчезла церковь над головой, исчезло Поречье — по крайней мере, то Поречье, которое я знал.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась мёртвая серая пустошь. Землю покрывал белёсый налёт, из которого торчали тонкие переплетённые корневища, похожие то ли на грибницу, то ли на выбеленные жилы какого-то огромного существа, распростёршегося под всей округой.

Небо затянуло плотной серой пеленой. Ни солнца, ни голубого просвета, ни малейшего признака, по которому можно было бы определить время суток. Весь мир словно навечно застрял где-то между поздним вечером и ранним утром.

Я сделал шаг, и почва неприятно просела под сапогом. Это была не грязь, а нечто гораздо хуже: рыхлое, мягкое и почти губчатое. Кругом стоял сладковатый запах гнили, хорошо знакомый по наиболее заражённым участкам леса, только здесь он оказался намного сильнее — густой и липкий, будто им можно было дышать вместо воздуха.

Впереди темнело что-то знакомое. Я прищурился и почти сразу узнал остатки частокола. Сердце неприятно дёрнулось.

— Поречье?..

Собственный голос прозвучал глухо и как-то неестественно, словно пустошь поглотила его ещё до того, как он успел разнестись вокруг. Никто не ответил.

Я пошёл вперёд, хотя каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего. Воздух словно загустевал вокруг меня, сопротивляясь движению, а ноги вязли в рыхлой почве.

Частокол действительно оказался похож на тот, который мы только начинали возводить на восточной окраине. Только здесь от него почти ничего не осталось: несколько почерневших кольев торчали из земли, один лежал поперёк дороги, другой был сломан почти у основания.

Ворота — если это действительно были наши будущие ворота — валялись чуть поодаль. Толстые доски покрывали глубокие борозды, вмятины и следы, похожие на удары огромных когтей.

Я переступил через створку и оказался внутри. За ней открылась деревня. И вот тогда стало действительно страшно. Дома ещё стояли, хотя некоторые уже едва напоминали человеческие жилища. У одного полностью провалилась крыша, другой завалился набок, а от третьего остались лишь две стены да печная труба.

Но хуже разрушений было другое — Мицелий оказался повсюду. Белёсые нити поднимались от земли к стенам, переплетались на брёвнах, уходили под крыши и тянулись дальше, с одного дома на другой. Толстые жгуты оплетали колодезный сруб, покрывали старые плетни и свисали с перекладин. Некоторые из них пульсировали тусклым молочно-белым светом. Деревня словно попала внутрь гигантской паутины.

Я медленно двинулся по улице, стараясь не смотреть по сторонам слишком долго, хотя взгляд сам цеплялся за каждую деталь.

— Есть кто-нибудь⁈

Ответом стала тишина.

— Яков! Анатолий! Виктор!

Я выкрикивал имена одно за другим, но слышал только собственное эхо, которое глухо возвращалось от разрушенных домов. Я ускорил шаг. На том месте, где сейчас стояла летняя кухня Дарьи, лежала груда почерневших брёвен. Возле колодца валялось старое ведро — перевёрнутое и наполовину ушедшее в белёсый налёт.

Ни тел, ни костей, ни следов боя, ни даже крови. От этого становилось только хуже.

Я остановился возле одного из домов. В разбитом оконном проёме что-то белело, и, подойдя ближе, я увидел большой кокон человеческого размера. Сверху он был плотно затянут тонкими нитями Мицелия. Несколько секунд я просто смотрел на него, пытаясь понять, есть ли внутри кто-нибудь, а потом заставил себя отвернуться.

Нет. Я не собирался узнавать, что там находится. По крайней мере, пока.

Улица вывела меня к центру поселения, туда, где проходил наш сход. Теперь площадь покрывал толстый слой белой пыли, и мои шаги почти не издавали звука. Каждый раз сапоги оставляли глубокий след.

Церковь ещё стояла, хотя выглядела так, будто чудом пережила не одну катастрофу. Тёмная, без креста, с провалившейся половиной крыши, она была оплетена белыми жгутами от основания до самой маковки.

— Это не настоящее, — произнёс я вслух, скорее пытаясь убедить самого себя. — Я всё ещё в подземелье.

Ответом снова стала тишина.

«Система?»

Ничего. Я напрягся и повторил попытку:

«Система, определить местность».

Молчание.

«Определить Мицелий».

Никакого ответа. Вот теперь внутри действительно стало холодно. Система могла отвечать не всегда, могла чего-то не знать, но раньше интерфейс хотя бы оставался со мной. Здесь же не было даже его.

Я посмотрел на собственные руки. Они были моими. Меч висел на поясе, и, вытащив его, я увидел обычный клинок без голубого ореола и каких-либо других признаков силы.

— Прекрасно, — пробормотал я, стараясь не выдать охватившее меня раздражение.

Именно в этот момент я почувствовал давление. Это был не взгляд и не ощущение чьего-то присутствия, а именно давление, словно окружающее пространство вдруг стало тяжелее. Воздух загустел, и каждый вдох начал даваться с усилием.

Я резко обернулся, но никого не увидел. Позади оставалась пустая улица, справа темнели разрушенные дома, слева тянулись белые нити Мицелия. Они пульсировали. Медленно, почти незаметно, но разом. Я раньше этого не замечал, а теперь вдруг увидел: от тончайших нитей на земле до толстых жгутов на стенах — всё двигалось в одном ритме. Пульсация повторилась, а затем ещё раз, и у меня возникло неприятное ощущение, будто всё поселение являлось одной огромной живой системой.

Сердце забилось быстрее.

«Чуткий ветер».

Я попытался вызвать навык, но ничего не произошло. Попробовал ещё раз — и снова получил лишь пустоту.

Давление усилилось. Дышать стало трудно, а когда я шагнул назад, нога провалилась в рыхлый слой почти до щиколотки. Выдернув её, я заметил, как под белой пылью что-то шевельнулось.

Нет! Хватит! Я развернулся к церкви и пошёл быстрее, почти сразу перейдя на бег. Если здесь сохранилось хоть что-то от Поречья, ответ должен был находиться там. Однако уже после первых шагов стало ясно, что я не успею. Воздуха не хватало, в груди тяжело стучало сердце, а перед глазами начали плавать тёмные пятна. Белые нити вокруг будто светились всё ярче, хотя, возможно, это уже просто мерещилось.

До церкви оставалось несколько десятков шагов, потом двадцать, потом десять.

Я не дошёл. Ноги подломились, и я рухнул на колени. Попытался вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие словно влили густой дым. Руки провалились в белую пыль, оказавшуюся неожиданно тёплой, под ладонями что-то пульсировало.

А потом весь мир исчез.

* * *

В себя я пришёл от холода.

Щека лежала на каменных плитах, и несколько секунд я вообще не понимал, где нахожусь. Затем перед глазами появился знакомый постамент, зелёный свет и сам Камень Жизни. Подземелье.

Я резко вдохнул, жадно втягивая нормальный, чистый воздух без сладковатой вони, и попытался сесть. Сделал это слишком быстро, поэтому тут же пожалел: виски пронзила боль, мир пошатнулся, и мне пришлось упереться ладонью в пол.

— Твою же…

Книга лежала в нескольких шагах от постамента, закрытая. Я совершенно точно помнил, что оставлял её раскрытой на краю, поэтому несколько секунд просто смотрел на фолиант, пытаясь понять, не ошибся ли.

Камень Жизни мерцал как обычно. Никаких вспышек, серебристых линий или других признаков того, что ещё мгновение назад здесь произошло что-то совершенно ненормальное. Я несколько минут сидел на полу и дышал, пока дрожь в руках не стала слабее, а сердце не вернулось к привычному ритму.

«Система».

Интерфейс появился сразу, и от этого стало немного спокойнее.

«Состояние».

[Физическое состояние: удовлетворительное.

Магическая нагрузка: повышенная.

Дезориентация: умеренная.

Рекомендуется отдых.]

«Что произошло?»

После короткой паузы появился ответ:

[Достоверные данные отсутствуют.]

Разумеется.

Я посмотрел на книгу.

«Объект».

[Объект не идентифицирован.

Данные отсутствуют.]

— Даже не сомневался, — пробормотал я, и собственный голос немного успокоил меня.

Подниматься пришлось осторожно, держась рукой за постамент. Видение? Сон? Перенос сознания? Какая-то магическая проекция? Будущее? Последняя мысль понравилась меньше всего.

И самое неприятное заключалось в том, что проверить её было нечем. Увиденное слишком точно напоминало Поречье: частокол, площадь, расположение домов и даже колодец. Однако некоторые детали отличались. Например, отдельные укрепления выглядели значительно мощнее того, что мы только начинали строить.

Это могло быть будущее, а могло означать, что Книга взяла знакомые мне образы и показала один из возможных исходов. Или вообще что-то третье.

Я поднял фолиант. Переплёт оказался холодным, а сама книга выглядела так, будто ничего не произошло. Очень хотелось раскрыть её, найти ту страницу, проверить символ и, возможно, повторить попытку.

Я почти сразу поймал себя на этой мысли и тихо выругался. Мирослав буквально сегодня предупреждал меня о подобных вещах. Я получил неизвестный эффект, похоже потерял сознание, а первой идеей стало повторить опыт. Прекрасно. Очень хороший знак.

— Нет, — сказал я, убирая книгу за пазуху. — На сегодня хватит.

Поднявшись наверх, я распахнул церковную дверь, и солнечный свет ударил в глаза настолько ярко, что пришлось зажмуриться. Несколько мгновений я просто стоял на ступенях и слушал привычные звуки: удары молота, голоса, смех, стук топоров, крик ребёнка и ругань какой-то женщины.

Живая деревня. Егорка пронёсся мимо с ведром и едва не окатил меня водой.

— Простите, ваше сиятельство!

Он умчался дальше, а я неожиданно рассмеялся, хотя смех, скорее всего, получился немного нервным. Всё это было настолько нормальным, что хотелось остановить мальчишку и велеть ему ещё раз пробежать мимо. Но тогда он наверняка решил бы, что граф окончательно свихнулся.

Я посмотрел на восточную окраину, где продолжали работать, а затем перевёл взгляд на северо-восток — за дома, поля и лес, туда, куда уходила повреждённая связь Камня и где, по словам Мирослава, когда-то находилась старая застава.

Если видение действительно было предупреждением, то смысл выглядел весьма прозрачным: Поречье может погибнуть. Спасибо, это я и без магической книги подозревал. Но увиденное всё равно оставило после себя неприятный холодок, который не исчезал до самого вечера.

* * *

Я заставил себя заняться обычными делами, и это действительно помогло. Сначала отправился на восточную окраину, где Виктор вместе с Трофимом обсуждал что-то возле расчищенного участка.

За последние дни здесь многое изменилось. До крепостной стены нам было ещё очень далеко, но кустарник перед крайними дворами почти полностью вырубили, несколько деревьев свалили, открыв хороший обзор на лес.

Два участка частокола уже стояли. Между ними пока зиял широкий промежуток, который на ночь перекрывали переносными рогатинами. Первая ловчая канава возле низины была закончена, а чуть севернее несколько мужчин размечали ещё одну.

— Как дела? — спросил я, подходя ближе.

Виктор обернулся.

— Идут, — ответил он с привычной сдержанностью и указал на частокол. — До вечера поставим ещё пять кольев, а больше сегодня не успеем.

— И не надо загонять людей, — предупредил я. — Нам сейчас важнее сохранить рабочий темп, чем за один день вымотать половину деревни.

Трофим вытер лоб и добавил:

— Завтра за низиной вторую канаву закончим, ваше сиятельство. Там грунт хуже, осыпается.

— Тогда делайте её шире, но мельче. Нам не крепостной ров нужен, а препятствие, которое заставит зверя потерять скорость перед прыжком.

— Так и решил, — кивнул Трофим.

Я прошёл дальше, осмотрел крепления и в нескольких местах указал Виктору на слишком большие промежутки между кольями. Десятник согласился, а затем, видимо, заметил выражение моего лица.

— Всё в порядке, ваше сиятельство? — спросил он, внимательно всматриваясь в меня.

— Почему спрашиваешь?

— Бледный какой-то.

— В подземелье засиделся, — ответил я. Это не было ложью, просто далеко не вся правда.

— Прохора позвать?

— Не надо.

Виктор ещё секунду смотрел на меня, а затем коротко кивнул. Не лезет — за это я его и ценил.

Дальше была кузница, потом склад и лазарет. Прохор и Мирослав обнаружились вместе и, судя по всему, спорили уже довольно давно. Что именно они обсуждали, я не понял, но, стоило приблизиться, как услышал конец разговора:

— … если высушить слишком быстро, вся сила уйдёт! — сердито заявил Мирослав.

— Ты мне про травы рассказывать будешь⁈ — возмутился Прохор. — Я ими лечил, когда ты ещё по Академиям бегал!

— Добрый вечер, — вмешался я.

Оба старика мгновенно замолчали и посмотрели сначала на меня, а потом друг на друга.

— Всё хорошо? — спросил я.

— Прекрасно, — процедил Прохор.

— Великолепно, — одновременно ответил Мирослав.

— Вот и славно.

Книгу за пазухой я ощущал почти физически. Рассказать Мирославу? Наверное, стоило, но не сейчас. Вокруг находились люди, Прохор, помощницы, да и сам я ещё толком не понимал, что именно видел. Сначала нужно было привести мысли в порядок.

— Владимир Михайлович, — Мирослав вдруг прищурился. — Вы чего такой бледный?

Вот ведь, второй за вечер.

— Просто устал, — ответил я с недовольной ухмылкой.

Маг некоторое время внимательно смотрел на меня, но быстро понят, что уточнений не будет, поэтому вернулся к своему занятию. Я ушёл.

* * *

К вечеру солнце начало опускаться за лес, и деревня постепенно затихала. Рабочие возвращались с восточной окраины, лесорубы тащили инструмент, от летней кухни пахло сытным ужином, а возле кузницы всё ещё звенел металл.

Там я и увидел Луку с Федотом. Оба сидели возле входа: Лука на низкой табуретке строгал ножом деревянную рукоять, а Федот устроился на колоде и сосредоточенно изучал собственные сапоги. Они не разговаривали, но и не расходились, что уже можно было считать достижением.

Я остановился напротив.

— Ну что, думаете, я поставил вас вместе в наказание? — спросил я.

Оба подняли головы и переглянулись.

— Было такое, — нехотя признал Федот.

— Ага, — подтвердил Лука.

— Тогда сразу разочарую: нет, — сказал я. — Я не зол на вас. Вчера вы оба повели себя не лучшим образом, но причины у каждого были понятные.

Лука отвёл глаза.

— Ты боялся за деревню, — продолжил я.

— Боялся, — кузнец кивнул.

— Это нормально. Бояться нормально, Лука, как нормально и требовать, чтобы что-то делали. Плохо другое: ты решил, что единственный правильный способ — немедленно хватать общий запас и действовать по-своему.

— Я не себе хотел…

— Знаю, — остановил я его жестом. — Поэтому и не наказал.

Лука замолчал, а я продолжил:

— Но если каждый человек в деревне при первом испуге начнёт сам решать, какой мешок открыть, кому выдать железо и где поставить людей, через неделю никакого Поречья не останется.

Перед глазами снова всплыло разрушенное поселение из видения: белые нити, пустые улицы и тишина. Я заставил себя вернуться к разговору.

— Федот, — обратился я к нему.

— Ваше сиятельство? — мужчина выпрямился.

— А ты защищал приказ.

— Да, — кивнул он.

— Правильно делал.

Федот чуть расправил плечи, но я сразу добавил:

— Только приказ — не дубина.

Он тут же сник.

— Вместо того чтобы позвать Якова, ты начал орать в ответ.

— Он первый начал.

— Вы сейчас опять собираетесь? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

Оба замолчали.

— Вот поэтому вы и будете работать вместе.

Лука посмотрел в сторону кузницы.

— Так мы и работаем.

— Пока потому, что я приказал.

Кузнец помолчал, а затем нехотя признал:

— Ну… да.

— А нужно, чтобы потом вы могли работать и без меня, — продолжил я. — Лука отвечает за кузницу, ты — за обеспечение.

— Уголь, железо, дерево, — перечислил Федот.

— Именно.

— Я сегодня уже три раза за углём ходил.

Лука хмыкнул.

— Потому что принесёшь полмешка и думаешь, что на день хватит.

— Так ты сам сказал «мешок»!

— Я сказал: «неси мешки»!

— Ну начинается, — произнёс я.

Оба снова замолчали, и несколько секунд я просто смотрел на них. Потом неожиданно улыбнулся.

— Хотя знаете что? Это уже хороший спор.

— Хороший? — переспросил Федот, явно не понимая, чем именно его перепалка заслужила такую оценку.

— Конечно. Вчера вы выясняли, кто главнее и кому можно доверять, а сегодня спорите, сколько угля нужно кузнице. Вот и продолжайте в том же духе, только без мордобоя.

Федот усмехнулся.

— Не будет, ваше сиятельство, — уверенно сказал мужчина.

— Теперь ещё одно. Лука, ты говорил, что металла мало?

— Мало, — кузнец сразу посерьёзнел.

— Насколько?

— Если только наконечники, скобы и ремонт оружия — пока хватит. Но если начнём ковать всё подряд, через пару недель я останусь с пустым складом.

— Тогда записывай расход.

— Я? — Лука удивлённо посмотрел на меня.

— Ты лучше понимаешь, куда железо ушло.

Кузнец слегка призадумался.

— Грамоте я обучен.

— Вот и прекрасно. Каждый вечер отдаёшь Якову короткую запись: сколько получил, сколько потратил и на что.

— А Федот?

— Сверяет, что действительно принёс тебе со склада.

Федот хмыкнул.

— Значит, если этот хитрец начнёт железо под лавку прятать, я первый узнаю?

— Я тебе сейчас этой лавкой…

Я поднял палец, и Лука осёкся.

— Именно поэтому вы работаете вдвоём, — напомнил я. — Каждый отвечает за своё, а не друг за друга. Если Лука испортил железо — спрос с Луки. Если Федот не принёс уголь — с Федота. Но прикрывать чужую ошибку молчанием вы не будете.

— Понял, — первым сказал Лука.

— И я, — подтвердил Федот.

— Вот и договорились.

Я уже собирался уходить, когда кузнец вдруг поднялся. Большие чёрные от копоти пальцы нервно перебирали деревянную рукоять.

— Ваше сиятельство. Я вчера это… погорячился, — признался Лука после короткой паузы. — Не привыкли мы благородным доверять. Не обессудьте.

Честно и без красивых слов.

— Не обижаюсь, — ответил я довольно сухо. — И больше такого не повторится.

— А я на тебя тоже зла не держу, — неожиданно сказал Федот, глядя на соседа. — Сам мог спокойнее.

— Мог, — Лука покосился на него.

— Значит, мир? — спросил я.

Они переглянулись, после чего Лука первым протянул руку. Федот пожал её. Я похлопал обоих по плечам.

— Тогда домой, — сказал я. — Надо как следует отдохнуть. Завтра опять работать.

— А мы думали, после примирения выходной положен, — буркнул Федот.

— Мечтай.

Лука засмеялся, и они ушли вместе, продолжая спорить уже о том, сколько угля понадобится утром. Я смотрел им вслед и снова почему-то вспомнил видение: пустой двор, белую пыль и полное отсутствие голосов.

Вот ради чего всё это. Не ради великой миссии и не ради красивого слова «правитель». Ради того, чтобы Лука мог ругаться с Федотом из-за угля, чтобы Дарья командовала кухней, Егорка носился по улице с ведром, а Прохор орал на помощниц. Ради того, чтобы жизнь вообще оставалась достаточно обычной для таких мелочей.

— Ловко, — раздался позади голос Мирослава.

Я вздрогнул и резко обернулся. Старик стоял в нескольких шагах, опираясь на посох.

— Вы специально подкрадываетесь?

— Я просто хожу, — ответил Мирослав с лёгкой усмешкой. — Старость. Сил громко топать уже нет.

Я посмотрел на него подозрительно.

— Давно слушаете?

— Достаточно.

Мирослав проводил взглядом Луку и Федота.

— Не наказали и не простили просто так. Впрягли в одно дело. Разумно.

— Запишу сегодняшний день.

Мирослав хмыкнул, и некоторое время мы молча смотрели на деревню. Солнце почти полностью спряталось, а у восточной окраины уже зажигали первые факелы.

— Где вы этому научились? — неожиданно спросил старик.

— Чему? — удивился я.

— Людьми управлять.

— Жизненный опыт, можно так сказать.

— Вам двадцать, Владимир Михайлович.

Чёрт.

— Насыщенная жизнь.

— Иногда вы говорите как человек вдвое старше,

— Хорошее воспитание.

— А иногда употребляете такие слова, будто выросли вообще неизвестно где.

Я немного напрягся и посмотрел на него.

— Например?

— «Управление персоналом».

Я рассмеялся.

— Это просто удобное выражение.

— Сухое. Люди не инструмент.

— Конечно, — согласился я. — Инструмент проще.

— Вот это уже разумнее.

Мирослав опёрся на посох и задумчиво посмотрел на восточную окраину.

— Я много видел командиров. Некоторые умели заставлять людей идти на смерть.

— Пожалуй, это полезный навык для командира, — пожал я плечами.

— Иногда, — ответил старик, покачав головой. — Но значительно сложнее сделать так, чтобы люди сами захотели что-то построить.

— Пока они хотят не умереть, — я посмотрел в сторону частокола, который постепенно разрастался.

— С этого обычно всё и начинается. — Мирослав помолчал, а затем добавил: — Потом появляются дом, семья, дети, поле. И человек уже защищает не свою шкуру, а то, что считает своим. Сегодня на сходе вы заложили фундамент, — продолжил старик. — Сейчас продолжаете. Последние годы здесь оставалась только группа людей, которые боялись умереть поодиночке. Сейчас понемногу становится иначе.

Я ничего не ответил. Взгляд снова невольно ушёл к церкви, и Мирослав это заметил.

— Всё-таки что-то случилось, — произнёс он уже без улыбки.

Это уже был не вопрос. Я повернулся к нему.

— Что вас навело на эту мысль?

— Вы весь вечер смотрите на церковь так, будто оттуда сейчас медведь выйдет.

Очень наблюдательный дед. Я немного помолчал, решая, стоит ли говорить, а затем кивнул в сторону дома.

— Пойдёмте ко мне. Поговорим без лишних ушей.

Улыбка с лица Мирослава исчезла.

— Книга? — спросил старик и нахмурился. — Что вы натворили?

— Надеюсь, что ничего, — сухо ответил я. — Идём

— Пойдёмте, — он шумно выдохнул и направился к дому.

До дома мы дошли молча.

* * *

Я рассказал Мирославу не всё сразу. Сначала объяснил, что принёс Книгу к Камню, затем описал реакцию — свет, потерю ощущения подземелья и, наконец, увиденное. Старик слушал, не перебивая, только пальцы всё сильнее сжимали посох.

— Значит, разрушенное Поречье, — повторил он, когда я закончил. — Мицелий повсюду, людей нет.

— Да.

— А Камень?

— Не видел. До подземелья не дошёл.

Мирослав некоторое время молчал, а затем спросил:

— Система что сказала?

Я замер, пытаясь понять, что именно он имеет в виду, всё тело натянулось, как струна.

— Какая ещё система? — пролепетал я с видом полного непонимания.

Теперь уже Мирослав удивился.

— Магическая система Камня, отклик. Что вы почувствовали от него после?

— А-а, — протянул я и тихо с облегчением выдохнул. — Ничего особенного. Работает как прежде. Так что это было?

— Не знаю, — выдавил старик, уставившись в пол. — Владимир Михайлович, я предупреждал вас: подобные рукописи плохо изучены.

— Может, будущее?

— Не спешите с выводами, — Мирослав поморщился. — Может и прошлое.

— Поречье никогда так не выглядело, — возразил я.

— Не обязательно именно Поречье, — возразил он. — Книга могла использовать знакомые вам образы. Может быть, чтобы показать возможный исход.

— То есть будущее.

— Нет, — раздражённо ответил Мирослав и стукнул посохом по полу. — Возможность и пророчество — разные вещи.

С этим не поспоришь.

— Может быть память самой магической схемы, образ разрушенного узла, чей-то опыт, записанный в книге. Или вообще результат взаимодействия именно этой рукописи именно с нашим Камнем. — Он развёл руками. — Вы хотите точный ответ там, где его нет.

Я откинулся на спинку лавки.

— И что теперь?

— Книгу сегодня не трогать, — старик тяжело поднялся. — Завтра тоже. И к Камню не подносить.

— Это я уже понял.

Старик направился к двери, но перед самым выходом остановился.

— И ещё, Владимир Михайлович. Не рассказывайте никому, что увидели. Потому что завтра половина деревни решит, что граф видел их смерть, а вторая начнёт искать, кто виноват.

Старик уже взялся за дверь, но я окликнул его:

— Мирослав.

Он обернулся.

— А если это всё-таки возможное будущее?

Мирослав долго смотрел на меня, а затем пожал плечами.

— Тогда сделайте так, чтобы оно не случилось.

Мирослав вышел, оставив меня одного. Несколько секунд я смотрел на сундук, а затем подошёл и проверил крышку. Она оставалась закрытой. Вот и хорошо, сегодня никаких книг. Достаточно.

* * *

Он лежал на опушке уже второй день, практически недвижимо, что было результатом долгого и тяжелого военного опыта. Пройди кто мимо, и то не признал бы в этом бревне, присыпанном листвой, человека. Лишь глаза двигались, обшаривая каждый просвет между брёвнами, каждый силуэт проходящего мимо будущего частокола часового, фиксируя каждый отсвет факела на мокрой от вечерней росы траве. Его звали Вацлав, но это имя ничего не значило, ведь в разных землях он звался по-разному. Он был если не лучшим, то одним из лучших разведчиков некогда могучей армии, а теперь наёмником не менее могучих сил.

Он пришёл сюда с востока, оттуда, где старый тракт упирался в развалины моста, и шёл по следам, которые оставил отряд, возвращавшийся с реки. Следы были довольно свежие, и он читал их, как другие читают книгу: вот здесь телега завязла ненадолго в грязи, вот здесь кто-то упал на одно колено, вот здесь лошадь в испуге рванула в сторону, уходя от опасности. А вот здесь, на берегу, следы указывали на то, что отряд сначала выстроился, и лишь затем пошёл вброд. Осмотрел он и тело лося, практически перекушенное напополам. Вацлав недолго постоял над ним, негромко хмыкнул и двинулся дальше.

А теперь он лежал и смотрел на деревню, которая не должна была существовать. Ему сказали, что Поречье мертво, Камень угас, а люди либо ушли, либо сгинули. Но информация была неверна, деревня жива, более того, она начинала ощетиниваться частоколом, на остовах будущих вышек горели факелы, а у ворот прохаживались двое с копьями наперевес, явно с военным прошлым, судя по выправке. Это была не кучка выживших, а хорошо организованное поселение, и Вацлав мысленно пересчитывал то, что увидел за эти пару дней: вышки, каркас ворот, ров перед восточной стеной, и откуда они только столько рабочих рук набрали? Заприметил он и кузницу на самом краю, судя по дыму из трубы и звукам молотов, вполне себе действующая. Видел и церковь на пригорке, в подземелье которой, если наниматели не врали, и находился Камень Жизни.

Наёмник достал из-за пазухи маленький блокнот в кожаной обложке и огрызок угольного карандаша. Писать лёжа было неудобно, но для разведчика это было делом привычным. «Поречье. Живо. Укрепления: частокол, ров, вал, две (?) вышки, пока в процессе. Охрана: минимум двое на воротах, смена неизвестна. Кузница работает. Камень активен (предположительно, защитная зона расширена). Численность: не менее полусотни, включая женщин и детей. Бойцы: не менее пятнадцати. Маги: замечены двое (?), один пожилой с посохом, второй, молодой, с артефактным мечом. Рекомендация: удар с востока, перед рассветом, основные силы на частокол, отвлекающий манёвр на ворота».

Вацлав перечитал написанное, потом добавил внизу мелким почерком: «Строительство идёт быстрыми темпами, если не успеть атаковать наскоком, возможна длительная осада с неизвестными последствиями для обоих сторон».

Вацлав убрал блокнот и снова замер. Его задача была выполнена, но он не спешил уходить. Опытный разведчик никогда не покидает позицию сразу после того, как закончил работу, именно в этот момент его чаще всего и замечают. Он лежал и смотрел, как луна медленно выползает из-за туч, как гаснут огни в окнах, как дозорный на ближайшей вышке зевает и перехватывает арбалет поудобнее.

Потом никем незримый воин медленно пополз обратно, в лес, и двигался так же бесшумно, как пришёл. Только у самого оврага, где не смогли бы его увидеть, он поднялся в полный рост и быстрым шагом двинулся на восток. Через час он нашёл условленное место, старый дуб с расщеплённой молнией вершиной, и сунул записку в дупло.

Ещё через пару часов записку забрал всадник в тёмном плаще, который возник из ниоткуда и исчез в никуда, словно его и не было.

А в Поречье никто не знал, что за ними наблюдают, ночной дозорный переступал с ноги на ногу и зевал, провожая взглядом край луны, частично скрытой лесом. Боец не заметил ни движения на опушке, ни тени, скользнувшей через овраг. И не мог заметить: Вацлав был профессионалом и никогда не попадался.

Но где-то глубоко, ниже корней деревьев, земля едва заметно дрогнула, и Мирослав, спавший эту ночь в доме своего старого приятеля Прохора, вдруг открыл глаза и долго всматривался в темноту, прежде чем снова забыться тревожным, неглубоким сном.