Глава 13

Прозрачные лепестки пылали прозрачным огнём, подкрашивая воздух алым и распространяя вокруг слабый, но отчётливый запах озона, всегда возникавший во время работы «горячей» паранормы. Я протянула ладонь, и пламя цветка потянулось ко мне, смешалось с моим, на мгновение став со мной единым целым. Затем оно опало, ушло внутрь чашечки, затаилось до поры. Чрез час или полтора выплеснется снова.

Хотя это смотря какой сорт. Если средний или минимальный, то хватит на концентрацию и получаса…

– Я попросил разрешения показать его тебе, – сказал Сае. – Они поначалу упёрлись, но потом всё же согласились. Одно посещение… Но ты ведь художник, солнце моё. Ты сможешь нарисовать его!

– Какое чудо, – искренне воскликнула я. – Сае, спасибо!

– Я знал, что тебе понравится, – мягко улыбнулся он.

В порыве чувств я обняла его, но забыла, что на мне антиграв, а значит, вес отсутствует напрочь. Вес отсутствует, а масса, как мера инертности тела, никуда не делась. И нас качнуло с гребня – направо! В холод, ветер и стылый север.

Закрутило, завертело – я даже зажмуриться от ужаса не успела, и мелькали теперь перед глазами то тёмный, почти чёрный гранит отвесной скалы, то бушующее далеко внизу море, то драные, стремительно бегущие куда-то клочья облаков. Мне хватило ума не визжать и не дёргаться, а больше, честно говоря, ни на что уже не хватило.

Мир неуловимо и страшно сдвинулся, превращаясь в запутанный клубок блестящих нитей-линий. И многие из них вели в погибель. В скалу. В море. Туда, где над нашими головами смыкались жадные волны, отсекая от воздуха, солнца, от жизни.

Я закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на страх. Не знаю… больше всего это было похоже на картину, но не картина точно, картины я создавала иначе, я помнила. Как будто я выдернула из клубка двойную нить и намотала её на руку… а потом всё исчезло. Сразу.

– Сае… – мне показалось, он умер.

Выдохся и умер, и теперь, на одной из башенок внутри теплового оазиса рядом со мной сидит труп, и этот труп сейчас свалится вниз, вот прямо сейчас…

Но он шевельнулся, укрыл меня тёплым живым крылом, и ужас отступил от нас. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Пережитый страх проваливался в прошлое, а в настоящем мы держали друг друга за руки и хохотали, как сумасшедшие и обоим было от нашего смеха и жарко и хорошо.

Позже, когда Сае давным-давно уснул у себя, зацепившись ногами за спальную перекладину, как это делают крылатые гентбарцы: вниз головой и укутавшись в крылья, как в кокон, я спустилась вниз, в кухонный блок. Здесь всё ещё горел оставленный нами свет, стоял в воздухе карамельный вкус давно и безнадёжно остывшего кофе. И кофейная чашечка торчала дном вверх, как я её оставила перед полётом к искрянику.

Я поколебалась немного, а потом всё-таки перевернула чашечку.

На светлом фарфоре отчётливо шли две извилистые дороги из гущи. Они повторяли изгибы друг друга, а затем расходились в стороны, и перед развилкой, не достигая её, вставал силуэт какого-то зверя, не то собаки, не то…

Чашечка внезапно лопнула, разлетаясь на мелкие осколки. Мигнули синхронно панели освещения. Я обхватила себя руками, поспешно проговаривая про себя упражнение на самоконтроль, одно из тех, каким учила меня доктор Хименес.

Всё-таки слишком сильно я испугалась, когда мы свалились за скальную гряду. Не за себя – за Сае. Он мог погибнуть, – легко. Смерть прошла мимо него сегодня, внезапно осознала я.

Она прошла мимо нас обоих.

***

Огненный цветок живым получился на обоих картинах, но по-разному. Я так и не смогла решить, какой же рисунок лучше: на дорогих материалах сделанный или же на тех, что попроще. Если не приглядываться, можно решить, что один из рисунков – копия, а если приглядеться, и знать при том, куда смотреть, отличия видны очень сильно.

На дорогом – огонь, бегущий по прозрачным лепесткам, чётче и ярче. Цвета глубже, и словно бы изнутри вся картина светится. На том, что дешевле – общий образ гармоничнее, что ли. Никакого тайного свечения, которое так ценили в моих картинах люди, но вместо него было что-то другое, а что, я и сама понять не могла. Но оно было, и мне кажется, это почувствовали все.

– И как тут выбирать? – ворчливо осведомился Чинтасме.

– Не скажу, – честно призналась я. – Мне оба нравятся. И я, пожалуй, знаю теперь, как заменить компоненты без ущерба для проекта… Не все, конечно, но многие.

Чинтасме молча смотрел на меня. Я чувствовала его удивление, но не могла понять, по какой причине он так удивляется. Наш с ним спор подтолкнул меня к новым решениям, теперь я была благодарна управляющему Огневого за то, что он сходу отказался от первого варианта проекта. Тогда я не смогла бы найти новый баланс, и получилось бы, конечно, красиво, но всё же не совсем то, что нужно.

А ещё мне нравилось моё собственное внутреннее состояние. Я же помнила, как любое, даже самое незначительное, но внезапное и неожиданное, изменение плана приводило к панике. Теперь паники не было. Наоборот, если бы сейчас случилось бы что-то ещё, что потребовало бы нового изменения, мне стало бы любопытно. Интересно, азартно, в пальцах поселились бы знакомые и любимые иголочки – зуд к действию. Но уж паники не возникло бы точно. Никакой. Мне это нравилось.

Вот когда я поверила по-настоящему, что смогу!

– Вы так спорили, отстаивая изначальный вариант, – задумчиво выговорил Чинтасме. – А теперь изменили своё мнение. Почему?

– Я могу сделать и так и так, – объяснила я. – Тогда я не видела других вариантов. Теперь вижу. Можно комбинировать материалы, кстати. Не везде, но я примерно понимаю, где…

– Вам бы профильное дизайнерское образование, Десима, – сказал гентбарец. – Далеко ведь пойдёте!

Мне столько всего было нужно, как оказалось! Все минимумы пройти, и не только для аттестата, а ещё и потому, что учёба вдруг оказалась безумно интересной. Я буквально не знала, за что хвататься. В рамках минимума – любого! – становилось тесно слишком быстро, хотелось вникать в тему ещё и ещё.

«Нужна система, – посмеивался доктор Дженкинс. – Иначе ты увязнешь в чём-то одном – в ущерб остальному. Распредели время – нейросети тайм-менеджмента тебе в помощь – и планомерно, методично штурмуй гранит знаний. Даже если тебе кажется, что ты стоишь на месте и ничего нового не восприняла за сегодняшний день, будь уверена: тебе кажется. Ничто никуда не пропадёт, если подо йдёшь к учёбе со всей ответственностью».

Вот уж я подходила! Сае смеялся, называл пчёлкой – его очень впечатлили аркадийские пчёлы. Чем-то устройство их огромной трудолюбивой семьи напоминало ему родной дом: апарие жили большими семейными кланами. Не такими большими, как у гентбарцев, всё же апарие не были насекомыми, и биологических полов у них было два, как и у многих млекопитающих носителей разума Галактики. Но родная кровь и семейные узы очень много значили для них. И то, что Сае бродил неприкаянным среди звёзд в одиночку, всё же было редким исключением, а не правилом.

– Я пока ещё не набрала нужного количества баллов на профессиональный курс, – объяснила я Чинтасме. – Но я учусь!

– Мы видим, – кивнул Чинтасме. – У меня есть немного свободного времени. Давайте покажу вам, как составляется смета… Заодно, если она меня устроит, могу завизировать к исполнению.

Роскошный подарок! Чинтасме по должности не обязан возиться с такими нулями, как я, на то обучающие нейросети есть, но вот взялся же. Я была ему благодарна, но когда сказала об этом, он только отмахнулся:

– Передай дальше.

– Что? – не поняла я.

– Получил добро – передай его дальше, – разъяснил гентбарец. – Когда-то помогали мне, теперь помогаю я, потом поможете кому-нибудь вы.

Логично. Я запомнила его слова. Они стоили того, чтобы их помнить всю жизнь, право.

Пока Чинтасме показывал мне, как составляется смета, доктор Хименес тихонько сидела у себя в углу. Я о ней, честно говоря, напрочь забыла, а она молчала и совершенно ничему не мешала, успешно притворяясь мебелью. Позже я узнала: у целителей это называется «шапка-невидимка», а у военных-паранормалов – «отрицалка», она же «сфера отрицания». Когда не хочется, чтобы на тебя обращали внимание. Конечно, не до того, чтобы не видеть полностью и споткнуться при попытке пройти насквозь, но всё же.

Я была уверена, что осталась одна, когда гентбарец ушёл! И когда доктор Хименес обратилась ко мне, я от неожиданности подпрыгнула. Бросило в пот, как раньше, и мир вокруг задрожал, оплывая, как изменяющийся рисунок, – и я успела расстроиться: ну, вот, опять…

Если бы вместо Хименес, одного из сильнейших паранормалов Федерации, здесь был бы кто-то другой, произошло бы непоправимое. Как с сыном адмирала Кострова, может, даже хуже.

Но доктор Хименес погасила выброс – нарочно медленно, чтобы я увидела. Она очень хорошо знала, что делать, и теперь, благодаря ей, узнала и я.

– Ничего, Десима, – мягко сказала целительница. – Это остаточные явления, ты уже в целом хорошо себя контролируешь. Смотри, показываю ещё раз – последовательность действий. Если ты захочешь кого-нибудь убить, то делай это сознательно. И так, чтобы не задело окружающих.

– Я никого не хочу убивать… – тихо выговорила я, сама мысль об этом вызвала новый приступ ужаса, даже ладони снова вспотели.

– В жизни, девочка, как на долгой ниве, всё случается, – качая головой, выговорила доктор Хименес. – Может быть, тебе придётся защищать свою жизнь. Может быть, не свою. И ты обязана уметь постоять за себя, тем более, что изначально ты рождена как боец, прежде всего. Подавлять вложенные генетическим программированием инстинкты – бессмысленно и опасно. Наилучший выход – научиться пользоваться грамотно.

– А вам… приходилось?

– Убивать? – уточнила она. – Да. Несколько десятков лет я проработала в медслужбе Третьего флота Земной Федерации. А где война, там и смерть, Десима. Где война, там и смерть, да… Паранорма, она как рука, – доктор подняла ладонь и пошевелила пальцами. – Можно создавать произведения искусства – рисовать, лепить, резать по камню. Нянчить детей. Растить цветы. А можно и задушить, – и она сжала пальцы в кулак, для наглядности.

На меня вдруг дохнуло ветром чужой судьбы. У этой маленькой женщины жизнь прошла по краю, на войне, почти как у мамы, только мама боец с рождения, а доктор Хименес, судя по тем данным, что о ней были в открытом доступе, рождена была именно как целитель. Врач не может убивать, профессия врача разговаривает со смертью иначе. Не думаю, что доктору Хименес эти убийства дались легко. Хотя, конечно, трудно себе вообразить, как человек такого маленького, почти как у гентбарца, роста и хрупкого телосложения способен кого-то задушить голыми руками. Разве только с помощью паранормы…

И когда другого выбора не осталось.

Сае со мной не пошёл: я запретила ему. Не хотела, чтобы задело его, когда я буду работать. Вдруг доктор Хименес не справится? Но он, оказывается, ждал меня во внутреннем пространстве. Увидел, что мы вышли в галерею, и слетел откуда-то сверху.

Хорошо, когда есть крылья! Солнце просвечивало их насквозь, можно было даже увидеть рисунок сосудов, питающих крыло, пока Сае не влетел в тень. Он очень точно приземлился перед нами, сложил крылья за спиной, а потом они опали вниз, превращаясь в плащ. Лёгкое, завораживающее движение. Вот так вот – из широкого полотна в плотный кокон вокруг тела, не сразу и поймёшь, крылья это или просто оригинальная одежда. Я шагнула к нему, в его объятия; кто бы удержался!

– Всё хорошо, солнце? – спросил у меня Сае.

В душу плеснуло теплом, как всегда, когда Сае называл меня солнцем. Переживал за меня. Беспокоился. Не описать словам ответную бурю эмоций… наверное, это и есть любовь, верно? Когда второй словно твоё дыхание, и души ваши как одна душа. Не могу описать словами. Я бы нарисовала лучше, но каждому рисунку – своё время и место, теперь я хорошо понимала это.

– Так, голубки, – озабоченно сказала доктор Хименес, о которой мы благополучно забыли. – Ну-ка, рассказывайте теперь, что с вами случилось вчера?

– А в чём проблема? – спросил Сае.

Спросил спокойно, но я снова каким-то образом оказалась за его спиной, и мне нехорошо вспомнилась та ночь на площадке торгового центра, когда к нам пристали те молодые дурни…

Доктор Хименес была кем угодно, только не дурой. В ней жила равная сила, опасная, да чего уж там, страшная! Особенно сейчас, когда целительница явно лучилась не добродушием.

– В искажениях вашей ауры, мальчик, – объяснила целительница. – Десима, твоя работа?

– Я не мальчик, – возразил Сае, вроде спокойно, но вокруг словно похолодало, будто сквозь стены прошёл ледяной северный воздух.

– Я старше вас в четыре раза, – отрезала доктор Хименес, – так что обращение по существу.

– Вам сто двадцать лет? – холодно удивился Сае.

– Сто двадцать четыре, – без улыбки сообщила доктор Хименес. – У меня бессрочная медицинская лицензия со свободным допуском: я имею право работать с представителями любой расы, включая редкие и мало известные. Десима. Что случилось?

– Мы вчера смотрели на искряники, – объяснила я с нехорошим предчувствием, как будто когтём по стеклу скребли совсем рядом. – На скальной гряде, на границе теплового оазиса. Они там цветут, в трещине, в скале. Я оступилась и свалилась на холодную сторону, а Сае меня спас.

– Классика жанра, – с сарказмом высказалась доктор Хименес. – Он спас тебя, а ты спасла его, Десима. Беда, когда сила хлещет впереди ума. Полагаю, после завершения стабилизации твоей паранормы наша с тобой работа продолжится дальше. Придётся тебе поехать со мной в Номон-центр, потому что время моего пребывания на Аркадии ограничено, а вкладывать ум в твои пустенькие извилины всё же необходимо. Просто во избежание проблем!

Как мне эти слова не понравились! Сама не знаю почему, но неприятие возникло просто таки до дрожи. Что мне делать в Номон-Центре? Не хочу!

– А вам, мой крылатый друг, требуется паранормальная помощь. Чтобы устранить возникшие искажения…

– Не думаю, – возразил Сае спокойно.

– Что?

Доктор Хименес даже зависла на какое-то время: в разум не вместился отказ. Она привыкла к своему авторитету, поняла я. Привыкла к тому, что её все знают, и с нею не спорят. Да и, по совести если сказать, разве кто-нибудь в здравом уме откажется от помощи целителя такого высокого уровня, как у неё? А вот Сае отказался.

– Я – чима, – неохотно объяснил Сае, и по нему я видела, что больше всего на свете ему хотелось промолчать, но деваться было некуда, пришлось говорить. – То, что вы считаете искажениями, скорее всего, норма для таких, как я.

– Вам-то откуда знать? – недоверчиво спросила доктор Хименес.

– Ниоткуда, я не врач, – Сае пожал плечами совсем, как человек. – Но все ваши воздействия развернутся обратно; обычное для чима дело, и вы лучше прислушайтесь к моим словам, доктор Хименес. Я не желаю вам зла.

Маленькая целительница задумалась. Я видела, она просчитывала варианты, и ни один ей не нравился. Она умела видеть. Умела понимать...

– Может быть, объясните мне, что такое чима, Саернтик? – спросила она наконец. – Хотя бы в общих чертах.

– У нас учёные столетиями понять этого не могут, – ответил он. – А я не учёный…

И больше Сае ничего не сказал, а я при Хименес не решилась расспрашивать.

Позже, на верхней веранде наших апартаментов, мы с Сае сидели вдвоём и пили свежезаваренный кофе. Запах кофе мешался с запахами ночи – цветов и холодного дыхания поздней осени. Близкие скалы сияли звёздочками флуоресцирующих цветов. Небо пылало звёздным огнём: здесь всегда было ясно, особенности этого места именно. Хотя, возможно, работала климатическая установка, как знать! Огневому хватало бурь. И если погоду хоть как-то не призывать к порядку, жизнь здесь быстро станет невыносимой…

Когда у ребёнка начинают расти крылья, семья с напряжением следит за тем, когда они начнут менять оттенок с детского синего на любые другие цвета. К первому полёту все изменения как правило завершаются. И если крылья по-прежнему остаются синими, значит, всё. Их обладатель – чима.

Появление такого ребёнка никак не прогнозируется. Генетически – он дитя своих родителей, и только. Никаких отличий, как, например, у людей-пирокинетиков по сравнению с людьми-телепатами, не существует. Никакой наследственности: чима может проявиться и там, где никогда не рождалось таких детей… Всё случайно и непредсказуемо. Закономерность, если она и есть, не найдена до сих пор.

Чима – вечные скитальцы, лишённые дома и покоя. Они никогда нигде не задерживаются надолго. Вся их суть – бесконечные дороги, перелёты, пути. И если кто-то из них устаёт от своей неприкаянности и пытается задержаться хоть где-то хоть как-то, его однажды просто бросает сквозь время и пространство, наугад, обычно – навстречу гибели, ведь гиперпрокол может спозиционироваться где угодно. Над жерлом извергающегося вулкана, например. Или в океане, тоже не лучше.

Именно так Сае появился рядом с моим домом, под барьером. Барьер защищал не столько меня от мира, сколько мир от меня, и прокол извне он погасить не смог, подозреваю, что и вовсе не отреагировал. Не было в задачах управляющей нейросети подобной возможности. Уж слишком она выглядела невероятной, вот те, кто настраивал правило, о ней и не подумали.

Нет, контролировать переброс невозможно. Подавить – тоже. Остаётся только смириться. Жить перекати-полем, пытаясь упредить проклятие: самому отправляться в путь при первых признаках близящегося выплеска этой, с позволения сказать, недопаранормы.

Но иногда чима остаются там, где у них возникает якорь. Кто-то, кто восполняет ущербность их мятущейся души. С кем ветер странствий теряет свою сокрушительную силу…

Я положила голову на плечо моему апарие, а он укрыл меня крылом. Мы молчали, и я чувствовала, как прорастает сквозь меня горькое понимание. Я стала якорем для Сае, а он выдернул меня из долгого тяжёлого сна, в котором плавал мой разум из-за нестабильно работавшей паранормы.

Два одиночества нашли друг друга.

– Сае, – сказала я, – доктор Хименес видела какие-то искажения в твоей ауре паранормальным зрением, может быть, она смогла бы и убрать их? Она – одна из сильнейших, ты только взгляни на её профиль! Равной ей нет никого в известной Галактике…

– Она убрала бы себя, – ответил он. – У нас ведь тоже есть врачи-паранормалы, среди Детей Огня… думаешь, они не пытались?