Декабрь

В комнате царил полумрак из-за плотно задернутых штор – горел лишь нижний свет, и негромко играла расслабляющая музыка.

Мы сидели друг напротив друга.

Антон откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, внимательно за мной наблюдая. В его серых глазах таились и недоверие, и интерес, и некоторая даже жадность. А я затягивала волосы в высокий хвост.

– Готов? – спросила я, улыбаясь.

Антон в ответ только кивнул и на его губах заиграла едва заметная улыбка. Он ждал.

Я встала со стула, по своему мнению, весьма изящно, махнула хвостом и встала посредине комнаты – так, чтобы Антон четко меня видел. И широко улыбнулась ему, кокетливо поведя плечами.

Он, предвкушая зрелище, подавался вперед, ставя на стол оба локтя и не сводя с меня глаз.

Я хотела показать ему небольшой импровизированный танец. Не то, чтобы я стала невероятно танцевать, но все-таки кое-чему научилась на пол-дэнсе, да и занятия по стрип-пластике, на которые я записалась не так давно, дали свое – кое-какие движения давались мне хорошо, но я долго тренировалась, прежде чем решилась на подобное. Мне хотелось заставить Антона скучать по мне еще больше.

А он был только за.

Я встала в соблазнительную, по мнению своего преподавателя по пластике, статистическую позу и слегка повела плечами, неотрывно глядя на Антона, словно спрашивая, готов ли он к моему маленькому представлению. На мне были свободная белоснежная футболка, оголяющая одно плечо, и черные леггинсы, ибо шорты с такими синяками на ногах от пилона я надеть не рискнула.

Музыка сменилась, стала ритмичной и пьянящей. Под такую только и нужно показывать откровенные танцы, предназначенные лишь для одних глаз – глаз любимого человека.

Надеюсь, они не вывалятся от увиденного.

Несколько базовых элементов грудной клеткой и бедрами, которые, как я надеялась, получились изящными, красивые, но простые связки, грациозная волна корпусом, над которой я больше всего билась на тренировках, – все шло по плану. Плавные движения, изящные развороты на месте, эффектные наклоны и разлетающиеся дерзкой волной волосы – все это заставляло Антона смотреть на меня пристально, не отрывая глаз.

Мне хотелось показать ему небольшой, но чувственный спектакль, вместо слов в котором были движения, чтобы он знал, как я скучаю по нему и как жду встречи с ним. И музыка лишь подчеркивала мои основные реплики. Наверное, еще полгода назад я бы и не подумала, что смогу танцевать столь откровенный танец кому бы то ни было, однако сейчас стеснение как рукой смахнуло, вместо него остались уверенность в себе и в своей женственности. Я знала, что Антону нравится мой танец, и от этого чувствовала себя более раскрепощенной и – парадокс! – любимой.

Музыка задавала ритм и настрой. Пара круговых движений плечами и приседаний с прямой спиной, скрутка, прогиб назад, манящее движение рукой, стирающее с лица Антона ту самую полуулыбку, еще одно плавное приседание, которое должно было стать переходом из верхнего положения в нижнее, и которое я считала самым ярким элементом своего танца, и…

И тут в комнату без стука ворвались. Дверь распахнулась и на пороге появился Леша с весьма недовольным выражением лица.

– Дорогая племянница, ты не могла бы сделать музыку тише, – начал он и тотчас замолчал. А я от неожиданности упала на пол, больно ударившись коленом.

Как же так вышло, что я не закрыла комнату на замок?!

– Я этого не видел, – закрыл руками глаза дядя.

– Очень смешно, – сказала я злобно.

– Что происходит? – высунулась из-за его спины любопытная Нелли.

– Приватные танцы, – известил весь дом дядя.

– Какие танцы? – откуда ни возьмись, появился в коридоре и Томас, который непонятно когда вернулся из мастерской.

– Тебе, как отцу, лучше не знать, – сообщил Алексей.

– Какие, какие, какие? – заклинило Нельку, которая забежала в комнату. – Стриптиз, что ли?!

– Выйдите все отсюда! – крикнула я и резво соскочила с пола, смущенная и злая на весь белый свет. Я сделала музыку тише и с ужасом глянула на экран компьютера. Антон сидел, демонстративно закрывая лоб ладонью, и тихо смеялся. Этот танец я должна была показать ему по скайпу. Нелли тоже его заметила и стала активно махать руками и слать приветы. К ней присоединилась прискакавшая на шум Кира.

Дядя одарил меня весьма выразительным взглядом, поняв, что танец был предназначен Антону. Зато Томас, который, кажется, понял, в чем дело, попросил всех удалиться.

– Дайте влюбленным пообщаться, – сказал он громогласно. – Катенька, станцуй сынку что-нибудь еще.

Танцевать я отказалась. Села на стул и, подперев сцепленными в замок пальцами подбородок, уставилась на Антона. Тому все еще было смешно.

– Что за взгляд, детка? – поинтересовался Тропинин. Кажется, он был довольным.

– Сам подумай. Они все испортили, – выдохнула я. – Мне неловко.

– Все было здорово, – возразил он. – Эффектно. Не думал, что ты умеешь быть такой, – понизил парень голос.

– Не только Алины могут быть пластичными, – фыркнула я.

– Не начинай.

– Не начинаю.

– Покажешь мне все от начала и до конца вживую, – сказал Тропинин самоуверенным тоном повелителя всего мира. Все-таки танец задел его.

И тут меня как ледяной водой окатило.

– Слушай, а они тут давно? – прищурилась я, глядя не в лицо Антона, а на задний план – на полуоткрытую дверь, в которой торчали две головы.

– Кто? – не сразу понял он. И резко обернулся. Келла и Рэн, выглядывающие из-за двери, как два озабоченных школьника, с хохотом убежали. Я шумно выдохнула от возмущения.

Антон вскочил на ноги – еще секунду назад он был расслабленным и довольным, а теперь на его лице расписалась холодная ярость.

– Катя, минуту, – бросил он, прежде чем выйти из комнаты. Где-то внизу послышались громкие крики. Антон довольно быстро вернулся, но крики не прекращались. Сел на свой крутящийся стул и улыбнулся в камеру, заставляя мое сердце плавится от любви.

– Ты их бил? – полюбопытствовала я.

– Запер в кладовке, – отозвался Тропинин. – Хочешь, я сыграю тебе на гитаре, любовь моя?

Мы разговаривали еще часа полтора, и я даже забыла о случившемся, растворяясь во взгляде и голосе Антона, а потом в его комнату ворвались Келла и Рэн – злые и красные от переполняющего их негодования. Я думала, Антон пошутил, но он действительно каким-то образом запер их в кладовке, а так как в доме никого больше не было, то и открыть замок им, соответственно, никто не мог. Парням пришлось выбивать дверь. И добрыми ни гитарист, ни ударник не выглядели. Тропинин спешно попрощался со мной, скороговоркой сказав, что любит, и связь прервалась.

Мне оставалось лишь ждать нового звонка.

И скучать.

Я поняла, что время – самая странная вещь на земле.

То оно бежит так быстро, что, кажется, обгоняет мысли. А то замедляется настолько, что невыносимо долго приходится ждать даже удара собственного сердца.

Я стала узником времени.

Когда Антон был рядом, я не чувствовала его, не замечала, как уплывают секунды, минуты, часы, заполняя океан памяти. Когда же он покидал меня, время становилось пыткой.

Когда Антон был далеко, я заполняла свою жизнь учебой, еще раз с лихвой познав, что такое слухи, заполняла курсами, приносящими удовлетворение, заполняла работой в кафе – не только выходные, но и иногда в будние дни. Работа, несмотря на то, что простой я бы ее не назвала – все-таки всю смену на ногах, нравилась мне. И особенно пленяли меня те самые моменты, когда после ухода последнего гостя мы всей сменой собирались за столиком у самого большого окна, пили кофе и разговаривали об искусстве, о чувствах, которые испытывали, о путешествиях… И тогда же в голове моей появилась маленькая мечта – увидеть вместе с Антоном море. Конечно, я могла бы увидеть море и сама, без него, но в совместной поездке мне чудилось нечто почти сокровенное. И я для себя загадала – если мы съездим с любимым на море, то у нас все будет хорошо.

Но что может сравниться с любовью? Наверное, только такая же яркая ненависть. А потому, хоть я и старалась по максимуму заполнить свое время, мне казалось, что жизнь моя пресна, и каждое утро я просыпалось с мерзким ощущением того, что чего-то не хватает. Это ощущение, как змея на груди, все пыталось дотянуться до самого сердца, ужалить побольнее, и единственное, чего боялась эта змея – голос Антона.

Однако несмотря ни на что я старалась не унывать и не жить вполсилы. Парадокс, но после того, как я повстречала Антона, во мне начало что-то меняться – постепенно, неспешно, но необратимо. И я хотела быть сильной, самостоятельной и самодостаточной – не ради него, а ради самой себя и ради наших отношений. У меня появились хобби, новые знакомые, не только мечты – но и цели, планы, стремления, и я чувствовала себя более живой, чем раньше. Более уверенной. И более взрослой, хоть по-прежнему наивной.

С Кириллом я так и продолжала общаться, и, честно говоря, он смог стать мне хорошим если не другом, то приятелем – точно.

Наше общение в Интернете было интересным, но ни к чему не обязывающим, приятным, ненавязчивым, без глупого флирта и непонятных намеков. Оно началось с малого: с редких диалогов и шуток, но в какой-то момент превратилось почти в ежедневное. Наверное, Кирилл стал первым моим настоящим другом по переписке, и с ним было приятно делиться своими мыслями или же читать его.

Сначала я воспринимала его как музыканта из известной группы, и мне было неловко, и я постоянно ловила себя на мысли – а вдруг это просто глупая шутка? Однако эти мысли со временем развеялись.

Человеком Кирилл был эрудированным и мыслил нешаблонно, и мне казалось, что на каждое суждение или событие у него есть свое мнение. При этом обоснованное. Кирилл легко и просто высказывался на любую тему, и мог, наверное, поддержать разговор обо всем, что угодно, будь то астрономия, история или же литература. Если же наши точки зрения не совпадали, Кирилл никогда не начинал настаивать на своей правоте, как Нинка, а деликатно пытался объяснить, в чем именно он прав, а в чем я не права. И не обижался, как Настя, если я пыталась настоять на своем.

Между делом я несколько раз пыталась незаметно показать ему, что «На краю» – не просто еще одна хорошая группа и совсем не вторичная, а талантливый коллектив, все члены которого много работали. Он, однако, мягко обходил эту тему, а потом, когда мы беседовали по скайпу, сказал задумчиво:

– Я, наверное, как-то тебя задел, да, Катя? Неосторожно высказался об этих ребятах.

– Солист – мой парень, – призналась тогда я. Скрывать это не было смысла.

– Понятно, – принял Кирилл этот факт к сведению. – Извини, не хотел тебя обидеть.

– Ты не обидел, – уверенно отозвалась я.

– Не знаю – не знаю, – со скепсисом в голосе сказал он. – Если бы про мою девушку сказали, что она – какая-то не такая, я бы обиделся. Знаешь, когда плохо говорят про Гекату, у меня на загривке шерсть дыбом поднимается.

Он тогда что-то хотел рассказать мне про свою ненаглядную Гекату, вернее, про Гектора – лидера «Красных Лордов», но в это время в номер Кирилла в буквальном смысле ворвались Марс – красноволосый басист и некто ангелоподобный – с совершенно очаровательным лицом и большими голубыми глазами. Я видела его мельком, но успела оценить классическую красоту. И кто это был, мне оставалось только догадываться.

– Меня, кажется, сейчас бить будут, – скороговоркой сообщил Кирилл и отключил камеру прежде, чем я успела увидеть, как Марс хватает его за воротник. Чуть позже я узнала, за что – за то, что Кирилл, который обожал шутить, каким-то образом провел в номер Марса несколько горячих поклонников нетрадиционной ориентации. Посчитав, что будет забавным, если они обнажат торсы и станут поджидать кумира, спрятавшись в шкафах, под кроватью и на балконе. Однако в номер Марс вернулся не один, а в сопровождении корреспондента и оператора известного музыкального телеканала – у него брали интервью. Естественно, появившиеся почти из ниоткуда полуголые парни изумили как работников телевидения, так и самого Марса и одного из помощников менеджера группы. Повернув все в шутку, басист известной группы, не будь дураком, понял, кто над ним пошутил, и пошел разбираться с помощью единственного метода, который понимал, – физического воздействия. Как Кезон его избежал – не знаю. Видимо, за счет природной сноровки.

– А кто был тогда с Марсом? – спросила я зачем-то, вновь вспомнив красивого парня рядом с басистом. Наблюдать жизнь почти легендарной группы изнутри было чем-то необыкновенным и захватывающим.

– А, так, приятель Марса, – махнул рукой Кезон и поиграл бровями, явно пытаясь донести до меня, что именно за приятель. И больше о том молодом человеке не говорил. А я и не спрашивала.

Сначала по скайпу мы разговаривали крайне редко и по чуть-чуть, а потом Кирилл, который находился в гастрольном туре, стал показывать мне через свою вебку виды тех городов, в которых находился. Он мог просто идти по улицам, снимать то, что происходило на них, весело комментируя при этом, а я сидела за своим ноутбуком и с интересом разглядывала небоскребы Нью-Йорка, или исторические кварталы Бухареста, или шумный рынок в Мехико. И это действительно было волшебно. С Антоном так не получалось – когда мы с ним общались по скайпу, он предпочитал видеть мое лицо, и чтобы я видела его. Остальное его не волновало.

Нинка считала Кирилла странным, однако тот факт, что мы общаемся, ее неимоверно радовал – отчего-то тешил самолюбие. А еще ей казалось, Кезон – отличный стимул для ревности Антона. Я крутила у виска и говорила, что Кирилла я воспринимаю как приятеля по переписке и даже встречаться с ним вживую не собираюсь. К тому же Тропинин отлично знает, что мы общаемся. Скрывать от него я ничего не собиралась, и, наверное, если бы Антон сказал мне: перестань, я не хочу, чтобы ты с ним общалась, я бы прекратила это, но он сказал совершенно другое, что отчего-то поразило меня. Ведь я считала его слишком большим собственником.

«Я верю тебе», – вот что сказал Антон однажды. И это звучало просто, искренне и глубоко одновременно.

Это было признанием, и я, услышав эти слова, едва не заплакала от переполняющих чувств нежности и благодарности к человеку, который был от меня безумно далеко и близко одновременно.

А как может быть иначе, если он всегда живет в моем сердце?

Наверное, кому-то это казалось глупым, но тогда я поняла одну простую вещь: если любишь – веришь. Ему и в него. И в себя – тоже.

И это стало моим успокоительным. Не давало сойти с ума от мерзкой мысли о том, что он – красив и популярен, и вокруг него множество девушек, которые откровенно могут предлагать себя. А я – совершенно обычная, к тому же и нахожусь непозволительно далеко.

Я верила в него. И я верила в нас. И не потому, что мне не оставалось ничего другого, а потому, что я научилась, наконец, делать это. В какой-то момент вера стала той самой снежной вершиной, до которой добираются не все покорители гор, воздвигнутых из собственных чувств.

Единственное, с чем я не могла справиться – с тоской. Иногда я даже плакала в подушку ночами, потому что безмерно хотела встретиться с Антоном.

Тоска отступила в тень только под Новый год, когда в Европе наступили рождественские каникулы. Я, каким-то чудом закрыв сессию раньше положенного, полетела к Антону в Европу – мы должны были встретиться в Праге и провести вместе полторы недели, которые обещали стать сказочными.

Первый самостоятельный перелет, к тому же через столицу, оказался неожиданно легким, хоть я очень переживала вначале. В пути до Москвы я благополучно спала, видя во сне Антона, который, обнаженный по пояс, стоял напротив меня и неспешно целовал. Проснулась я незадолго до приземления, воодушевленная и предвкушающая скорую встречу. В самолете до Праги я не сомкнула глаз – рассматривала темное небо за иллюминатором, видя в посеребренных луной облаках размытый образ Антона.

В Прагу мы прилетели ночью, и Антон, на сутки раньше прибывший в город и успевший снять номер в отеле, встречал меня с цветами – нежными синими ирисами. Увидев его в зале ожидания, я почти бегом бросилась к нему, не замечая тяжести чемодана, который катила за собой. Не контролируя себя, я крепко обняла его и уткнулась лицом в плечо.

– Я так скучала, Антош, – говорила я, не желая ни на минуту отпустить его, а он гладил меня по волосам и прижимал к себе. Все сердцем, всей душой я чувствовала, что он – мой. И я никому и ни при каких обстоятельствах не собиралась его отдавать.

До гостиницы мы добрались на такси, и едва только открыли дверь в номер, как Антон, на ходу снимая одежду, увлек меня в спальню, не включая в ней свет. Свидетелями всему, что в ней происходило, были рождественские огни широкой нарядной улицы, на которую выходили наши панорамные окна.

Уснули мы под утро, когда на улице пошел пушистый праздничный снег, лежа под одним одеялом друг напротив друга.

Эти полторы недели в заснеженной Праге были невероятными, и я не знала, была ли когда-нибудь счастлива так сильно, как в эти дни. В светлое время суток мы много гуляли по центру города, посещали местные достопримечательности, ездили на экскурсии. Староместская площадь, Собор Святого Вита, Пражская Лорета, Тынский храм, крепость Вышеград – все это было пропитано духом старины и вдохновляло.

Мы неспешно прогуливались по знаменитому Карловому мосту и наблюдали на нем костюмированное представление. Надолго пропали в Пражском граде. Наслаждались чудесным видом на город с Южной башни. Бродили по извилистым улочкам, рассматривали старинные соборы и время от времени заходили в местные пивоварни или кофейни.

Мне безумно нравились замки, особенно средневековый Карлштейн, который казался мне воистину колдовским – было в его гордых готических шпилях что-то сказочное. Правда, находился он на вершине горы, и одну ночь мы решили провести в живописном одноименном городке у подножья замка.

Антону отчего-то запал в душу музей Франца Кафки, по которому он бродил с весьма задумчивым видом, заложив руки за спину, и, конечно же, стена Джона Леннона – этакий символ мира и свободы. А еще – дом Фауста, о котором ходили мистические слухи. Согласно легенде, в этом доме жил Иоганн Фауст и даже оставил свою подпись. Кроме того, здесь жили звездочеты, маги и прочие непонятные личности, так или иначе творившие чудеса.

Для посещения дом Фауста был закрыт, мы смогли увидеть его лишь снаружи, и честно говоря, после всех прочитанных про него ужасов мне стало не по себе, зато Антону все было нипочем. Он с интересом осматривал старинное здание в ренессансном стиле, находящееся на углу Карловой площади, делал снимки на фотоаппарат и, как я поняла – вдохновился, ибо весь вечер потом писал что-то в обычном блокноте, никого не слыша и ничего больше не видя. Сожалел только, что не взял с собой гитару.

А потом через пару месяцев у группы «На краю» появилась новая песня с незамысловатым названием «Мой Фауст».

Не зря говорили, что Прага – романтичный город, волшебный и таинственный. В нем все было прекрасно.

Ночью и вечером мы с Антоном оставались наедине, почти не смыкали глаз, наслаждаясь друг другом. Не помню день, в который бы мы выспались, но сон отошел далеко на второй план.

Мой День рождения мы справили вдвоем, сидя за столиком в тихом ресторанчике в центре Праги, окна которого выходили на искрящуюся рождественскими огнями улицу. Я просила не делать мне подарков – столь впечатляющего путешествия хватило мне за глаза, но Антон все же поставил передо мной маленькую бархатную коробочку, в которой лежали серьги. Изящные, даже хрупкие, серебряные, но с переливающимися под светом камнями.

– Я боюсь спросить, сколько они стоят, – сказала я, глядя на это чудо.

Но Антон так сердито посмотрел на меня, что я вынуждена была замолчать. Он заставил меня примерить подарок, и я весь вечер была в новых серьгах, счастливая – не из-за подарка, а из-за возможности быть рядом с тем, кто стал мне так близок и дорог.

Впрочем, день рождения прошел не без недоразумений.

* * *

В номере было темно – его озарял лишь свет открытого ноутбука, и пахло Катиными духами. За окном падал снег – большими хлопьями ложился на пражские мостовые и красно-оранжевые крыши домов. На улице было тепло, а потому город наводнили толпы туристов. Катя и Антон совсем недавно вернулись в гостиницу. Оба – умиротворенные и пьяные друг от друга. Сегодня у нее был день рождения, и Антон пообещал девушке, что она может делать с ним все, что угодно. В разумных пределах, разумеется. И не бить, а то у него рефлекс – мало ли… Он, конечно, пошутил, зато Катя стала возмущаться:

– Ты что, ударишь меня? – говорила она с коварной улыбочкой.

– Рефлекс, – повторил односложно Антон, подходя к ней сзади и складывая руки на талии. – Ты меня ударишь, а мне придется…

Он замолчал. И Катя тотчас поймала наживку – повернулась к нему лицом и поинтересовалась с любопытством:

– Что – придется?

Вместо ответа парень толкнул ее вперед, заставляя упасть на большую мягкую двуспальную кровать. И сам оказался сверху, опираясь кулаками о матрас около ее головы. Катя слишком поздно поняла его замысел, но сказать ничего не успела – он закрыл ей рот поцелуем. Они оба ничего не говорили – слишком были заняты друг другом, и только в самом конце Антон прошептал ей на ухо:

– С днем рождения, любимая.

И она лишь благодарно взглянула в его глаза, обнимая за шею. Возможно, она что-то сказала, но он не слышал ничего, кроме ее дыхания.

За окном все так же падал снег, и они тоже падали – в бесконечную пропасть собственных чувств.

Катя ушла в душ, а Антон лежал поперек кровати, широко раскинув руки и глядя в высокий потолок, словно в небо. Он негромко что-то напевал – с трудом еще складывающиеся слова будущей песни, которая вдруг пришла в его голову, и парень пытался поймать эту песню, уловить ее мелодию и понять, почему перед мысленным взором он видит взмах крыльев.

От собственных мыслей Антона отвлек звук входящего сообщения в открытом ноутбуке, который принадлежал Кате. Молодой человек машинально глянул в экран – ноутбук стоял на прикроватной тумбочке – подзаряжался, и напрягся. Кате писал тот фотограф, с которым ему однажды довелось поговорить. Как его звали? Макс? Максим?

Антон приподнялся на локтях, всматриваясь в экран.

«С днем рождения, милая Катерина! – писал Катин бывший. – Ты заслуживаешь счастья…»

Дальше прочитать Антон не смог – для этого нужно было открыть сообщение, а лезть в переписку своей девушки он считал лишним. И не хотел бы, чтобы подобные вещи делала Катя. Она, к его радости, это понимала – в отличие от той же Алины, которая требовала все пароли, считая, что у них не должно быть друг от друга секретов.

Антон лег на кровать, но не успел расслабиться, как вновь поднялся – раздался звук еще одного входящего сообщения. Он подумал, что это вновь написывает назойливый фотограф, но оказалось, сообщение пришло от Кирилла – тоже поздравительное.

Антон тотчас понял, что за Кирилл – Кезон, мать его, из «Лордов».

Его он недолюбливал. Давно и прочно, хотя не мог не согласиться с тем, что человеком Кезон был талантливым, хоть и своенравным ублюдком. Его общение с Катей Антона напрягало, но он ей верил. Знал, что его девочка не оставит и не уйдет следом за Кириллом – слишком она правильная, слишком верная. И слишком любит его. Любит с той же силой, что и он сам. Изредка это чувство Антона пугало – слишком давящим оно бывало в те дни, когда они с Катей были не вместе, а на расстоянии. После ярких, но болезненных отношений с Алиной он не хотел быть зависимым ни от кого и не хотел, чтобы от него так сильно кто-то зависел, но ничего поделать не мог. Катя стала для него особенным человеком.

Его человеком.

И отдавать ее кому бы то ни было Антон не собирался.

Не получив ответа от Кати в социальных сетях, Кезон принялся написывать и названивать ей на телефон, что Тропинина резко и почти мгновенно разозлило. Какого черта Кезону нужно? Какого он названивает?

Кирилл был человеком настойчивым. После телефона он переключился на скайп. Антон, не выдержав, сел напротив ноутбука и принял видеозвонок, собираясь тихо и размеренно объяснить идиоту, что Катя – в душе. И намекнуть быть в эти дни менее настойчивым.

В эти дни – Катя безраздельно его.

– О, – обрадовался Кезон, узрев вместо девушки высокого сероглазого и крайне недовольного парня. – Ты – Катин бойфренд? А я хотел поздравить Катю перед тем, как начнется концерт в Мюнхене. Потом буду сильно занят и не успею.

Кезон сидел на красном мягком диване, а его ноутбук стоял на журнальном столике. В руках он держал пакетик с чипсами. Лицо у него было веселое. В карих глазах сияла… насмешка?

– Передам поздравления, – сухо отозвался Антон.

– Спасибо, брат, – казалось бы, искренне обрадовался Кезон. – Слушай, у нас завтра намечается свободный день, отложили интервью, а от Мюнхена до Праги меньше двухсот миль… Или сколько там километров? Около трехсот. В общем, немного. Несколько часов в дороге.

– И что ты хочешь сказать? – мрачно глянул на экран ноутбука Антон.

Лицо Кирилла осветилось добродушной улыбкой.

– Я могу к вам приехать, – сказал он весело. – Повидаться.

– Напомни-ка мне, кто ты? – вкрадчиво спросил Антон.

– В смысле? – не понял Кезон, отправляя в рот горсть чипсов.

– Бог? – уточнил Антон, закипая, но держа себя в руках.

Темноволосый музыкант рассмеялся и едва даже не подавился от веселья.

– Что ты имеешь в виду? – сквозь веселый смех спросил он.

– Сейчас нашему уединению может помешать только божественное провидение, – сказал Тропинин со змеиной улыбкой на губах. – Хочешь с ней увидеться? Вэлком, мешать не буду. Приезжай и общайся. А сейчас – она только моя. Это наше время.

– А не боишься? – вдруг на мгновение перестав улыбаться, спросил Кезон. И Антон вдруг понял – ему не весело. Это лишь маска. Резная, искусная, почти естественная. А в масках Тропинин знал толк.

– Чего? – спросил он.

– Кого – так будет вернее, – перефразировал Кезон. Маска вновь была на нем.

– Я не боюсь никого, кроме самого себя, – лениво отвечал Тропинин. – И тебе советую того же.

– Бояться тебя? Мальчик мой, ты все еще не забыл обиды, – с легкой укоризной сказал Кирилл. – Нельзя жить с обидами в сердце, – патетически воскликнул он и, наклонившись к камере – так, что видно было лишь его лицо, сказал: – А то может и сгнить.

Антон молчал.

– Ты с ней сча… – Хотел было спросить, Кезон, но Тропинин не дал ему сделать этого. Прервал и сказал спокойно:

– Передам своей девушке твои поздравления. Мне пора.

И сбросил вызов, оставив Кезона наедине со своими словами и мыслями.

Антон вновь упал на кровать, чувствуя легкий голод.

Шум воды в ванной комнате прекратился. Спустя несколько минут в гостиную вышла Катя в халате и влажными волосами. От нее пахло свежестью и почему-то яблоками.

– Ты с кем-то разговаривал? – спросила она, вытирая длинные темные волосы.

– Тебе настойчиво звонил твой приятель, – отозвался спокойно Антон. – Пришлось ответить на звонок в скайпе.

Девушка тотчас напряглась, почувствовав что-то неладное.

– Все в порядке? – спросила она с подозрением.

– Если не все, то многое, – отвечал Антон. – Сходим в кафе. Я хочу есть.

Девушка лишь растерянно кивнула и села за компьютер.

Больше Кезон не писал и не звонил Кате. А через день Антон узнал через Интернет, что «Красные Лорды» находятся не в Мюнхене, а в Риме, который от Праги отделяли почти тысяча километров.

* * *

Новый год мы тоже встретили в Праге, встречали его на главной городской площади – Староместской, под бой Пражских курантов, установленных на башне ратуши. Народу было очень много, и казалось, всюду воцарилась праздничная атмосфера, хоть снега было совсем мало, зато рождественской атрибутики – много. Посреди площади сверкала огромная ель. Ночную тьму то и дело разрывали огни петард и фейерверков, и всюду слышались веселые голоса и праздничная музыка. Последние удары часов Орлой провожали громогласно, отсчитывая их на английском языке в обратном порядке: шесть, пять четыре, три, два, один… А потом аплодировали, вновь кричали, танцевали – на площади была установлена импровизированная сцена с музыкантами. Мы, однако, долго на площади не оставались – пошли гулять по улицам, а затем, замерзнув, направились в гостиницу.

Семью и Нинку я поздравила заранее, зная, что у них Новый год наступит раньше. Нинка при этом была ужасно зла – ее заставили отмечать праздник вместе с Келлой, и они поехали в какой-то там пансионат, дабы тетушка уверовала, что их брак все еще имеет место быть.

Антон позвонил только отцу – мать и брата проигнорировал.

– Может быть, позвонишь матери? – спросила я зачем-то.

– Зачем? – только и спросил он. Тропинин сидел на диване, вытянув ноги и скрестив их. В руках у него был планшет, откуда он зашел на свою официальную страницу в социальной сети – там его ждали тысячи сообщений. В прямом смысле этого слова. Обычно он в сети сидел с фейковой странички, чтобы иметь нормальную возможность общаться с друзьями и со мной. Однако сейчас ему нужно было от имени «На краю» поздравить в группе поклонников – на этом настоял Андрей.

– Она же все-таки твоя мать, – напомнила я, хотя Адольская вызывала во мне не самые теплые воспоминания. – Может быть, стоит?..

– Не стоит. Ты своей тоже не звонила, – резонно заметил Тропинин, с недовольным лицом просматривая страницу.

– Понимаешь, Антон, – осторожно сказала я, вставая позади него и кладя руки ему на плечи, – у нас все-таки разные ситуации. От своей матери ты ушел сам, а моя слишком любила свободу. – Я замолчала – не слишком любила об этом говорить. – И свою я поздравила еще утром, когда тебя не было в номере. Да и брата своего я тоже поздравила.

– Катя, – повернулся ко мне парень и взял мои ладони в свои руки, – я сам разберусь, кого мне стоит поздравлять, а кого – нет. Договорились? Лучше поздравь меня.

Я обошла диван и села к нему на колени.

– Поздравляю, мой хороший, – сказала я ласково и проговорила ехидно: – И пусть твоя любовь ко мне будет длиться вечно. А все те девушки, на которых ты посмотришь, облезут.

Антон лишь ухмыльнулся.

А еще мы, поддавшись какому-то безумию, сделали парные тату: совсем миниатюрные, без изысков: на шеях, сзади, под линией волос.

Замочная скважина – у меня, и ключ – у него.

Две противоположности, которые идеально подходили друг другу.

Антон сам нашел тату-салон и когда татуировку делали ему, сидел спокойно – к подобным процедурам давно привык: рисунков на теле у него было несколько: дракон, надписи, осенью появился абстрактный узор на руке чуть выше локтя, который мне нравилось поглаживать кончиками пальцев.

Я же сидела, как на иголках – было ощутимо больно, но я терпела. Смотрела на четко очерченный профиль Антона и думала о том, как мне повезло, что он – мой.

Что это море – только мое.

И только я могу тонуть в нем.

Он повернулся, заметив мой взгляд – и тепло улыбнулся мне. Так, что сердце сжалось от переполняющих чувств.

«Я так люблю тебя»

«Я знаю».

Мы делали это не для того, чтобы показать кому-то свои чувства – мое тату закрывали волосы, и кто-то мог увидеть его, если я только забирала волосы вверх. Это был символ единения. Искренности. Доверия.

Ключ и замочная скважина.

«Я хочу делить с тобою все поровну»

«Я хочу, чтобы мое сердце мог открыть только ты»

Это было в предпоследний день нашей пражской сказки. А в последний… Последний был кошмаром.

Мы много гуляли, не отпуская рук друг друга. И когда были на Карловом мосту – это живописное место безумно мне нравилось, то решили загадать напоследок желание у статуи Святого Яна Непомуцкого. Я предложила – Антон легко согласился. Знал, что мне нравятся подобные легенды.

Вспомнив слова экскурсовода, я первой коснулась натертого до золота фрагмента барельефа статуи, на котором изображено было тело святого, и загадала желание. А потом положила руку на крест, расположенный на перилах моста и повторила его. Антон нехотя последовал за мной. О том, что он загадал, я не думала. И даже не спрашивала.

«Пусть Антон станет известным, – пожелала я про себя, на мгновение закрыв глаза, – и добьется того, о чем мечтает».

Когда я распахнула ресницы, то увидела, что он улыбается, и улыбнулась в ответ.

Из-за хмурых туч выползло вдруг январское солнце, и его косые лучи упали на площадь, освещая наши лица.

В тот момент мы не боялись прощания.

* * *

Если у Кати и Антона на новогодние праздники установилась идиллия, то в отношениях Нины и Келлы все было совсем иначе. Эльза Власовна сделала молодоженам подарок, от которого молодожены не могли отказаться – совместную поездку в загородный пансионат и проживание, как и подобает супружеской паре, в одном номере. Более того, должны были предоставить ей совместные фотографии – для подтверждения, так сказать, своей совместной жизни. Это было одно из условий договора, по которому Нина получала деньги. Келла денег не получал, но по идее, должен был получить профит в виде реванша над Журавль и ее гордостью.

Пансион был неплохим, однако почти все его гости оказались людьми в возрасте или же семейными парами с детьми, соответственно, общаться ни с кем, кроме друг друга, эти двое не могли. И вынуждены были несколько дней жить в одном номере.

В пансионат с трогательным названием «Зимушка» Нина и Келла прибыли тридцатого числа. Это была их первая встреча после бракосочетания и, честно говоря, друг друга эти двое видеть не особо желали. Келла психовал и громко вещал, что хотел провести каникулы с друзьями, развлекаясь и тусуясь, а Ниночка фыркала и говорила, что у нее были свои планы, и в них никак не входил Рылий и его общество.

Они оба ни за что бы не признались, что боялись при встрече почувствовать то самое странное чувство, которое овладело ими тогда, на лестничной площадке. Не ярое соперничество, не сжигающая дотла страсть, не ненависть, переходящая в болезненное желание, – а нечто светлое, спокойное, глубокое и теплое.

Не пепел и искры, а отблески далеких звезд.

Не неистовый закат, а нежный рассвет.

Не сверкающий огонь пожара, а ровное пламя свечи.

Это чувство для обоих было непонятным. Чужим. Пугающим. И от него нужно было бежать, как от самой большой слабости, на которую оба были способны.

Видеть друг друга этим зимним снежным вечером было непривычно.

Нинка вновь щеголяла светлыми волосами – она перекрасилась едва ли не на следующей неделе после бракосочетания. И в легкой белоснежной шубке, в пушистых варежках и высоких сапогах из светлой кожи она казалась настоящей Снежной Королевой. Да и взгляд ее был соответствующим.

Келла подстригся, хоть цвет волос его и оставался прежним. А одет был во все черное: черный удлиненный пуховик, черные джинсы, как обычно, заправленные в тяжелые ботинки на шнуровке, черные кожаные перчатки, и казался полной противоположностью Снежной Королеве, этаким темным Каем, который сам, без Герды, вырвался из ее величественного плена, но так и не смог вытащить осколок из своего сердца.

Всю дорогу до пансионата они не разговаривали, делая вид, что заняты и с одинаковым упорством таращились в телефоны.

Номер им, естественно, достался один на двоих. Находился он на третьем этаже пансионата и представлял из себя студию, отделанную натуральным деревом – из-за этого казалось, что в номере пахнет хвоей. Визуально студия была разделена на две части. На спальную зону, где находилась большая двуспальная и, надо заметить, единственная кровать, по обе стороны которой стояли квадратные тумбочки с кипой чистых полотенец на каждой. И на зону отдыха, в которой располагались мягкий диванчик, столик, мини-бар и плазменный телевизор.

– Спишь на диване, – безапелляционно велела Нинка, оглядывая номер. Он считался люксовым, однако после отелей, в которых она жила в Европе, когда отдыхала, казался никаким.

– Сама там спи, – огрызнулся Ефим, скидывая рюкзак на пол. Он, в отличие от женушки с ее очередным чемоданищем, умел довольствоваться малым.

И они стали вяло переругиваться, пытаясь решить насущный вопрос: кто и где спит. К консенсусу, правда, не пришли и, злые, отправились на ужин, только там поняв, куда попали. Своих ровесников Нина и Ефим в этом месте не наблюдали совершенно: одни сплошные семейные пары с детишками и благочестивые пожилые люди, решившие справить Новый год вдали от городской суеты. Никаких особенных развлечений в пансионате также не было, за исключением, разве что, дискотеки с музыкой восьмидесятых, бара, бассейна с саунами и спа-комплекса.

Поужинав, хмурые Келла и Нина вышли на заснеженную улицу, стараясь держаться один от другого подальше. Они неспешно шагали по территории, оставляя за собой следы и стараясь не обращать друг на друга внимания. Природа вокруг была чудесной: живописные горные склоны, сплошь белые из-за снега, высокие, упирающиеся макушками в темное небо сосны вокруг, морозный свежий воздух…

Красота переплеталась с гармонией. Безмятежность – с зимней неспешной мягкостью.

Настоящая новогодняя сказка.

Но долго находиться в таком спокойствии молодые супруги не могли.

Нинка не сдержалась первая. Незаметно взяла в руки колючий мокрый снег, слепила шарик и мастерски пульнула в впереди идущего Келлу, попав в спину.

– С ума сошла?! – заорал тот. Девушка обидно засмеялась, а он, схватив снег, попытался насыпать ей его за шиворот и напихать в капюшон. Частично у Келлы это получилось, и Журавль тотчас перестала смеяться.

– Шубу мне уделать решил? – мрачно спросила она, вытряхивая снег из капюшона. – Иди сюда, Рыло.

– Ага, лечу, – сделал вид, что бежит на месте парень. Нинку это, естественно, разозлило – шуба у нее была дорогая и любимая.

Она долго бегала за хохочущим Келлой, однако поймать так и не смогла, проваливаясь в снег едва ли не по колено. А он зато ловко толкнул ее в сугроб, из которого, правда, сам потом и доставал, потому как самостоятельно из него Журавль вылезти не могла. Едва только девушка оказалась на свободе, со всей силы пнула супруга по пятой точке, и теперь уже сама от него убегала. Ей повезло – она нашла защиту в проходившей мимо компании пожилых людей, вовремя вклинившись в разговор о дачных многолетних цветах. Келла при посторонних Королеву решил не убивать. Шел мрачно следом за всей честной компанией и угрюмо молчал, то и дело от злости пиная снег. Разговор тем временем перетек на геополитику.

– А что это ваш возлюбленный, милочка, такой молчаливый? – спросил один из почтенных пожилых мужчин, глянув на плетущегося сзади Келлу.

– Он просто глупый, не обращайте внимания, – сообщила Нина и мило улыбнулась парню, который это услышал. В отместку уже он кинул ей в ногу снежный ком. Борьба началась сначала…

В общем, вечер они провели весело, хоть и перекрыли друг друга трехэтажными ругательствами, и, замерзшие, вернулись в номер. Келла отвоевал кровать, однако Нинке удалось стащить с нее одеяло и подушки. Оба, правда, промучились всю ночь. Келле было удобно, но холодно, а ей – тепло, неудобно, ибо диван был не слишком длинный.

Новый год они отпраздновали скучно: посидели в кафе, с одинаково скучающим выражением лиц наблюдая за театрализованным праздничным представлением, которое Ниночка обозвала «цирком дегенератов». А после того, как куранты по телевизору пробили полночь, лениво стукнули свои бокалы друг о друга и залпом выпили. Оба они привыкли к веселью в совершенно другом формате.

Вскоре начались танцы под совершенно не впечатляющую музыку, от которой у обоих сводило скулы. Выходить на танцпол они оба выходить совершенно не собирались. Так и сидели, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами.

Подумав немного, Келла вдруг вытащил из кармана штанов цвета хаки маленькую и весьма потрепанную коробочку, в котором лежал подарок.

– Это тебе, – сказал он и сунул коробочку девушке. Та даже слегка растерялась, но виду не подала.

Нинка, подозрительно посмотрев на молодого человека, открыла коробочку и тотчас с криком отбросила – прямиком в лицо лыбящемуся Келле, ибо под крышечкой, на темно-синем бархате, восседал весьма натуральный паук с мохнатыми лапами. Следом за пауком в лицо парню полетели кубики льда из почти пустого бокала – Нинка была скора на расправу. Келле насилу удалось ее успокоить, и он со смехом вручил ей настоящий подарок. Парень подсмотрел, что Кей покупал презент своей Кате, и, не мудрствуя лукаво, решил порадовать Королеву серьгами. Только если у Тропинина был вкус и для своей девушки он выбрал изящные украшения с искрящимися на свету камнями, то синеволосый просто ткнул пальцем в самые увесистые серьги, сделанные под старину: черненное серебро и темные тяжелые агаты, окруженные крохотными рубинами. Кей, увидев сей подарок, как-то засомневался, что Демоница по достоинству его оценит, но Келла уверенно возразил, что дареному коню в зубы не смотрят. Мол, серьги большие? Большие. Дорогие? Дорогие. Что еще надо-то?!

– Ну как? – радостно уставился синеволосый на свою Корлеву.

– Безвкусно, – поморщилась Журавль, увидев подарочек. Она взяла одну из серег в руки и покрутила в воздухе. – Что за убожество.

– Тогда назад заберу, – решительно потянулся за подарком Ефим.

– Не отдам, – тотчас прижала коробочку к себе девушка. – Прибери копытца. Я их продам и подзаработаю.

– Какая ты меркантильная. А ты мне что подаришь? – подозрительно спросил Келла.

– Муравьиную кучу, – отозвалась легкомысленно Нина. – Какие подарки, синяя морда? Обойдешься. Не маленький. Я – твой подарок, – добавила она многозначительно, видя, как парень нахмурился, почувствовав себя идиотом.

Келла лишь вздохнул – видимо, ему показалось, что эта капризная девчонка проявила к нему хоть какую-то теплоту.

Они поспорили еще немного, после дружно поглумились над представлением и танцующими, а затем попытались напиться, что вышло у них весьма замечательно. Эти двое надрались так, что с трудом дошли до собственного номера, зато стали дружными и веселыми.

Проснулись Ефим и Нина уже утром, первого января, ничего не помня и лежа в объятиях друг друга, причем не на кровати и даже не на диване, а на полу. Журавль трогательно прижималась к груди Келлы щекой, пуская слюнки и по-королевски возложив на него ногу и руку, а он обнимал ее так, будто бы это было его сокровище. В ушах у обоих оказалось по серьге – из той самой пары, которую подарил Келла Ниночке. А весь прочий пирсинг, украшающий его лицо, куда-то исчез и, кажется, с концами.

Проснулись они почти одновременно – зимнее солнце настойчиво светило прямо в лица, пробравшись сквозь окно в номер. Сначала глаза открыла Нина, которая не сразу поняла, где и на ком находится, и нежно потерлась щекой о, как думала, подушку. Подушка оказалась живая и тоже продрала глаза.

– Привет, – хрипло сказал Келла, щурясь. Из-за похмелья голова его раскалывалась на части.

Нинка замерла и, с трудом поняв, на ком лежит, привстала, и брови синеволосого тотчас изумленно приподнялись, потому как одежды на обоих был возмутительный минимум. Это тотчас послужило поводом для шуток Келлы, который даже с жутким самочувствием мог прикалываться. Шутки сводились к тому, что Журавль, подло напоив, делала с ним ночью ужасные вещи. И вообще, ей только одно и нужно. А ведь он так мечтал о большой и светлой любви…

– Не для тебя мой цветочек…

– Если не закроешь свою гнойную пасть, мечтатель, я тебе ее вырву, – перебив, пригрозила Журавль, которая чувствовала себя ужасно – к горлу подкатывал противный ком. На этом спор завершился, потому как физическое состояние обоих не было предрасположено к перепалкам. А когда парочке стало лучше, они усиленно делали вид, что ничего необычного не произошло.

Только к вечеру супруги пришли в себя, заказали в номер пиццу и стали смотреть по ноутбуку сериал, который на флешке прихватил с собой Келла. Вкусы у них с Нинкой оказались уже в который раз схожи, и совершенно кошмарная история ужасов, растянутая на несколько сезонов, обоих привела в восторг. Во время кадров, от которых нормальные люди отворачивались, эти двое начинали дружно ржать, споря, насколько натурально смотрится происходящее. Вторую свою ночь, вернее, раннее утро, ибо сериал смотрели до рассвета, девушка и парень встретили в одной кровати – благо, она была достаточно широкой, чтобы каждый на своей стороне мог спать с комфортом.

Второго января у них была запланирована спа-программа на двоих с поэтичным названием «Симфония сердец», которую также оплатила дальновидная Эльза Власовна. Программа длилась почти три часа и включала в себя ароматерапию в хамаме, одновременный массаж лица и тела с маслами и расслабляющую чайную церемонию.

Если в хамаме Келле как-то не особо понравилось, да и Журавль вела себя скверно, то массаж принес тонну кайфа обоим: приятная неспешная музыка с восточными мотивами, пьянящая полутьма, мерцание свечей, треск камина, легкие пряные ароматы в воздухе и опытные женские руки, умело разминающие мышцы спины и шеи, снимая напряжение с обоих.

Что могло быть лучше зимним морозным вечером?

Они лежали друг напротив друга на кушетках, и Келла смотрел на Ниночку странным долгим взглядом. На ней не было одежды – лишь легкая тонкая простынь укрывала ее чуть ниже талии. Кажется, девушка полностью отдалась приятной процедуре: положив руки под голову, она закрыла глаза и, и выражение ее лица казалось спокойным и безмятежным. Зимой кожа ее казалась совсем светлой, и видны были под ней тонкие голубые нити вен. А еще Келла углядел несколько родинок, о которых не знал, и шрам – наверное, старый, детский, – на ребрах.

Парень, не отрываясь, следил за тем, как ловкие руки массажистки касаются спины Ниночки, поглаживая и разминая кожу, и через какое-то время поймал себя на мысли, что не прочь был заменить массажистку. Он до безумия хотел дотронуться до этой шеи, плеч, провести пальцами вдоль позвоночника, убрать к чертовой матери эту мешающую простынь, закрывающую нижнюю часть тела – и весьма привлекательную, надо заметить. Или бы перевернул Ниночку на спину, касаясь ее так, что она бы схватилась за края кушетки, пытаясь сдержать ставшее бы рваным дыхание.

Его желания остались лишь желаниями, но фантазии будоражили кровь.

Ниночка повернулась, и их взгляды встретились. Она улыбнулась ему и показала кончик языка. Келле оставалось лишь усмехнуться и закрыть глаза, наслаждаясь массажем. Он не видел, как смотрит на него точно таким же задумчивым взглядом Нина, и взгляд ее цепляется то за мышцы на плечах и спине, то за замысловатые татуировки.

После окончания массажа они еще минут пятнадцать просто лежали каждый на своей кушетке, расслабленные и умиротворенные, и смотрели на космический рисунок потолка, ища свою звезду.

Также молча они сидели потом и в небольшой комнатке для отдыха, оба – в халатах и с влажными волосами, и пили фруктовый чай. И то ли обстановка вокруг была такая – доверительно-романтическая, то ли ароматические масла в воздухе обладали свойствами афродизиака, то ли виною всему были расслабляющий массаж и приятные прикосновения чужих теплых рук к спине, шее и лицу, но в какой-то момент Келла накрыл лежащую на столе ладонь Нины своей ладонью, и она, подняв голову, без слов все поняла – словно прочитала в его глазах.

Келла, склонив голову набок, поднес к своему лицу ее руку и коснулся губами кончиков пальцев. От ее ладоней пахло травами. А после положил себе на плечо, не отрывая от Ниночки взгляд.

Она ждала, что он сделает дальше.

Он зачарованно улыбнулся. Погладил ее по щеке. Задел, словно случайно, нижнюю губу. И ласково поцеловал в скулу: один раз, второй, третий… Это был невинный поцелуй, почти целомудренный, но внутри у нее все перевернулось от неясного пока еще предвкушения.

От волос девушки приятно пахло маслами – что-то свежее и чуть горьковатое, цитрусовое, и Келле хотелось зарыться в них, однако он медленно отстранился. И только его пальцы все еще оставались на ее щеке.

Теперь ждал он.

Нина дотронулась до его ладони, сжала ее и медленно опустила ее. И в какой-то момент парень решил даже, что она хочет уйти, но это оказалось не так. Нина вдруг села так близко, что колени их соприкасались, потянулась к Келле, потерлась носом об его нос, о щеку, – словно большая кошка, и вновь поцеловала – первой. Вернее просто коснулась своими губами его губ, замерла так на несколько секунд, как будто бы привыкая сама и давая привыкнуть ему, а после продолжила чуть более настойчиво, но все же мягко. И Келле оставалось лишь отвечать на ласки в таком же медленном скользящем ритме.

И это был один из немногих их нежных поцелуев, и, самый, наверное, искренний: без надменности, гордости и стремления доказать что-либо себе и другим. Чистый и светлый, как снег, кружащий за окном и укрывающий пуховым одеялом склоны гор.

Неспешные ласковые прикосновения, иногда почти невесомые, руки, замершие на плечах друг у друга, неторопливый долгий поцелуй, от которого едва ли не сводило мышцы.

Им обоим казалось странным, что они могут быть такими: аккуратными, нежными, заботливыми. Но еще более странным казалось то, что такой поцелуй – без разлетающихся в разные стороны искр, летящих во все стороны, может задевать за живое куда сильнее, глубже. И что желание – это не только ослепительные вспышки сжигающей страсти. Это еще и безудержная нежность, в которой кроется нечто незнакомо-чувственное, яркое, незабываемое. И любовь – это не слабость или безумие, это уверенность. Безмятежность. Невесомость.

Любовь – не только огонь, сжигающий все на своем пути. Это и то самое пламя, которое греет среди снегов и холода.

Они отстранились друг от друга только тогда, когда в комнату кто-то вошел.

То, что было в спа, оказалось лишь этаким саундчеком, проверкой – но не звуков, а чувств, разумеется.

По дороге в пансионат они не разговаривали, будто бы боялись невзначай поругаться и растерять все то волшебство, которое только что собрали по крупицам. Келла за руку ввел Нину в номер, решительно послав все свои предубеждения, которые то и дело нашептывали ему на ухо, что он ведет себя, как ванильный мальчишка, и что Журавль обманет его, или кинет, или изощренно поиздевается, и что крутые мужики – а ведь он именно такой! – не должны вести себя так по-глупому. Так влюблено.

Но он пересилил себя.

Включив свет, Келла шагнул к Нине, обнимая за талию и вновь целуя – неспешно, дразнящее, но уже требовательно, и она чувственно отвечала ему, то гладя по волосам, то запуская озябшие руки под свитер, чувствуя, как напрягаются мышцы его живота, когда она кладет на него ладонь. И от того, как бурно реагировал не такие прикосновения Келла, Нина сама получала удовольствие. Чем больше нравилось ему, тем больше ей хотелось продолжить их странную нежную игру.

Объятия стали откровеннее, и одежда мешала, казалась лишней.

Келла усадил Нину себе на колени, не видя, что где-то там, под ногами, валяется снятое в спешке платье, и ее руки обвивались вокруг его плеч. Девушка откидывала голову назад, разрешая целовать себя в шею, обнаженные плечи, еще ниже. И когда Келла угадывал, как ей нравится больше всего, она крепче сжимала свои пальцы и прижималась к нему теснее.

Их прикосновения все еще были ласковыми, но теперь не едва заметными, а напористыми, и с каждой минутой становились все настойчивее и настойчивее, заставляя терять голову от переполнявших чувств.

В какой момент они оказались на кровати, никто из них не помнил. И Келла пришел в себя только тогда, когда Нина нехотя встала с него, сев на коленки. Голова у нее слегка кружилась. А желание быть здесь и сейчас с этим человеком завладело полностью.

– Куда? – прошептал Келла раздраженно, приподнимаясь на локтях. Если даже сейчас она сказала ему, что ей надоело, он бы не отпустил ее просто так.

– Подожди, – туманно отвечала девушка. Она нагнулась, изящно, как кошка, поцеловала его в живот, заставив стиснуть зубы, и поднялась.

Нина подошла к бару, достала бутылку красного сухого вина, лед и нетвердой от переполняющих чувств походкой вернулась к Келле.

«Тебе понравится» – говорил ему ее взгляд.

«Я не сомневаюсь» – отвечали его глаза.

– Иди ко мне, – потянул за руку Ниночку парень, и она вновь уселась на него, запрокинув чуть голову и отпив прямо из горла холодный терпкий напиток.

– А мне? – с усмешкой спросил Келла.

– Конечно, и тебе, – улыбнулась лукаво Ниночка, поцеловала его коротко влажными от вина губами, а после склонила над ним бутылку, оставляя на загорелой коже рубиновые дорожки, которые потекли под ремень, что Келлу, правда, не слишком-то и смущало.

Каждое касание было откровением.

Глотки холодного вина чередовались с жаркими поцелуями.

Кубики льда жгли кожу на животе и груди – и если сначала Келла смеялся тихо над такими глупостями, то потом, когда Нина склонилась над ним, держа лед, которым она, дразня, проводила по его коже, в губах, замолчал, притягивая ее к себе за волосы. Казалось, девушка точно знает, что ей сделать, чтобы свести его с ума. И какие звезды зажечь прикосновениями, а какие – потушить теплым частым дыханием.

От того, что вытворяла девушка, у Келлы срывало крышу, и он, вскоре, не вытерпев, перевернул ее на спину, оказавшись сверху с твердой уверенностью подарить в ответ ровно столько же, сколько отдала ему она.

– Ты – мой? – спросила вдруг Нина, задыхаясь от ощущений, которые дарили ей чужие руки и губы. Каждая мышца в ее теле была напряжена. Каждый нерв – оголился. От каждого прикосновения хотелось кричать, и она уже не сдерживала себя.

– Ты – моя, – отвечал парень, прикусывая мочку уха. – Поняла?

Больше они не разговаривали, полностью отдавшись захватившим их с головой чувствам. Теперь это снова была борьба – но не за то, чтобы казаться лучше друг друга и сильнее, а борьба за то, кто и кому доставит большее наслаждение.

В какой-то момент Келла вновь оказался на спине, и пальцы его переплелись с пальцами Нины, а взгляды скрестились. Его сердце стучало, как метроном, в темпе двести двадцать – даже когда она, выгнувшись, упала ему на грудь, и светлые волосы разметались по его лицу.

Он лишь прижимал ее к себе, не желая отпускать, и целуя в шею, обжигая тяжелым дыханием.

Этой ночью они сделали много удивительных открытий. И утомленная Нина заснула в одно мгновение, а Келла, убрав руку из-под ее лица, встал и подошел к окну, не веря в то, что между ними произошло и как горячо это происходило. Если бы Нина проснулась вдруг и поцеловала его вновь, он бы опять не выдержал и заключил ее в объятия.

Потому что она – его.

И он может делать с ней все, что захочет.

И, может быть, захочет даже любить.

Или уже любит.

Неважно.

Важно, что она с ним, рядом и сопит уютно, уткнувшись в подушку, и длинные ноги выглядывают из-под одеяла – так и хочется прикоснуться к ним вновь.

…А ночь была снежной и звездной. И россыпь блестящих осколков сверкала на черном бархате мягко и ласково.

Келла долго курил, сидя на подоконнике и глядя в пахнущее снегом небо, на эти самые звезды, лишь чуть приоткрыв окно в номере, чтобы спящая на кровати Ниночка не замерзла.

Звезды манили, и Келла засмотрелся на них.

– Вернись, – потребовала проснувшаяся Нина и лениво похлопала по его стороне кровати. – А то не пущу, – пригрозила она, и едва синеволосый оказался с ней под одним одеялом, нагло закинула на него ногу и сладко уснула.

Проснулись они поздно, уставшие, но довольные, снова делали вид, что ничего не произошло и со вкусом, уже по привычке, переругиваясь. Но когда Нинка достала его, Келла просто-напросто заткнул ей рот поцелуем. Она, конечно, возмутилась такой наглости, попыталась укусить его за язык, поцарапать, но он все же взял вверх, прижав к стене и сумев сделать так, чтобы она требовала продолжения.

– С тебя желание, – заявил он, видя, что Ниночка уже не в силах разговаривать.

– Заткнись, – с трудом выдавила она и укусила за плечо от переизбытка эмоций. Но легкая боль только лишь подстегивала Келлу.

Он легко срывал с ее губ поцелуи, и когда замирал, она перехватывала его движения, ни о чем не переживая и ничего не боясь.

У Келлы было много девушек – разных, и он знал, как с ними обращаться, однако именно с этой в нем вдруг возникало странное желание смотреть на звезды, выпуская в темный воздух терпкий дым. И желание повторить вновь все то, что они делали.

А когда Журавль была в душе, в котором могла сидеть, не вылезая, часами и громко напевая, Келла нашел в своем рюкзаке пистолет, перевязанный кокетливой бирюзовой ленточкой. Настоящий.

Келла удивленно покрутил его, пытаясь понять, что чужое оружие делает в его вещах, и вдруг рассмеялся – не сразу заметил, что это зажигалка: нажми на курок, и из дула вылетит огонь, а не пуля. Точная копия «Беретты» – и не из пластика, а из алюминия, и сделана так, что и не отличишь от оригинала.

Нина умела выбирать подарки – такая игрушка Ефиму была весьма по душе. Однако развлекался он со своеобразным подарком не долго – в дверь студии постучали, и Келла удивился даже, поскольку ни с кем они с Ниной и не общались, а горничные убирали номер тогда, когда он был пуст.

В дверь постучали второй раз – более настойчиво, громко. И синеволосый отправился открывать, подумав лениво, что сейчас просто пошлет смельчака, который им мешает.

На пороге стоял смутно знакомый, довольно мощный тип – из тех, которые не вылезают из качалки, чтобы сделать потом селфи в майке, и смотрел на Келлу так, как будто бы тот, как минимум, поджег его дом.

– Что надо? – весьма нелюбезно поинтересовался барабанщик.

Гость ответить не успел. В это же время шум воды прекратился, и в прихожей, куда выходила дверь ванной комнаты, появилась Ниночка в одном лишь полотенце, обернутом вокруг тела, причем таком коротком, что Келла занервничал – ладно он, видел уже, все, что надо, но этот-то тип чего пялится так откровенно?

– Чувак, не туда смотришь, – тронул его за плечо Келла. В твердом голосе его звучало предостережение.

– Убери руку, – предостерегающе произнес Матвей – а это был именно он.

– А ты что тут делаешь? – поинтересовалась Ниночка, ничуть не стесняясь и вытирая влажные волосы полотенцем. Появление Помойки ее взбесило втрое меньше обычного, ибо настроение сегодня у нее было великолепным.

– Приехал тебя навестить, дорогая, – смотрел на нее, не отрываясь, молодой человек.

– Навестил? А теперь закрой дверь с той стороны, – почти миролюбиво посоветовала Нина. Ее начало бесить, что какой-то кусок Матвея портил ей настрой. Только Келла приручился, а тут…

– Поехали, – попытался схватить ее за руку Матвей, сам не понимая, что с ним происходит, когда он видит Нину. Особенно когда он видит ее такой – почти без одежды, без мейка и прически. Домашней. Беззащитной.

– Пошел ты! – возмутилась такой наглости девушка.

– Я сказал – поехали, собирайся, – сцепил зубы Матвей. Он с ума сходил, понимая, что эти двое тут делали.

Нинка сузила глаза. Он не был похож на прежнего ее безумного поклонника – Валерия. И если Баба Яга, хоть и пугал народ, но относился к ней, как рыцарь к священной деве, то у Матвея явно были другие приоритеты.

– А меня с собой взять не хочешь? – оскалился Келла, который никогда и никому просто так не отдавал то, что принадлежало ему. – Ты вообще кто такой?

– Ее – парень, – сверкнули глаза Матвея.

– Какой ты мне парень, чмо? – возмутилась Нинка такой постановке вопроса. Да, она была вынуждена ходить с ним на свидания и перед его друзьями они пару раз целовались, и забавы ради она даже поиграла с ним, но быстро охладела, но парень?! Так даже Баба Яга ее не злил своим скудоумием!

– А вот кто ты – вопрос, – продолжал Матвей и, не выдержав, схватил Ниночку за запястье – та едва выдернула руку, шипя ругательства.

– Муж, – ласково улыбнулся ему Келла и без слов ударил в лицо.

Матвей, не ожидавший этого, едва не потерял равновесие. Из носа потекла тонкая струйка крови. Матвей удивленно поднес к лицу испачканные в красном пальцы.

– Проваливай, чувак. У меня нет настроения на разборки с тобой, – лениво проговорил Келла, стоя на пороге. – Не отсвечивай рядом с ней, – имел он в виду Журавля, – и не трону. Увижу рядом – тебе не жить.

– Тебе – не жить, – тихо сказал Матвей и, глядя в глаза Ниночке, добавил тихо, но с такой затаенной злостью:

– Я запомнил.

– Я – тоже, – ничуть не испугалась Нина, хотя выражение его глаз ей не нравилось.

Матвей не стал устраивать сцен – просто ушел.

Он долго сидел в своем автомобиле, и перед глазами его стояла Ниночка в своем этом одном полотенце и с влажными волосами. Он хотел провести с ней Новый год, но она упорно отказывалась и, в конце концов, заявила, что уезжает из города. Случайно узнав от дяди, где находится девушка, Матвей поехал за ней. Он подозревал, что она будет вместе с каким-то уродом, и его подозрения подтвердились.

В последнее время эта девчонка стала его наваждением. Даже снилась – мозг раз за разом прокручивал ту сценку из детства, когда она полезла к нему целоваться. Только во сне она была уже не подростком, а взрослой, вполне оформившейся девушкой.

Нет, если бы они провели ночь вместе, он бы отстал от нее, возможно, но сейчас, когда она становилась все недоступнее и недоступнее, унижая его отказами, он чувствовал все больше и больше охотничий азарт. Как там, около ринга с бойцами.

Матвей не был плохим человеком, и у него, конечно же, имелось множество минусов, однако он не любил проигрывать, и более того, неудачи только подстегивали его.

Когда Матвей делал ставки на боях без правил – естественно, предпочитая посещать нелегальные, с кровавыми жесткими поединками, а не фарсом с правилами. Бывало, он делал ставки не на того бойца и терял деньги. Но он ставил снова и снова – пока не выигрывал, получал заряд уверенности в себе и лишь тогда ненадолго остывал.

Общение с Ниночкой было похоже на поединок, в той самой клетке, только бойцами были не крепкие ребята с хорошей реакцией и отбитыми мозгами, а он и она. Она не давала повода для нокаута и вообще не собиралась проигрывать, и Матвей чувствовал, как распаляется все больше и больше.

На ринге появилась первая кровь, и он решил не сдерживаться.

Не зная о его мыслях, Келла и Нина болтали на расправленной кровати – она с видом победителя уселась на него сверху, положив руки на грудь.

– Почему не было драки, Рыло? – капризно спрашивала девушка.

– Сама бы и устроила, – отвечал синеволосый. – Я тебе гладиатор, что ли?

– Раб, – с торжеством сообщила ему Нинка.

– Иди ты, – отмахнулся Келла, не в силах отвести взгляда от ее губ.

Он не сдержался и первым поцеловал ее.

* * *

С Ниночкой мы встретились через несколько дней после Рождества. Утром я прилетела из Праги, убитая наповал очередным расставанием с любимым человеком, а уже в обед мы с ней встретились и делились впечатлениями от новогодних каникул. Мы сидели у нее дома на кухне, пили лимонный чай с маленькими пирожными и то и дело посматривали в окно, за которым падал густой снег. На улице еще только начинало темнеть, зажглись первые фонари и слышны были крики и смех с катка, устроенного прямо во дворе жилого комплекса, в котором располагалась квартира Журавлей. Мне было безумно уютно – почему-то окончательно успокоиться после расставания с Антоном я смогла лишь в гостях у подруги, грея о горячую кружку ладони. На улице было морозно.

Нина нудно и подробно расспрашивала меня о каникулах в Праге, и куда больше ее интересовала не замечательная архитектура и дух истории, который буквально витал в старинном городе, а наши взаимоотношения с Тропининым. Изредка она задавала такие вопросы, от которых я могла лишь краснеть. А подруга уверенно заявляла, что она должна все знать. Сама она была активная и веселая и казалась довольной. Ее хорошее настроение передалось и мне.

Увидев мое тату, Журавль долго смеялась, хлопая от переизбытка чувств себя по коленкам.

– Похоже на дырку в шее, – заявила она, разглядывая мою шею, и хищно предложила:

– Давай, мы тебе лучше рукав набьем? Изображение Блондинчика в полный рост.

– Не надо на меня свои желания переносить, – отказалась я, осторожно касаясь пальцами татуировки, скрытой от посторонних глаз волосами. – Лучше еще раз в пансион съезди, – поддразнила я подругу, и та страдальчески закатила глаза. О том, как они с Келлой провели Новый год, я уже была наслышана, правда, скупо. На вопрос, было ли между ними что-нибудь или нет, Ниночка, которая требовала от других подробностей в отношениях, цедила сквозь зубы, что, естественно, нет. А после добавляла: «Почти нет». И мне казалось, что в глазах ее начинают светиться звезды.

В конце концов, подруга все-таки раскололась. И рассказала кое-что, старательно делая вид, что ей все равно.

– А я ведь говорила, что вы идеально друг другу подходите! – рассмеялась я, делая глоток остывшего уже лимонного чая.

– У каждой госпожи есть идеальный раб, – скромно кивнула подруга.

– Он ведь тебе нравится, – смеясь, сказала я, – признайся уже.

Она пожала плечами.

Честно говоря, я была за нее рада. И я рада была тому, что все-таки она почти смогла побороть свою гордость – расколоть ее надвое, но не расколоть при этом душу. За что, наверное, стоило сказать спасибо Келле. Каким бы самодовольным придурком он ни казался, но было в нем что-то благородное, хоть и грубоватое, но искреннее – видимо, наследие далеких предков.

Я осталась ночевать у Журавлей – как часто делала это раньше. Тем более, что ее родители куда-то уехали, старшая сестра упорхнула, и в доме остался лишь Сергей, у которого было нечто ужасно важное в компьютерной игре. Набрав вредной еды, мы сидели на диване в ее гостиной перед огромным экраном телевизора и смотрели какой-то очередной ужастик. Вернее, смотрела его Ниночка, а я переписывалась с Антоном и время от времени ужасалась происходящему на экране. Ночью Журавлю пришла в голову гениальная идея позвонить по скайпу Антону и Келле и пообщаться с ними.

– А сама ты Келле позвонить не можешь? – удивилась я.

– Сама – не хочу. Звони Истеричке, а Истеричка позовет Рылия, – уперлась Журавль.

– Так сильно хочешь увидеть своего муженька? – решила немного поиздеваться над подругой я.

– Хочу, чтобы он меня увидел, – подмигнула мне Нинка. Перед тем, как выйти в скайп, она унеслась в свою комнату и вернулась пятнадцать минут спустя соблазнительная и роковая, как Клеопатра. Она сделала мейк, особенно ярко выделив губы, распустила волосы и надела черного цвета бодисьют с длинными рукавами и треугольным глубоким вырезом. Наряд был непрозрачным, выглядел просто, но при этом подчеркивал изгибы и округлости ее тела. Подруга знала, что надевать.

– Хочешь соблазнить бедного Келлу? – с улыбкой спросила я.

– Пусть думает обо мне. В режиме нон-стоп, – уверено тряхнула волосами Нина, садясь рядом со мной в соблазнительную позу.

Антон сразу согласился на разговор и был так любезен, что даже позвал Келлу, сказав другу, что по нему скучает Демоница. Они сидели в просторной гостиной, совмещенной с прихожей и кухней, за барной стойкой, и обзор камеры их ноута, который парни поставили на стойку, был широким: мы с Ниной видели часть комнаты, лестницу и входную дверь. Изредка мимо барной стойки проходили то Рэн с гитарой, то Фил в обнимку с какой-то девушкой, то двое каких-то незнакомых парней с татуировками на руках. Все они, видя, что Келла и Кей разговаривают по скайпу, махали нам или что-то кричали. Единственный, кого я не видела – так это Арина. Но значение этому не придала.

Естественно, весь разговор Келла таращился на Ниночку голодным взором, явно веселя Антона, правда и сама подруга задумчиво поглядывала на синеволосого – разговаривать он пришел без майки, демонстрируя свету, а, заодно и супруге, широкие плечи и сильные руки, под украшенной татуировками кожей которых перекатывались мышцы. В общем, эти двое друг друга явно стоили. Они так, правда, не считали, и все время ругались, несколько раздражая нас с Антоном – мы привыкли спокойно говорить по скайпу. По взгляду Тропинина я поняла, что на подобное он больше не согласится. Однако спустя полчаса ситуация вроде бы разрядилась, и общение пошло более плавно и почти дружелюбно.

– Давайте, выпьем за что-нибудь! – предложил весело Келла, заранее поднимая стакан с виски со льдом. Антон без слов поднял свой, глядя при этом только на меня, и я точно знала – за что он будет пить, вернее, за кого. И улыбнулась – только ему.

– У нас только сок, – сказала я, беря в руку стеклянный высокий стакан. Сок был виноградным и походил на вино. Ну, или на кровь – как заявила пересмотревшая ужастиков Нинка. После этого они еще минут пять спорили с Антоном, который утверждал, что только дурак может спутать кровь с соком. Попутно выяснился факт, что кровь Тропинин пробовал – не человеческую, но все-таки.

– Я рок-звезда, – сказал он насмешливо. – Мне можно все. За что пьем?

– За Интернет! – провозгласил Келла.

– И вирт, – встрял проходивший мимо барной стойки Рэн. – Вы гитару мою не видели?

Гитару, как оказалось, утащил Фил, дабы сыграть своей чудесной спутнице и разъяренный Рэн пошел наверх к брату – отбирать инструмент.

Келла, прислушиваясь к крикам сверху, хохотнул и вновь наполнил свой стакан.

– Алкаш, – поморщилась Журавль, перекидывая ногу на ногу с таким расчетом, чтобы у Келлы перехватило дыхание. – Слушай, Рылий, а ты не боишься спиться к годам тридцати пяти?

– Не боюсь, – тотчас окрысился тот. – А ты не боишься, малышка, что тебе длинный язычок отрежут?

– Рыло драное.

– Стерва.

– Чмо шерстяное.

– Дичь птичья.

И они принялись перекидываться все более и более яркими эпитетами. Кажется, оба находили в этом странное удовлетворение, не понятное ни мне, ни Антону. И словно забыв о нас.

– Любимая, – сказал Антон вдруг, болтая виски в своем стакане и вновь глядя только на меня – пусть даже между нами были тысячи километров расстояния, но я кожей чувствовала его взгляд.

– Любимый, – ответила ему я, поняв точно, что он от меня хочет.

– Нежная, – продолжал Антон, поставив локти на стойку.

– Ласковый, – улыбнулась я.

– Моя малышка.

– Мой мальчик.

Услышав нас, Нинка и Келла зависли. И все-таки замолчали. Мне стоило больших усилий не рассмеяться.

– Что за передоз ванили? – поинтересовался синеволосый, глядя на друга, сморщив лицо, как от лимона.

– Тебе плохо, подруженька? – вопрошала Нина, уставившись на меня едва ли не с суеверным страхом. – Он заразил тебя своим сумасшествием?

– Мне хорошо, – возразила я, почувствовав острое желание поцеловать Антона, который был так близко и так далеко одновременно. Я смотрела на его губы и почти наяву чувствовала, как они касаются моего лица и шеи. Щеки закололо, и дыхание стало глубоким, и я едва прогнала прочь от себя подобные мысли.

– Раз вы решили поиграть в любовные игры, почему бы этого не сделать и нам? – поинтересовался Тропинин. Не знаю, что было на душе у него, но он вдруг надавил ладонью на острый угол стойки, намеренно делая себе больно.

– Какие игры? – вызверился Келла. – Она меня бесит! Ты слышал вообще, она меня обзывает!

– Тебе же это нравится, – спокойно заметил Кей.

– Если нравится, я тебя хоть с утра до вечера смогу обзывать, – встряла Ниночка и добавила весьма ехидно:

– Скотина. Тебе уже хорошо, или надо обзываться покрепче?

– Завали, – велел Келла совсем не по-джентльменски. Но мне показалось, что он что-то начинает понимать в их взаимоотношениях с Журавлем.

– Знаете, чем наша любовь отличается от вашей? – вкрадчиво спросил Тропинин и сказал: – Я могу всему миру сказать, что люблю эту девушку, – Кей сделал то, чего я не ожидала – сложил пальцы в виде сердца, отправил его в сторону камеры и подмигнул мне. Я вновь рассмеялась. И сделала вид, что поймала это виртуальное сердечко и прижала его к себе – к левой стороне груди.

– Поэтому ты прячешь Катьку от фанатов, – хихикнула Нинка.

– Это вынужденная мера. Но я не боюсь сказать о ней. О себе. О нас, – ответил Антон.

– То есть я трус, чувак? – схватил его за ворот футболки Келла, которого, кажется, за эти минуты довели до ручки. На заднем плане кто-то из незнакомых парней поинтересовался на английском, не собрались ли они драться, и если собрались, им лучше выйти на улицу, чтобы ничего не сломать, как в прошлый раз. Что за «прошлый раз» я понятия не имела, но подозревала, что это тогда, когда Антон запер Келлу и Рэна в кладовке на полтора часа. Я хотела, было спросить об этом Тропинина, который, ухмыляясь, говорил что-то синеволосому другу, однако сделать этого не успела. Я увидела, как входная дверь открывается, и в дом заходят двое: высокий парень с темными черными волосами с чемоданом в руке и эффектная девушка в алом пальто, очень похожая на него. Его лицо – бесстрастно, почти равнодушно. Ее – украшает надменная улыбочка. Густо подведенные глаза тотчас отыскали в гостиной Антона и остановились на нем, прожигая его спину, а он пока еще не видел ту, которая смотрела на него, но улыбаться почему-то перестал.

Я смотрела на них через экран компьютера и не могла поверить.

Арин и его сестра.

Алина Лескова.

– Какого черта? – с недоумением спросила Нина, тоже заметившая ее.

– Привет, Дракон, – услышали на заднем плане мы ее высокий голос.

Келла и Антон, забыв друг о друге, повернулись назад.

Однако узнать, что происходит и какого волосатого лешего Лескова приехала в Берлин, я не успела. На этом связь вдруг прервалась. Изображение застыло на экране ноутбука. Свет в комнате погас. Где-то в глубине квартиры возмущенно заорал Сергей.

В самый неподходящий момент вырубилось электричество. А вместе с ним пропал и Интернет.

– Не поняла, – медленно сказала я, тревожно глядя на подругу. В глазах у меня появился страх.

Лескова там, в берлинском коттедже «На краю», рядом с Антоном. Моим Антоном. Которого она называет Драконом, считая, что все еще может вернуть его.

В голосе тотчас заметались мысли.

А что, если она не впервые приезжает туда?

А что, если она пристает к Антону?

А что, если он…

Ты же сама сказала, что нужно верить. Антону. В Антона.

Я верила, но страх не исчезал – к нему, разве что, присоединилась ненависть. Проклятая Алина!

– Ведьма, – почти с восхищением сказала Нинка, безуспешно щелкая выключателем – свет так и не появился. Видимо, произошла какая-то авария на подстанции. Как же вовремя.

Я молчала. А что я могла сказать? Только сжимала пальцы в бессильной злости.

– Только появилась – и у всего района света нет, – уже торчала около окна. Ниночка, вглядываясь в улицу. – Все фонари и вывески погасли. На костер ее, – вынесла подруга вердикт. – Что будешь делать?

Я схватила телефон и позвонила Антону. Трубку он взял не сразу.

– Что у вас со связью? – тотчас спросил он. Голос у него при этом был не самый счастливый.

– Электричество вырубили. Антон, что она делает у вас? – спросила я и поняла – он услышал отчаяние в моем голосе.

– Приехала в гости к брату, – отозвался парень, естественно тотчас поняв, о ком речь.

Меня вдруг охватило отчаяние.

Ну почему она – там, с ним?! А я – так далеко?!

Как же я ее ненавижу.

– И это все, что ты можешь сказать? – выкрикнула я.

– Катя, – терпеливо сказал Антон. – Успокойся.

– Как я могу быть спокойна? Она там, она рядом с тобой! – вновь не сдержала себя я.

– И что? Это как-то может повлиять на наши отношения? – с раздражением спросил Антон и сам же себе ответил: – Нет.

И добавил:

– Ты сейчас сама себя накручиваешь, Катя. Понимаешь?

Я молчала.

– Мы говорили с тобой о прошлом, – уже более мягким голосом напомнил Тропинин. – Его возвращение мне не нужно.

– Тебе – нет. А ей – да, – отрывисто ответила я, понимая, что не должна закатывать Антону истерики. Но ведь он не понимает, на что способны влюбленные до безумия женщины! Алина может пойти на любую подлость! Как с фотографиями, как с письмом-угрозой – я не сомневалась, что их присылала она. Кто еще может опуститься до такого?

Тот, кого с головой погребли чувства.

Тот, чье достоинство – под грудой камней, именуемых любовью.

Тот, кто мечтает вновь взобраться на разрушенную гору по ступеням из чужих костей.

Я не стану ступенью. Она не ступит на меня. Не взойдет по моим костям на вершину своего безумия, именуемого любовью.

Я встала напротив окна, сжимая телефон и глядя во всепоглощающую ночную тьму, густо окутавшую дома.

Тьма манила. Звала. Обещала.

И мне хотелось стать частью этой тьмы и проникнуть в самое сердце Лесковой, чтобы разгрызть его напополам.

Никогда не думала, что могу так ревновать.

– Мне нет до нее дела, – отрывисто сказал Антон. – Поняла меня, Катя? Поняла?

Я молчала, любуясь тьмой. Из-за снега она не была абсолютной, но в этом было ее очарование. Абсолютная тьма – слепа. Мне хотелось видеть ясно.

– Поняла? – повтори Антон, повысив голос.

Я отчего-то улыбнулась, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

– Поняла? Ответь мне. Черт подери, да хоть слово скажи!

Молчание выводило Тропинина из себя – я помнила это с лета.

– Она делала отвратительные вещи, – тихо произнесла, чувствуя на глазах непрошеные горячие слезы. – Не по отношению ко мне. По отношению к тебе, Антош. Любовь не способна на такое. Запомни это, я тебя заклинаю. Любовь лечит, а не копает могилу. Понимаешь?

– Ты слишком эмоционально это восприняла, – произнес парень. Кажется, он не ожидал от меня подобной реакции. Ведь казалось бы – в дом, где он жил вместе с друзьями, приехала его бывшая – формально, к своему брату. Что в этом такого? Зачем закатывать из-за этого истерики?

Но это было не истерикой, это было предчувствием.

Алина Лескова не тот человек, чтобы делать что-либо просто так, без расчета. Наверняка она будет подбивать клинья к Антону.

– Я слишком люблю тебя, чтобы отдавать, – сказала я напоследок, не стесняясь говорить это при Нинке. Та подняла на меня глаза – но в них не было насмешки, только одобрение.

Борись за свое, Катя.

– Я знаю, – ответил Антон.

– Если она попробует забрать тебя, я не знаю, что буду делать. Я попытаюсь стереть ее в порошок, – сказала я. – Не считай меня истеричкой. Я защищаю свое.

– Не считаю, – хмыкнул он. – Я знаю, что такое – защищать свое. И ценю это.

– Время сойти с ума от любви, – слабо улыбнулась я, чувствуя подозрительное головокружение и понимая, что сердце бьется, как ненормальное.

Тьма была такой же привлекательной, но на небе появился серебряный полумесяц и стало светлее.

– Я сделал это раньше. Сошел с ума раньше. Люблю тебя, – повторил Антон второй раз за вечер. И в его тихом, пьянящем, чуть хрипловатом голосе я слышала желание и нечто такое, чего никогда прежде не слышала – какой-то особенный интерес. Будто бы он давно ждал от меня нечто подобное – как этакое успокоение, подтверждение моих чувств.

Мы еще немного поговорили и распрощались – в моем телефоне оставалось лишь несколько процентов заряда.

Перед тем, как пойти спать, я вышла в Интернет через мобильную сеть, отыскала в социальной сети профиль Алины – это оказалось не сложно, и отправила ей сообщение.

Никаких слов.

Лишь одно фото.

Я и Антон в Праге.

Мы стоим на краю смотровой площадки на смотровой башне Карлового моста, и за нашими спинами: река, делящаяся мостом напополам, и море красно-оранжевых крыш. Ветрено и прохладно. Антон обнимает меня за плечо, прижимая к себе, и я улыбаюсь.

Когда-то фотографии, на которых они с Антоном были запечатлены вместе, мне отправляла Алина. Но теперь настала моя очередь.

Их отношения начались теплой весной и закончились безрадостной осенью, сломавшись и не выдержав напора эмоций.

Наши же отношения были крепкими даже холодной зимой. И их ничего не должно было сломать.

В последний раз глянув на темную улицу, я ушла в Нинкину комнату.

Мне вновь снился Антон – мы целовались, лежа в белоснежном мягком снегу, и не чувствуя холода обнаженной кожей.

А тьма лишь смеялась нам в спины.

* * *

После разговора с Катей Антон закурил – не нужно было это делать, но отчего-то его накрыло. Все и сразу: усталость, тоска, непонимание. И постоянный, терпкий страх – а вдруг Катя его не простила?

Вдруг не смогла это сделать?

До сих пор.

Постель не была доказательством. Скорее еще одним приятным способом совместного времяпровождения, в процессе которого Антон с головой отдавался той, кого любил.

А тут еще мать, Кезон, Алина.

Опять ее принесло. При Кате.

Еще несколько лет назад он и не думал, что Лескова станет ему чужой.

Антон потушил сигарету и громко закрыл окно, напротив которого курил, уйдя в соседнюю пустую комнату, подальше от всех. Люди его бесили. В особенности – Арин. Какого… он опять притащил свою сестренку?

Дверь без стука распахнулась и в темную комнату, в которую попадал лишь желтый свет фонарей за окном, беззвучной тенью скользнула Алина. Она приблизилась к Антону и хотела было коснуться его спины, а, может быть, прижаться к ней – как когда-то, но он резко развернулся.

– Ты опять приехала, – не спрашивал, а констатировал Антон. Голос его был спокойным. А глаза – холодны.

– Опять, – спокойно подтвердила Алина. – Как ты?

Антон едва не дернул плечом. Но сдержался. Этот вопрос – и таким тоном – задают друзьям, которых давно не видели и по которым скучали.

Они – не друзья. Они давно друг другу никто.

– Что ты хочешь? – прямо спросил Антон.

Алина смотрела в его лицо жадным долгим взглядом. Улыбнулась – ее накрашенные губы казались во мраке темными.

– Тебя, – сказала она наконец.

«Ты ведь знаешь».

– Пока, – сказал равнодушным голосом Антон, будто и не слыша ее слов, и вышел из комнаты. Алина попыталась схватить его за руку – по ее венам точно яд разлили, но он легко высвободил свою ладонь из ее цепких пальцев и ушел, забыв на подоконнике пачку сигарет. Одну из них вытащила Алина – тонкая рука ее подрагивала.

Арин застал ее сидящей на подоконнике и держащей в руке телефон. Лицо ее было отстраненно-холодным.

– Довольна? – только и спросил он.

– Не тебе меня судить, братик, – отозвалась Алина раздраженно.

Арин посмотрел на нее, вздохнул, но все-таки сказал:

– Может, пора перестать?

– Перестать хотеть быть счастливой? Нет. К тому же у меня еще есть козыри в рукаве, – совершенно не весело рассмеялась девушка. – Ты же знаешь, что такие, как я, – не сдаются. И отлично умеют ждать.

Она коснулась кончиками пальцев его длинных распущенных волос.

– Ты ведь хочешь, чтобы твоя сестра была счастливой? Я хочу тебе счастья. А ты мне?

Арин проигнорировал ее слова.

– Не сдаешься. Хочешь счастья. Умеешь ждать, – лишь повторил он, глядя не на сестру, а в окно, на вереницу огней. – Поэтому скрашиваешь ожидание счастья с Кириллом, Лина?

Линой он называл ее в детстве. Когда-то очень давно. Раньше ей это нравилось, потом стало раздражать. А сейчас вызывало улыбку. Однако в эту минуту Алина не улыбалась – казалось, только разозлилась на брата. То ли не хотела, чтобы он знал об этом, то ли не любила, когда он лез в ее дела.

– Какая тебе разница? – дернув плечом, резко сказала девушка. – Я ведь молчу про всех тех дешевых девок, с которыми скрашиваешь свое ожидание счастья ты, братик. Все любуешься своей драмой? Давно пора понять: у каждого есть своя драма.

Они замолчали.

– Не счастья, – вдруг сказал Арин и медленно перевел немигающий взгляд на сестру. – Прошлое. Ты хочешь вернуть прошлое.

– Я хочу вернуть любовь, – упрямо сказала Алина.

– Страсть, – возразил ей брат.

– Замолчи.

Девушка вдруг ударила его по предплечью – с силой, со злостью, но он даже не шелохнулся, будто принимая удар на себя – вместо Кея.

Деревья за окнами зашумели, одно из них хлестнуло веткой по стеклу.

– Чем я хуже? – невпопад глухо спросила Алина.

– Ничем, – сказал Арин.

А она вдруг, поддавшись порыву, обняла брата.

Арин не смог спросить, когда она уедет. Лишь обнял в ответ. Как в детстве.

Алина пробыла в коттедже несколько дней и все это время Кей почти жил на студии, фактически не появляясь дома. Арину он ничего не сказал, предупредил лишь:

– Следи за ней.