Апрель

Пришла весна и принесла с собой не только солнце и тепло, но и спокойствие. Я работала, училась, все так же ходила на курсы и ждала два грандиозных события – свадьбу Ниночки, ту, настоящую, на которой настоял Виктор Андреевич и, конечно же, приезда Антона.

В январе и феврале я буквально бросалась на стену от тоски по нему – так плохо мне было, но в марте стало легче, к тому же пришло осознание того, что совсем скоро мы увидимся с Антоном. Я взяла себя в руки, собралась, под чутким предводительством Ниночки подстригла короче волосы, сделала маникюр, о котором раньше забывала, купила новое платье, чтобы почувствовать себя, как говорится, девочкой. Все шло хорошо. Алина и мама Антона не появлялись на горизонте. Иногда, правда, на меня накатывали некоторые приступы ревности. Мне не хотелось думать, что Лескова в любой момент может приехать к Тропинину. Да и поклонницы Кея раздражали. Иногда, когда я читала новости и комментарии в группе «На краю» в одной из социальных сетей, мне становилось смешно, а иногда – откровенно злобно. Безумно хотелось сообщить во всеуслышание, что Кей из НК – мой парень, но делать это, естественно, я не могла. Наши отношения были тайной для всей армии фанатов творчества группы. Изредка, правда, выплывала информация о том, что у кого-то из музыкантов есть девушка, но никто в это особо не верил. Большинство поклонников «На краю» считали, что их кумиры – свободны, как ветер в поле. Нину это веселило – еще бы, с некоторых пор она считала Келлу своей личной собственностью. О чем она однажды и поторопилась сообщить синеволосому по телефону. Тот обиделся и заявил, что это Королева – его личная собственность, а от него, такого невероятного и классного, зависит ее благосостояние. Естественно, они поругались и не разговаривали недели две, пока я буквально не заставила Журавль написать ему и помириться.

Я продолжала переписываться и иногда разговаривать с Кириллом, и он все так же устраивал мне этакие экскурсии по тем городам, в которых бывал, что мне очень нравилось, и я все чаще ловила себя на мысли, что хочу путешествовать – в обязательной компании Антона.

В феврале, правда, произошло одно показавшееся мне странным событие. Однажды в пургу к нам домой приехал курьер и вручил мне большую посылку, которую я открывала с потаенной радостью, думая, что это подарок от Антона. Подарок состоял из нескольких плотно закрытых коробочек. В верхней, белоснежной и круглой, пряталась целая радуга – разноцветные круглые конфеты, среди которых я нашла небольшую записку:

«Спасибо, что ты есть, Катя. Это делает меня счастливее» – было написано в ней крупным размашистым почерком.

На сердце тотчас стало тепло и радостно.

Ничуть не сомневаясь, что это Антон, решивший меня порадовать, и не открывая остальные коробочки, я моментально набрала его номер. На то, что в записке – не его почерк, я не обратила внимания от радости.

– Не стоило, Антош, – сказала я ему тихо. – Ты и так много для меня сделал.

– Ты о чем? – спросил он удивленно. На заднем плане у него гремели ударные и бас-гитара.

– Подарок…

– Какой подарок? – еще больше удивился Антон.

– Твой, – неуверенно сказала я. – С конфетами.

– Я ничего не присылал, – твердо ответил Тропинин и поинтересовался:

– Что за подарок?

– Наверное, ошиблись, – тихо сказала я, пытаясь понять, от кого он.

– Я не понимаю, о чем речь, но мне это не нравится, – заявил Антон. – Я сам хочу присылать подарки своей девушке.

– Наверное, это недоразумение, – отвечала я, однако, вспомнив свое имя на записке, поняла, что никакого недоразумения нет.

Однако разговаривать с Антоном долго я не смогла – поскольку его настойчиво звали пойти куда-то, и он, с сожалением распрощавшись, сказал, чтобы я не принимала подарки непонятно от кого. Только от него.

О том, кто был отправителем, я догадалась, только распаковав остальные коробочки.

В одной из них я обнаружила множество сувениров, на первый взгляд, никак не связанных между собой: чаванпраш – специальную витаминную смесь из трав и платок из пашмины из Нью-Дели, круглый амулет-кулон с непонятными логограммами ацтеков – из Мехико, глиняную свистульку в виде птички – из Люксембурга, лаковую шкатулку с этническими мотивами – из Сиднея, пижаму-кигуруми в виде панды – из Японии, воздушного змея из вощеной бумаги – из Пекина…

В каждом подарке был свой национальный колорит.

И тогда мне стало ясно, кто подарил мне все это – Кирилл.

Он прислал мне сувениры из каждой страны, где побывал, пока мы общались. Набралось их немало, и все они были по-своему чудесны и удивительны. Смущал меня только один – подвеска из стерлингового серебра в виде замка, на котором было гордо выгравировано: «Тиффани». Слишком дорогим, по моему мнению, был подарок.

Я стала пытаться дозвониться до Кирилла, но получилось у меня это лишь часов шесть спустя.

– Зачем? – только и спросила я, едва только услышала его голос.

– Что – зачем, Катюша? – поинтересовался он. Голос музыканта был весел, и он много смеялся – кажется, был не совсем трезв. И, кажется, он находился на какой-то вечеринке.

– Подарки, – сердито сказала я. – Объясни, пожалуйста.

Видимо, в моем голосе было нечто такое, что заставило его посерьезнеть.

– Подожди, я отойду в сторону, – сказал Кирилл. И вышел на улицу – звуки музыки и веселых голосов пропали.

– Что ты хотела? – вновь спросил он.

– Зачем ты послал мне подарки? Откуда узнал адрес? – стала допытываться я, искренне считая, что Кириллу не следовало делать это.

– А, тебе уже все пришло? – обрадовался он и, как мне показалось, искренне. – Понравилось? Я старался подобрать что-нибудь классное. Катя, ты злишься? – вдруг спросил Кирилл.

– Да, – решила я быть честной. – Зачем?

– Чтобы порадовать тебя, – растерянно отвечал парень. – Это плохо?

– Я не хочу тебя обидеть, – осторожно начала я. – Спасибо, что прислал мне подарок. Но все-таки тебе не стоило этого делать. Я элементарно не могу тебе ответить тем же, Кирилл!

– Глупости, – сказал он. – Что плохого в том, что один друг хочет порадовать другого? Это просто сувениры из разных стран, ничего особенного.

– Это не просто сувениры, – возразила я живо. – Одна подвеска от «Тиффани» чего только стоит!

– Что еще я мог подарить тебе из Нью-Йорка? – спросил Кирилл недовольно. – Кружку с надписью: «I love NY»? Ничего особенного, это мой подарок на твой день рождения.

– Он давно прошел, – не могла почему-то оставаться спокойной я. Думала – как такое воспримет Антон?

– Так я ничего и не дарил, – парировал Кирилл. – Успокойся, мне нравится делать друзьям приятное. Когда я в турне, покупаю каждому по сувениру.

Мы некоторое время препирались, и, в конце концов, Кирилл все же убедил меня, что в его презенте нет ничего сверхъестественного. К тому же подарок, как выяснилось, прислал не только мне, но и Нине, помня, как близко мы общаемся. Ей он прислал серьги – маленькие, тоже из серебра, но с аквамаринами. Нинка была жутко довольна, ибо, как оказалось, украшения «Тиффани» безумно ценила, и говорила, что мне даже нечего предъявить Кезону – он же отправил не дорогие вещи, дизайнерскую одежду или золотые украшения, а так, можно сказать, безделушки.

– А он мне даже нравится, – говорила она на следующий день, рассматривая подарок. – Не то, что твой Тропино или этот идиот, – вспомнила она собственного супруга, подарок которого – те самые серьги с агатами – обсмеяла сначала Ирка, а затем мама, не знавшая, что это – презент от Келлы, спросила Нину, зачем она покупает себе такие жуткие вещи.

– Конечно, нравится, – тронула тогда мои губы улыбка, – любимый музыкант прислал презент.

– Не любимый, – огрызнулась Нинка. – Он со своим особенным приветом, ему явно от тебя что-то надо, но хотя бы умеет дарить подарки. Нужное качество для мужчины.

Несмотря на это, дела у подруги, как и у меня, на удивление, шли неплохо.

Грядущая свадьба – можно сказать, третья по счету, апрельская, ее ничуть не пугала – видимо, появился этакий свадебный иммунитет. Однако нервов все равно было затрачено немало – на организацию, ибо Нина хотела, чтобы все прошло на высшем уровне, в соответствии с ее статусом.

Торжество, задуманное ее отцом, неожиданно нашло поддержку в лице Эльзы Власовны, которая была так добра, что решила оплатить часть свадебных расходов – а они были велики, несмотря на незавидное положение Виктора Андреевича, который хоть и не был более должником, благодаря деньгам тетушки, но все еще пытался выбраться из ямы. Однако расчет Нинкиного папы был верен: узнав о том, что он готовит пышную свадьбу дочери, многие решили, что дела его идут не так уж и плохо, и дядя Витя даже заключил одну крайне выгодную для него сделку.

Матвей на время оставил Ниночку в покое, вернее, она вынудила его это сделать. Понимая, что тот может попортить ей кровушку, рассказала о том, что он делает ставки в нелегальных боях без правил, крестному. Тому подобное положение дел не слишком понравилось. В этом плане наследственность у племянника была не очень хорошая: его дед некогда проиграл все, что имел, в карты, и дядя Саша решил отправить племянника от греха подальше, назначив главой филиала своей компании в другом городе.

Подготовка к Нинкиной свадьбе, казалось, затмевала все вокруг: хоть подруга и относилась к происходящему спокойно, но ей хотелось, чтобы все прошло идеально: изысканно и богемно – в безупречном стиле бохо. Для того, чтобы все прошло гладко, подруга наняла специальную команду профессионалов, организовывающих и оформляющих свадьбы от и до.

Подготовка была такой масштабной, что о Ниночкиной свадьбе узнал даже Кезон, находящийся в Нью-Йорке.

Мы привычно разговаривали по скайпу, когда ко мне без предупреждения пришла Нина, вернувшаяся после долгого и бурного обсуждения с фотографом – они решали концепцию фотографий. Она заломилась в комнату, как медведь, и с трагичным видом упала на кровать. Вместо слов приветствия я услышала нецензурные.

– Что случилось? – повернулась я к ней изумленно.

– Все испорчено, – известила меня подруга. – Это конец.

– Что? – не поняла я, и Кирилл на экране компьютера тоже уставился на Нину с веселым любопытством.

– За три недели до свадьбы я узнаю, что лофт, за аренду которого я, между прочим, заплатила, сгорел! – заорала она. – А все из-за этого козла! Синеволосый придурок!

– А Келла-то при чем? – изумилась я. – Он, что ли, его поджег?

– Не может приехать в мае, мне приходится устраивать эту чертову свадьбу в начале апреля! Не на природе, а в лофте! – кричала она, явно имея в виду Келлу. Позднее же свадьбу не хотел проводить дядя Витя. Боялся, что все узнают о том, что его дочь выскочила замуж. Слухи об этом уже и так гуляли по родне.

– В мае у них фест и выступление, он не может приехать, – попыталась я объяснить Нинке в сто первый раз. Рок-фестиваль, проходивший в США, был крайне важным для группы – так мне объяснил Антон. Для него и для всей группы это было почти знаменательное событие.

– Да мне-то что! Я хотела свадьбу на природе, а в итоге – приходится снимать в лофте! – заклинило ее. – Который сгорел! И теперь нужно искать новый! А-а-а, – завопила она на одной ноте, – ненавижу!

– Ты выходишь замуж? – поинтересовался Кирилл.

– Боженька наказал, – кивнула Ниночка и подсела ко мне на стул, нагло отпихнув. Журавль с интересом уставилась в экран, за которым на алом диване сидел Кирилл. За его спиной находилось огромное, почти во всю стену окно, из которого открывался захватывающий вид на небоскребы и утреннее голубое небо чужого города, укрытое на западе лоскутами взмывающих вверх дымных невесомых облаков. У нас уже было совсем темно, и если подойти к окну, можно было увидеть на небе первые, едва затеплившиеся, как огни далеких свечей, звезды. Между мной и Кириллом было много часов и еще больше – километров, однако я понимала все больше и больше, что дружбе это не помеха.

– Неплохо там у тебя, – прищурившись, вгляделась в монитор Нина – заценила обстановку и вид из окна.

– Не жалуюсь, – отозвался Кирилл, закидывая руки на спинку дивана.

– Еще бы, – хмыкнула подруга. – Ты же рок-стар. Не то, что некоторые, – не удержалась она и мне даже стало немного обидно за «На краю».

Кирилл погладила себя по голове, словно бы говоря – да, я такой.

– Кстати, рок-стар, – не отставала Нина. Она пытливо уставилась в экран. – Когда у вас там новый сингл выходит из нового альбома? Расскажи-ка мне все секреты.

Мне тоже стало любопытно – отрывки из этого нового сингла широко рекламировали, а короткий ролик, в котором была показана студийная работа музыкантов, набрал большое количество просмотров.

– Релиз – в следующем месяце, – отозвался Кирилл и сладко потянулся, так, что задралась майка и оголила загорелую кожу. – Но тебе, как моей фанатке, не должно понравиться – моего вокала там минимум, основной – на Гекторе.

Услышав имя фронтмена «Красных Лордов», Нина поморщилась. И даже не стала спорить с тем, что она – фанатка Кезона, который шутки ради в свои фанаты кого только не записывал.

– Ты расстроена? – поинтересовался Кирилл с веселой усмешкой. – Я тоже. Отбирает мой хлеб, зараза.

– Подонок, – с чувством подтвердила Журавль. С Кезоном она общалась по-свойски.

– Глядишь, и совсем из группы выгонят, – закручинился парень.

– А почему так произошло? – спросила я, думая, что, может быть, все дело в разногласиях между музыкантами, но причина оказалась совсем проста.

– Песню написал Геката. Он ее лучше чувствует, – пожал плечами Кирилл. Видно было, что он ни капли не расстроен. – Да и низы у него лучше. Расскажи лучше про свою свадьбу, – обратился к Ниночке Кезон. – Зачем она тебе? А как же свобода, о которой ты мне столько говорила?

В его голосе звучало некоторое ехидство.

– Это все моя огромная любовь, – не стала ничего рассказывать о наследстве Журавль. – Я так люблю Келлу, что просто жить без него не могу, умираю, замуж хочу.

– Келла – знакомое имя, – задумчиво произнес приятель по ту сторону экрана. – Это что-то из Киплинга? Там волка Акелой звали.

Нинка звонко расхохоталась, словно и не злилась несколько минут назад.

– Какой он волк? Так, пес смердящий.

Кезон непонимающе поднял бровь.

– Келла – барабанщик из «На краю», – подсказала я ему.

– Надо же, – удивился парень и рассмеялся. – Как вы удачно встретились. Кате нравится солист, тебе – ударник…

– Это все дичь судьбы, – уверенно заявила музыканту Нина.

Мы разговорились, и подруга даже в шутку позвала Кирилла на свадьбу.

– Приеду, – серьезно сказал он. – Когда?

– Через три недели. Могу приглашение прислать, – хохотнула Журавль. Приглашения тоже были особенными – каллиграфическими, разработанными специально для свадьбы Ниночки и Ефима, как и номера столов, рассадочные карточки, свадебное меню и таблички. Приглашение на свадьбу в конверте нежного кофейного цвета я получила одной из первых.

– Я могу и без приглашений, – отвечал Кирилл.

– Заметано, – согласилась Журавль. – Будешь ВИП-гостем.

Его слова всерьез мы не приняли. Для нас это была шутка и не больше.

А для него – нет.

* * *

Ничего не может длиться вечно. Месяцам спокойствия и затишья подошел конец, и апрель с маем выдались для нас с Ниной яркими и насыщенными – для каждой по-своему. И если в эти месяцы решалась не жизнь, то счастье – точно.

Это случилось за неделю до Ниночкиной свадьбы. Почти спустя год после того, как судьба свела меня с Антоном.

Как и многие невесты, подруга решила устроить себе девичник. И конечно же, ей хотелось, чтобы он получился ярким и веселым, а потому она приложила огромные усилия для его организации, а я по мере возможности помогала ей.

Веселье проходило в арендованном двухэтажном доме за городом, и, надо сказать, он был шикарен – имел не только богатое убранство, но и собственный крытый бассейн, сауну, бильярд и даже помещение для караоке. Были заказаны повар, выездные официанты и даже бармены – для коктейль-бара и смузи-бара, стойки для которых устанавливали прямо в коттедже. Гостей должны было развлекать зрелищные огненное и световое шоу, а также какой-то крутой ведущий, обещавший Нинке, что скучно точно не будет. И это было правдой – скучно не было.

Мы с подругой приехали в арендованный коттедж утром и следили за тем, как представители свадебного агентства, с которым работала Журавль, украшают коттедж и делают последние приготовления. Потом, с помощью визажиста – слава богу, не Алексея, мы, приведя себя в порядок и надев коктейльные платья, пошли встречать гостей – многочисленных Ниночкиных подружек и знакомых, которые все, как одна, Журавль терпеть не могли, за спиной перемывая косточки, а в лицо мило улыбаясь и отвешивая комплименты.

Среди приглашенных встречались и знакомые лица.

Одной из первых приехала Лиза, дочь мэра, на дне рождения которой мы были прошлым летом. Она ничуть не похорошела, только, кажется, еще поправилась, однако все время широко улыбалась, явно счастливая от того, что ее пригласили на это мероприятие. Нам с Ниной она долго и радостно рассказывала о своем невероятном парне, пока, наконец, не переключилась на какую-то другую жертву, которой тоже пришлось слушать истории о личной жизни Лизы.

– Жаба, – мрачно констатировала подруга, незаметно вытирая о нежно-лавандовое облегающее платье руки, за которые только что хватала ее Лиза. – Обзавелась альфонсом, теперь об этом весь мир должен знать.

– Успокойся, – посоветовала ей я.

– Как я могу успокоиться, если кругом ущербные? Как же она меня бесит! – раздражалась подруга, глядя на Лизу, пытающуюся привлечь к себе всеобщее внимание. – Противное зрелище.

– А зачем ты ее пригласила?!

– Папе помочь надо, – ничуть не растерялась Нинка. – Дочь мэра как-никак.

Я только головой покачала и ничего не сказала.

Еще я узнала тех двух девушек – брюнетку и блондинку, которых мы встретили осенью в «Старом парке». Они пришли вдвоем, держась за руки, как маленькие девочки, и громко поздравляли Ниночку с будущим бракосочетанием. В отличие от Лизы выглядели они шикарно, словно большие нарядные куклы, однако было в них что-то странное. Они все время переглядывались, хихикали и даже спросили у Ниночки, не жалеет ли она.

– Я его так люблю, как я могу жалеть? – с насмешкой, которую, впрочем, смогла заметить только я, спросила подруга.

– Любовь – это все, – закивала брюнетка. – Мы рады за тебя, дорогая.

Они обменялись с Ниной поцелуями в воздух в районе щек и ушли.

– Сбрендили, – шепнула мне на ухо Журавль. – Объявили свой корабль любви под радужным флагом. И поплыли, – незаметно покрутила она у виска.

– В смысле? – не сразу поняла я, но как только увидела, как девушки обнимаются, ни на кого не обращая внимания, но явно желая, чтобы внимание обратили на них, все поняла.

Девичник был многочисленным, шумным и, казалось бы, веселым. Заводная музыка, смех, бесконечные тосты за счастье невесты, яркие шоу, танцы, однако я не могла найти себе места. Честно говоря, подобные мероприятия мне не нравились – я не видела в них искренности. Мне хотелось, чтобы гостьи радовались за мою подругу, а они, казалось бы, пришли развлечься и оторваться. Это был не девичник, а шумная вечеринка с алкоголем, танцами и бассейном, на которую вскоре прикатили и парни: видные, красивые и все, как один, с равнодушными глазами. Лишь потом, несколько часов спустя, я поняла, что кто-то из девчонок заказал их из эскорт-агентства.

Все происходящее мне было не по душе, к тому же ко мне постоянно подкатывал один не слишком приятный темноволосый тип, и я решила уединиться в одной из спален наверху. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как раскалывается голова от шума, однако не успела завернуть за угол, как услышала разговор трех девушек, собравшихся в этакой малой гостиной на втором этаже в восточном стиле, в которой стояли кальяны. Я бы прошла мимо, но услышав имя подруги, невольно остановилась неподалеку от раскрытой двери. Оттуда приятно пахло сладковатым дымом с фруктовыми нотками.

– Почему Лесковой нет? – спросила одна из девушек. – Журавль демонстративно не пригласила ее?

– Ты не знала? – удивилась вторая. – Очнись! Они же не общаются!

– Говорят, Журавль увела парня у Лесковой, – тотчас высоким неприятным голосом встряла третья.

Мне оставалось лишь мысленно хмыкнуть.

Парня Лесковой увела я. Антон – мой.

– А я слышала, что они сами – пара, – вставила свои пять копеек первая. – Встречались и все такое.

Услышав это, я едва не засмеялась в голос, но сдержалась. Каких только слухов не ходит.

– А потом Журавль увел какой-то парень? И за него выходит? – уточнила первая девушка. Ее тема замужества Нины, видимо, ужасно волновала.

– Журавль выходит за какого-то там барона. Вернее, его предки имели баронский титул, – все знала третья. И сочла своим долгом поделиться этими знаниями с окружающими. – Никто ее женишка не видел, однако говорят, что раз потомственный барон – значит, из-за границы.

– А я слышала, что он офигенно богат, – не могла промолчать вторая.

– Иначе бы Журавль и замуж не пошла. Ей нищеброды не в кассу, – хмыкнула первая.

– Журавль никто не в кассу, – поддержала ее вторая девушка. – Думает, что она одна – королева. Лакшери герл. Баронесса, блин. Надо же, я думала, ее папаша обанкротился, а нет, – с сожалением сказала она. – Свадьбу какую ей устроил. Печаль.

Мне хотелось ворваться в комнату и заставить их замолчать.

– Наверное, папаша ее замуж за богатого барончика и выдает, – расхохоталась третья своим противным голосом, – чтобы тот деньжат подкинул. Давайте, поднимем бокалы за старого уродливого придурка, – явно не была в курсе о том, как выглядит граф Келла эта безмозглая девица с визгливым голосом, – под которого Журавлю придется лечь во имя папочкиного богатства!

Послышался тонкий звук стекла. Пить за это им было радостно.

Как я и подозревала, отношение к Нине у них было соответствующее. В глаза они лили сироп, а за глаза – распространяли слухи и говорили глупости. Я знала, что подруга – не самый добрый человек на земле и что многое из этого и ей не чуждо, но я не смогла промолчать.

Я вошла в комнату, держа перед собой бокал с легким десертным вином, которое не могла допить уже полчаса и, улыбаясь, стукнула им по бокалу одной из сидящих за низким столиком девушек, которые узнали во мне подругу Нины. И тотчас замолчали, поняв, что я все слышала. Напряглись.

Твари.

– Присоединяюсь, – делано весело объявила я, хотя внутри у меня все дрожало от злости. – Вместе с вами выпью за счастье Ниночки.

Я сделала небольшой глоток, видя, как внимательно смотрят они на меня снизу вверх, и во взглядах всех трех читалась глубокая неприязнь. Однако они не могли понять, что я делаю.

– Что ты слышала? – уточнила одна из них, та, которая начала разговор.

– То, как вы поздравляете нашу общую любимую подружку, – откликнулась я и не могла не предложить: – А давайте, еще раз поднимем за нее бокалы? И пожелаем много-много счастья Ниночке и ее жениху.

Они переглянулись, недоумевая, что я хочу, и в их глазах затеплилась слабая надежда, что я не слышала тех мерзких слов, которые они говорили про Нину.

– Каждая пожелает, – внимательно смотрела я на девушек, чувствуя злость, которая сочилась из сердца, как дым из-под плотно сжатых в кулак пальцев.

– Любви нашей Ниночке, – лучезарно улыбнулась первая, словно и не говорила о Журавле злых слов.

– И счастливых солнечных дней с ее любимым, – подхватила вторая.

– Как говорится, хлеб да соль, – хихикнула третья.

Они вновь подняли бокалы.

– И пусть она будет счастливее всех, – подытожила я и без перехода, не зная, откуда во мне на это берутся силы, сказала: – Никогда не говорите плохо о моей подруге. Пожалеете.

– А то что? – с вызовом спросила визгливая девушка, поняв, что все-таки я стала свидетелем их разговора.

– А то она узнает об этом. И будет мстить, – со вздохом сказала я. И направилась к двери, надеясь, что испортила им настроение.

– Иди и рассказывай своей чертовой подружке все! – выкрикнули мне в спину. Кажется, девушки боялись, что их слова могут дойти до Нины. Только это меня и утешало.

– Кстати, не барон, а граф, – напоследок сказала я, не оборачиваясь, а замедляя шаг. И пояснила: – Жених – граф.

А после спешно спустилась вниз, мимо какой-то целующейся парочки, которая, видимо, никак не могла подняться наверх, и вышла на улицу, накинув поверх платья пальто, чувствуя, что теперь предметом их обсуждений буду я. Нина отрывалась в самом центре импровизированного танцпола. Танцевать она любила.

Я обошла гудящий от музыки и веселья коттедж, побродила по асфальтовым дорожкам, глядя на темное небо, в котором светились две большие звезды – казалось, небо смотрит на меня через эти звезды, и я, стоя на открытом пространстве, задрав голову вверх, чувствовала себя как на его ладони.

Еще немного побродив, я отправилась в беседку, расположенную в некотором отдалении от коттеджа, по пути переписываясь с Антоном, который в своей невероятной то ли заботливой, то ли ехидной манере напомнил мне, чтобы я не пила.

«Почему мне нельзя пить?» – спросила я.

«Меня нет рядом» – отвечал Тропинин.

«А если ты будешь рядом, я смогу напиться?» – написала я, улыбаясь и вспоминая его прикосновения, от которых по коже пробегала легкая волна дрожи. Мне безумно хотелось, чтобы он оказался рядом, чтобы обнял, гладя по волосам, чтобы дарил поцелуи – то нежно-изысканные, то дразнящие, рваные, забирающие дыхание.

Немного, осталось совсем немного.

Потерпи.

«Зачем тебе пить, если рядом я?» – поинтересовался он. И написал еще одно сообщение вдогонку:

«Я – твой алкоголь, детка»

И я была с этим согласна – мой виски. Человек, от которого я пьянею.

Когда я отвечала на следующее сообщение Антона, к беседке вдруг подошел молодой человек и тихо попросил разрешения сесть рядом.

Вздрогнув от неожиданности, я подняла на него глаза и облегченно выдохнула – узнала. Это был Влад, тот самый парень, которого летом Нинка нанимала для того, чтобы он играл роль моего парня на вечеринке в доме мэра.

Влад не изменился: все то же кукольно-красивое фарфоровое лицо, холодные глаза и светлые волосы, только прическу сменил: на висках волосы были короткими, а на затылке – длинными, зачесанными назад. В правой руке его, на пальце которой блестело тонкое колечко, был высокий бокал с алкоголем. Но Влад не пил. Наверное, тут он был по своей работе и предпочитал сохранять ясность рассудка.

– Привет, – удивленно сказала я. – Присаживайся.

– Спасибо. – Влад оказался напротив, поставил осторожно бокал на деревянный стол и сказал негромко: – Прости, что тревожу.

– Все в порядке, – улыбнулась я. – Как у тебя дела?

– Все хорошо, спасибо, – отвечал он, глядя мне прямо в глаза, – надеюсь, и у тебя?

Я кивнула.

– Все отлично!

– Я видел тебя на теплоходе – с тем типом, который забрал тебя из машины со мной, – зачем-то сказал Влад.

– Да, теперь он – мой парень, – улыбнулась я с теплотой. Подумать только, уже год прошел с момента нашей встречи.

– У вас все хорошо? – поинтересовался Влад.

– Все прекрасно. А у тебя есть девушка? – зачем-то спросила я и сама же смутилась своего вопроса. И зачем только это сказала…

Влад покачал головой.

– Такая погода замечательная, – вдохнула я свежий воздух, который здесь, за городом, был куда чище. – Я уже чувствую приближение лета. Ты любишь лето? – зачем-то спросила я, не зная, о чем с ним можно говорить.

– Зиму, – ответил Влад коротко.

– Почему? – удивилась я.

– Лето – слишком откровенное время года, – Влад повертел свой бокал, в котором играли отблески фонарей. – Катя, я не хотел тебя беспокоить, но не займу много времени. Мне нужно сказать тебе кое-что.

Я удивленно взглянула на него, ничего не понимая.

– Возможно, это покажется тебе странным. – Влад сделал небольшую паузу. – В твоем окружении есть люди, которые тебя… – Он помедлил, но все же сказал тихо: – Не любят?

– Что? – удивилась я. И пожала плечами. – У всех есть, наверное. Но почему ты спрашиваешь?

– Ты хороший человек, – сказал Влад мягко, глядя не на меня, а на деревья, на которых только-только появлялись почки. А сквозь них – на огни коттеджа. – Хоть мы и не знакомы совсем, но я не мог остаться в стороне. Ты перешла кому-то дорогу.

Я побледнела. О чем Влад говорит, я совершенно не понимала, но вдруг почувствовала себя слабо.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я тихо, понимая, что что-то случилось.

Он перевел взгляд с деревьев на меня, и мне стало не по себе – слишком пугающими были его светлые глаза, с легкостью пронзающие насквозь.

– Один из моих, – Влад вновь на мгновение замолчал, как будто бы пытаясь подобрать верное слово, – коллег получил задание.

Он явно пытался быть корректным и не знал, как сказать так, чтобы не испугать меня.

– Продолжай, – хрипло попросила я, понимая, что не могу скрыть страх.

– Это покажется тебе дикостью. Мне не обязательно верить – я всего лишь хочу предупредить, – сказал Влад. – Но кто-то заплатил деньги, чтобы опоить тебя и сделать компрометирующие фотографии.

– Фотографии?.. – прошептала я, поняв, о чем он говорит.

Его слова меня поразили так, что виски пронзила острая боль.

Так вот почему ко мне так лип тот брюнет!

Я вдруг ясно представила себе лицо Антона, который увидел бы подобного рода снимки.

Если бы я увидела подобное – с ним и другой девушкой – мой мир бы рухнул.

Страшная догадка булавкой уколола в сердце.

Грязная стерва.

– Быть не может, – прошептала я, точно поняв вдруг, кто стоит за этим – Алина.

Она никогда не чуралась грязных методов. И в результате опустилась до подобного.

Я хотела, чтобы Лескова осталась в прошлом, чтобы забылась, как сон, чтобы стала лишь страшной сказкой из прошлого, и она не появлялась, затаилась где-то, обнадеживая меня, но в глубине души я всегда знала – просто так она не уйдет. Она лишь ждет того момента, когда сможет нанести удар. И вот – пожалуйста.

Влад продолжал смотреть на меня внимательно, но спокойно.

– Полагаю, все это связано с тем человеком, которого ты любишь. Когда дело касается любви – люди сходят с ума. Поверь, – усмехнулся он сухо, – я знаю, о чем говорю. Кое-кто заплатил хорошие деньги за эти снимки. И просил сделать их погорячее.

– Кто? – спросила я, сглотнув. – Ты знаешь, кто должен это сделать?

– Не могу сказать, – покачал головой Влад. – Просто знай, что есть человек, который готов на многое. Странно, да, как чужое счастье делает кого-то глубоко несчастным? – спросил он отчего-то, хотел было добавить что-то еще, но замолчал.

Я сидела, словно громом пораженная. Вспомнилось вдруг, что от Бабы-Яги, той самой, которая против, пару недель назад приходило еще одно письмо, в котором она говорила, что я должна оставить Антона в покое.

«Во избежание неприятных инцидентов» – гласило письмо.

Но я просто забыла обо всем этом. Разрешила себе не думать о недоброжелателях. Глупая.

Влад встал, и я встала следом за ним, крепко сжимая высокую деревянную спинку лавочки.

Мы смотрели друг на друга. Я – испуганно, он – спокойно.

– Спасибо, – хрипло поблагодарила я, – за то, что сказал. Спасибо.

И замолчала, не зная, что еще сказать.

– Не думай, – вдруг произнес Влад, – что я добрый.

– Ничего не думаю, – проговорила я. – Просто благодарю. Спасибо.

– Я проделывал вещи и хуже. Просто, – он посмотрел мне прямо в глаза, не замечая в полутьме, как расширяются мои зрачки, – ты слишком хороша для такой грязи. Я не смогу.

И я поняла вдруг, что этот заказ получил не кто-то другой, не тот противный брюнет, на которого думала я, а он сам.

Он должен был напоить меня и уложить в постель, а после – сфотографировать. И получить за это деньги.

Мне стало страшно, как будто бы Влад мог накинуться на меня прямо здесь, чтобы привести в действие свой коварный план.

– Тогда спасибо за то, – сказала я дрожащим голосом, сильнее сжимая спинку стула, – что не стал делать этого. Я не забуду.

Он улыбнулся, взял вдруг бокал, вылил его содержимое в черную землю и направился к дому по мощеной дорожке, вдоль которой летом росли цветы, а сейчас стояли пустые пока еще клумбы. А я стояла и смотрела ему вслед, потерянная и не знающая, что делать.

Пройдя несколько шагов, Влад вдруг все же остановился. Повернулся ко мне. И провел ладонью вдоль тела.

– Я вот это все – продал, – сказал он совершенно спокойно, но в этом его спокойствии крылось нечто большее, чем он хотел показать. Облегчение. – А вот тут, – его указательный палец остановился напротив груди, чуть левее солнечного сплетения, – еще осталось. Знаешь, не хочу продавать до конца. Пусть останется что-то мое. Это не из-за тебя, нет, – произнес он. – Это…

И замолчал. Не стал говорить.

– Как… как я могу тебя отблагодарить? – спросила я, чувствуя, как по лицу бегут две непрошеные слезы.

– Ты слишком похожа на мою сестру, – вдруг сказал он вместо ответа и чуть улыбнулся.

– Что? – не поняла я, он больше ничего не сказал и ушел.

Я смотрела в спину Влада, сжав кулаки и чувствуя, как хочется рыдать – громко, в голос. Было жаль и себя, и его, и тот свет в людях, который они умудряются превратить во тьму – прямо внутри себя.

«Я буду любить тебя, несмотря ни на что» – написала я Антону. Просто – чтобы он знал.

После такого откровения Влада оставаться на девичнике я не могла – забрала сумку, вызвала такси и уехала, надеясь, что Ниночка не заметит моего отсутствия и не обидится. Она заметила, правда, уже под утро и стала возмущаться, мол, как это я покинула ее, оставив одну!

Сначала я ничего не хотела говорить подруге о случившемся, однако поняла, что не смогу удержать это в себе, и поделилась. Нина, которая после бурного девичника еще не совсем пришла в себя, слушала меня по телефону внимательно, без своих вечных подколов.

– Она больна, – с презрением сказала Нина, выслушав мой рассказ.

Журавль, как и я, тоже решила, что это дело рук Алины – больше недоброжелателей, которых мои отношения с Антоном выводят из себя, у меня не было. Если только меня не выследила какая-нибудь его сумасшедшая фанатка, но мне казалось, что мы с Антоном всегда вели себя более чем осторожно.

Подруга, кажется, рассердилась куда больше меня, но заявила, что у Лесковой ничего не получится. Ведь рядом есть она – Нина.

– А ведь она выжидала, – говорила Журавль задумчиво, – потому что ей нужен был повод. Тропинин хоть и та еще позорная скотина, но логически иногда мыслить умеет. Если бы вдруг такие фотки появились ни с того, ни с сего, к примеру, осенью, да еще бы пришли Блондинчику по почте, как снимки с байкером или с Кезом, он бы сразу почуял подвох. Понял, что это все подстроено и шито белыми нитками. И он бы не бросил тебя. Он бы, наверное, убил Лескову. Прикопал бы ее хладную тушку, как мешок с мусором, в леске, и жил бы дальше счастливо. Лескову – в лесок, – хихикнула подруга.

– Ты права, – согласилась я, чувствуя себя намного спокойнее, чем вчера.

А Нина уверенно продолжала:

– Лескова ждала повода. И он появился. Все знают, что у меня свадьба. Все знают, что ты приглашена и на свадьбу, и на девичник. И если бы эти фотки были сделаны именно на девичнике, что бы тогда подумал Антон? Он мыслил бы примерно так. Его Катенька «напилась» у подружки на девичнике и вела себя отвратительно. Да, Клей бы понимал, что это подстроено, но тут есть тонкий расчет – он бы начал сомневаться. То ли бедную Катеньку подставили и опоили, а то ли она сама напилась – повод был! – и вела себя, как свинья, бросившись на первого встречного. Он бы не бросил тебя, нет, – продолжала Нина. – Но в его душе бы зародилось сомнение. Маленькое, но порой и такого хватает. Из маленьких сомнений вырастают большие мысли.

– Ты права, – сказала я тихо. – Лескова отлично понимает, что не может давить на Антона. Она выбрала другой путь. Подлый. Только немного ошиблась с Владом.

– Надо же, – присвистнула Нина. – Наш ночной мотылек благороден. Странно. Вантузом его, что ли, огрели? – никогда не понимала подруга великодушия, которое несло за собой финансовые потери.

– Он просто хочет сохранить остатки человечности, – ответила я со вздохом, вспомнив вчера лицо Влада и его глаза. – Ненавижу ее. Как я ее ненавижу! – зло воскликнула я. Гнев внутри меня никуда не уходил.

Я представляла себе, что могло бы случиться, если бы не Влад.

– Заставлять себя ненавидеть – это хобби Лесковой, – хмыкнула Нина. – Или даже смысл ее существования. Но если все время думать об Алиночке, можно самой сойти с борта. Забудь о ней, подруга, но оставайся начеку. И кстати, поехали со мной за туфлями?

Мне оставалось лишь согласиться, и мы отправились в магазин модной обуви, где Нинка несколько часов выбирала себе туфли.

С тех пор я стала куда осторожнее, чем была.

Кто знает, что еще могла задумать Лескова?

В голову, в которой вместо тараканов обитают пауки, может прийти многое.

Всю ночь я промучилась – стоит ли мне звонить Лесковой и высказать все, что я о ней думаю, или же нет. Сначала решила – не стану, не подам вида, что это меня задело. А потом, уже ранним утром, на меня накатила новая волна ярости, что я не выдержала и набрала ее номер – благо, он сохранился с лета.

Трубку Алина подняла не сразу.

– Да, – раздался ее недовольный голос после гудка десятого.

– Здравствуй, – постаралась как можно более четче произнести я, до боли сжимая телефон. – Узнала?

– Серая мышка Радова? – констатировала без удивления Лескова. – Чем обязана?

– Сама знаешь, – все так же спокойно произнесла я.

– Не знаю, – отрезала Алина. – Что нужно, Катенька?

– Ты все еще против? – вспомнился мне адрес электронной почты – Баба Яга против.

– Что?

– У тебя ничего не получилось. И не получится, – твердо сказала я. – И ты не думаешь, что это совсем по-детски? Думаешь, Антон поведется на это? Нет.

– Мышка, ты спилась? – осведомилась Лескова раздраженно.

– Я тебя предупредила. Даже если бы эти фото оказались у Антона, он бы не поверил им. Потому что он верит мне. А я – ему.

– Пошла ты.

И на этом Алина бросила трубку, которую я от злости едва не швырнула об стену, будто бы та была виновата.

Теперь она знает, что я в курсе ее дел.

* * *

Алина выругалась и бросила телефон на кровать и отправилась к барной стойке, делящей номер отеля на две части. Она налила себе колы в низкий бокал, плеснула виски и бросила пару кусочков льда.

Радова ее злила так, как никто.

Алина думала поначалу, что у них с Драконом все несерьезно и что серая мышь скоро наскучит ему, но они все еще были вместе. И даже на расстоянии.

– Это была та Катя? Зачем она тебе звонила? – спросил Кирилл Тропинин, сидевший на кровати с отстраненным лицом. До звонка они ругались. И в отличие от Алины, расхаживающей по номеру в нижнем белье и короткой майке, он был одет в брюки и рубашку, а его пиджак висел на стуле рядом.

– Какая тебе разница, – огрызнулась девушка, взбалтывая коктейль.

– Ты можешь отвечать нормально?! – взорвался вдруг молодой человек.

Алина одарила его мрачным взглядом.

– Ты зовешь меня, когда я тебе нужен. И выгоняешь, когда надоел. Меня это задевает. Я устал, понимаешь, малыш? Я устал!

– Я же просила звать меня только по имени, – будто не услышала девушка.

– Ты же знаешь, что я тебя люблю, – продолжал Тропинин нервно. – Отлично знаешь. И пытаешься манипулировать. Но я не безумный дурак, Алина. Я не буду соглашаться на твой идиотский план, какой бы ты обиженной сейчас не была.

– Я попросила тебя просто пообщаться с Радовой, – с громким стуком поставила стакан на стойку девушка. – Сводить ее пару раз куда-нибудь. Поговорить по телефону. Тебе сложно? Если сложно – проваливай.

– Мне – не сложно. Но пойми же, как это глупо! – вскочил на ноги Кирилл и приблизился к девушке. – Мой брат – редкая мразь, но он же поймет! Он поймет, что это – подстроено. Малыш, – попытался он взять Алину за предплечье. – Ты цепляешься за невозможное! Как ребенок, который зациклился на одной игрушке.

– Руки, – предупредила его Алина. – У тебя все еще есть выбор: остаться со мной и помочь или уйти.

– Я еще раз скажу: я не буду этого делать, – отрезал Кирилл.

– А я еще раз повторю – убирайся, – процедила сквозь зубы Алина.

– Играй со мной. Не с ним. Ему все равно, а мне даже это будет нравится, – опустив голову, сказал Кирилл. Видно было, что эти слова для него, человека гордого, даются нелегко. Но он все же сказал их.

Вместо ответа Алина расхохоталась.

Она всего-то хотела посеять в душе Дракона сомнения насчет невинности Катеньки. А для этого нужно было, чтобы Кирилл немного с ней пообщался. Тогда бы она смогла отправить фотографии Антону и написать что-то вроде: «Смотри, твоя подружка уже нашла тебе замену».

Но нет. Этот баран уперся. Да и Радова зачем-то объявилась – кажется, стала что-то подозревать. Но откуда?

Или, может быть, действовать от обратного?..

Когда одетый Кирилл хотел уже было открыть дверь, Алина взяла его за руку, неслышно подойдя со спины.

– Что? – сердито глянул он на Лескову, уже не зная, что от нее ожидать – ее перепады нежности и агрессии могли заставить растеряться кого угодно.

– Полетели в Берлин, – предложила Алина.

– Зачем?

– Полетели, – шепотом повторила Алина и обвила его шею руками, глядя в серые глаза Кирилла искрящимся взглядом. Этого взгляда хватило, чтобы он потерял голову и потянулся к ней за поцелуем. С Алиной Кирилл был готов лететь куда угодно.

* * *

О том, что произошло, Антону я говорить не стала – у него в разгаре была съемка клипа «Карманный ад», которая до этого постоянно откладывалась, и отвлекать его от процесса мне не хотелось. Я решила, что должна дождаться его приезда и рассказать обо всем уже тогда.

Перед Нинкиной свадьбой столько нужно было сделать, а я совсем ничего не успевала. Однако несмотря ни на что, мне хотелось устроить ей небольшой девичник – в день перед свадьбой: этакий маленький вечер воспоминаний. Я попросила Лешу сшить для этого Ниночке платье – точную копию ее наряда с фотографии, на которой мы были изображены первоклашками. Это был ее день рождения, и мама с трудом уговорила надеть ее это самое платье: черное, в белый горошек, с поясом-бантом. На снимке семилетняя Нинка злобно глазела на фотографа, а я сидела рядом с ней и улыбалась.

Это все было так давно, когда мы были беззаботными детьми, и я хотела напомнить ей это.

За два дня до свадьбы и за день до этого самого девичника, находясь в предвкушении и от скорого праздника, и от приезда Антона, я буквально летала на крыльях. Во мне было столько сил и энергии, что, когда Оксана попросила меня заменить заболевшую девушку, я тотчас согласилась, несмотря на большое количество дел. И после пар я бросилась в «Старый парк», освободившись довольно поздно – на улице уже стемнело, и вечным фонарем в черничном небе зажглась круглая луна. Оксана подвезла меня, уставшую, но довольную чаевыми, до дома на машине и остановилась неподалеку от подъезда, каким-то странным взглядом окинув дверь – будто ждала, что сейчас кто-нибудь выйдет. Я уже не в первый раз ловила такой взгляд и сама для себя сделала вывод, что Оксана ждет случайно встречи с Томасом, зная, что из мастерской он возвращается поздно и иногда мы сталкиваемся прямо во дворе.

– Свет нигде не горит, – словно бы невзначай, сказала я, – видимо, дома никого нет… Что у нас большая редкость.

– Меня тоже всегда ждут темные окна, – улыбнулась Оксана. – И кошка. Для меня редкость, если кто-то есть. Мама, например, приезжает. Привозит что-нибудь вкусное… А твой отец все еще в мастерской? – полюбопытствовала она.

– Нет, – рассмеялась я, – он улетел в Мадрид. На персональную выставку. Нелли ужасно хотела полететь с ним, но он ее не взял. Даже ночевал специально у друга, чтобы она не приставала.

– Своя выставка – это замечательно, – улыбнулась Оксана, которая, как я считала, рисовала превосходно – ее акварельные пейзажи были чудесными и нежными, как и сама она. – Надеюсь, она пройдет с успехом. Томас – невероятно талантливый.

– Слушай, – вдруг решилась я – Оксана мне нравилась. – Если хочешь, я могу привезти Томаса к нам в кафе, и он увидит твои работы.

Ее глаза загорелись, но Оксана сдержанно кивнула.

– Если тебе не сложно, Катюша. Я была бы рада услышать оценку от столь знаменитого и талантливого художника, как Томас.

– Тогда заметано – после свадьбы своей подруги я приглашу его в «Старый парк», – сказала я, почему-то думая, что Оксана хочет увидеться с папой.

Мы поболтали еще несколько минут, и я направилась к подъезду, на ходу вытаскивая ключи. Все мои мысли были об Антоне, и, кажется, я даже рассеянно улыбалась. И луна на небе – тоже.

Когда передо мной появилась вдруг откуда-то темная фигура в капюшоне, я испугалась и от неожиданности выронила ключи, тотчас попытавшись их поднять с асфальта, однако меня опередили.

Незнакомец подобрал их быстрее и протянул мне.

Я вдруг подумала, что это еще одно послание от Алины – только живое. И она не оставила своей бредовой мысли сделать компрометирующие фотографии со мной, чтобы послать Антону. На мгновение я испугалась.

– Привет, – сказал мне подозрительно знакомый голос и человек стянул с себя капюшон. Тусклый свет фонаря осветил его лицо с темными живыми глазами и беззаботной улыбкой.

– Кирилл?.. – не веря своим глазам, спросила я. Страх, взявший ледяной рукой за сердце, отпустил. Ему на смену пришло удивление.

– Так точно, сэр Катрина, – шутливо отдал он мне честь и протянул руку. – Как дела?

Я поверить не могла, что он приехал. И что стоит вот так просто передо мной, засунув руки в карманы темно-зеленой ветровки, ворот которой наглухо застегнут под самым подбородком.

– Ты здесь? – растерянно спросила я, касаясь его протянутой ладони – прохладной, жесткой, совсем не похожей на ладонь Антона, к которой я привыкла. А Кирилл только рассмеялся, чуть откинув голову. Во вторую нашу встречу он был без бороды и больше походил на обычного парня с соседнего двора, чем на знаменитого Кезона из «Лордов».

– Приехал на свадьбу, – подтвердил он. – Вы же звали.

Нинка упадет, когда узнает.

Он. Действительно. Приехал.

– Ты умеешь удивлять! Я не ожидала, – честно призналась я. – Когда ты прилетел?

– Пару часов назад. Забросил вещи в гостиницу и поехал к тебе. Хотел сделать сюрприз, но мне сказали, что тебя нет дома. И я решил дождаться тебя на улице. Ну же, улыбнись? – попросил Кирилл. – Или сюрприз не получился?

– Получился, – медленно произнесла я. – Просто это так… Неожиданно. А если тебя узнают?

– Постараюсь, чтобы не узнали, – беспечно отозвался Кирилл. – Да и кому взбредет в голову, что я могу быть тут? Кать, наверное, поздно звать тебя гулять, да? – спросил он, пряча руки в кармане.

– Наверное, да, – созналась я и поняла вдруг, что он замерз – долго, наверное, ждал меня, а апрельский ветер был обманчиво легок – он дул осторожно, но все же умудрялся пробираться под одежду. – Может быть, ты зайдешь в гости? – спросила я, понимая, что не могу просто так отправить обратно человека, который приехал специально ко мне. Хотя это безумно смущало!

И чашку кофе предложи!

– Мне неловко, – вздохнул Кирилл, поежившись на ветру. – Извини, я не всегда думаю, прежде чем что-либо сделать. Уже поздно, и ты устала после работы, а тут приехал я. Да и наверняка это выглядит странно с моей стороны.

– Нет, все в порядке, пойдем ко мне, – живо возразила я. – У нас поздно ложатся спать.

– Ты уверена? – внимательно посмотрели на меня темные глаза.

Я лишь кивнула.

И мы вошли в подъезд.

* * *

Огни фонарей мелькали за окном мчащейся машины, как искры. Далекий свет офисных зданий и одинокие окна жилых домов, в которых все еще горел свет, звездами мерцали в темноте. Иллюминация и неоновый блеск реклам по обеим сторонам дороги заставляли улицы светиться.

Ночью город преображался, и то, что днем казалось унылым и обыденным, никому не интересным, становилось ярким, загадочным и притягивающим взгляд. Совершенно иным. Фантастическим.

Кирилл смотрел в окно автомобиля с полуулыбкой – наслаждался видами улиц, по которым проезжал.

Он любил ночные города: было в них что-то особенное, таинственное, с налетом опасной романтики. Ему казалось, что и сам он похож на город: такой же многоликий, днем спокойный и заурядный, а ночью горящий живо и ярко, так ярко, что все мотыльки в округе слетались к нему и сгорали, опаленные опасным жаром. И ему, честно сказать, это нравилось. Это ведь их выбор. Почему бы и нет? А свободу выбора он очень уважал. Вопрос выбора вообще казался ему основополагающим в жизни: ведь все зависит только от тебя самого.

Что для тебя важнее? Какие приоритеты? Что – твое?

Кирилл не верил в предначертание или прочую ерунду, полагаясь только на себя, однако считал при этом, что случайностей не бывает. Случайности – своего рода указатели на тот или иной путь, который человек вправе выбрать.

Сегодня, к примеру, в его жизни как раз таки произошла подобная забавная случайность – в доме Кати.

Он давно планировал увидеться с ней, но смог осуществить задуманное только после того, как мировое турне «Красных Лордов» было наконец завершено, и музыканты взяли месяц перерыва. К тому же у Феликса родилась дочь, и он хотел больше времени провести с ней и Азуми – своей подругой, тоже японкой, которая переехала из Токио следом за ним, не испугавшись гнева семьи. У остальных парней тоже были свои планы, и Кезон не был исключением: решил навестить старых друзей и ее. Катю.

Странную девочку Катю.

На первый взгляд – обычную. Но было в ней что-то такое, что ему безоговорочно нравилось.

На миг музыкант оторвал задумчивый взгляд от улиц и перевел его на свою раскрытую ладонь, лежащую на колени. Недавно он держал Катю за руку, и это было неожиданно приятно.

Наверное, было неправильно, что он стал общаться с этой чудесной девушкой, просто лишь увидев рядом с Антоном, но поступить иначе Кирилл просто не мог. Слишком долго он считал, что они с ним похожи, слишком рьяно полагался на мысль, что одиночество – удел обоих, слишком сильно надеялся, что ни один из них не найдет ту, которая сможет понять и принять – их самих, а не сценический образ.

Но Антон нашел. А он – нет.

Забавнее всего было то, что у Кирилла были все шансы быть первым. Потому что с Катей он познакомился раньше. Намного раньше. Но знал ли он тогда, почти шесть лет назад, что эта девушка будет ему нужна?

Кирилл понял все по квартире ее семьи, когда очутился в ней. Едва только он переступил порог, как чувство дежавю накинуло на его шею петлю, с каждой секундой затягивая все туже и туже.

Он точно бывал в этой странной прихожей, похожей на логово зверя. И когда его взгляд зацепился за картину с каким-то совершенно невнятным чудовищем, на Кирилла вдруг обрушилось старое, пыльное воспоминание:

«Это Чуня. Талисман нашего дома!» – всплыл у него в голове чей-то далекий голос.

«С таким талисманом вашему дому ничего не страшно, – ехидно отвечал кто-то зычным басом. – Эй, Кир, как тебе творчество великого гения?»

«Классный рисунок! Один в один моя подруга Геката» – услышал он сам себя. Уже тогда, когда музыкальная карьера «Красных Лордов» только начиналась, он так обращался к Гектору, а тот неимоверно злился.

Следом раздался смех. Кажется, картины гения не очень-то и ценили.

Катя, которая что-то говорила, пригласила Кирилла на кухню, и он, не слыша ее, пошел следом.

В голове его всплыли почти забытые воспоминания.

* * *

В тот февральский промозглый день Кирилл оказался в квартире Радовых совершенно случайно. Он никогда не слышал о художнике Томасе и тем более ничего не знал о существовании его дочери.

И в городе, в котором те жили, Кирилл оказался случайно.

«Лорды» только-только получили свой первый кусок славы и денег, и он вдруг решил, что должен сделать это – найти отца. К тому моменту мать, которую он так и не смог простить за переезд в другую страну и нового мужа, и отчим погибли в автокатастрофе. Братьев и сестер у Кира не было, любящих бабушек и дедушек – тоже. Один из немногих родственников – брат матери, Андрей, был не в счет: до племянника ему дела не было. Разумеется, до тех пор, пока он не узнал, каких высот в индустрии музыки тот добился за считаные годы.

На тот момент Кириллом завладело странное чувство: он так старался, он так хотел чего-то добиться, доказать матери, что он чего-то стоит, но в итоге оценить это все смог лишь его лучший друг. А родители – не могли. Матери не стало, а кто его настоящий отец Кирилл никогда и не знал.

Может быть, поэтому он вдруг захотел найти его? Кто знает.

Одиночество часто толкает на опрометчивые поступки.

Кирилл нанял специального человека – тот гордо называл себя частным детективом, отдал половину денег, что у него были, и когда тот позвонил и сообщил, что, кажется, нашел отца и незаметно взял у него образцы ДНК для анализов, Кирилл не стал медлить. Не дожидаясь результатов анализов, он прилетел в город, где, возможно, отец и жил. При этом парень крупно поссорился с Гектором: группа как раз усиленно репетировала, а он оставил ее почти на неделю, и когда вернулся, узнал, что его выгнали. «За свойственную тебе тупость. И эгоизм» – сказал ему Гектор тогда, прежде чем врезать, однако через какое-то время отношения их наладились, и Кезон вновь стал частью «Красных Лордов».

Город, в который Кирилл прилетел, хороших новостей ему не принес. Горе-детектив ошибся, сказав, что продолжит поиски, а парень отправился в паб. Самолет был только завтра, и ему негде было ночевать, а потому время Кир решил скоротать в местном пабе. Там весело отмечала что-то разношерстная компания, как выяснилось, художников. У Кира с собой была гитара, и он наиграл им пару песен, а затем художники позвали его с собой домой к одному из них – праздновать первую персональную выставку.

Он плохо помнил, что происходило в гостях: они пили что-то, много и с пылом спорили об искусстве, что придавало тусовке налет богемности, пели песни – Киру не жалко было аккомпанировать. Но в какой-то момент ему все надоело, и он, морщась от головной боли и слегка пошатываясь, вышел на темную лестничную площадку – внезапно захотелось тишины.

Кирилл сел прямо на ступеньки, прижав пальцы к пульсирующим вискам – не стоило столько пить, но художники, у которых глотки были лужеными, смеялись и говорили не отставать. Он не мог отказать и чувствовал себя ужасно.

Кирилл почти заснул, привалившись к стене, когда створки лифта открылись, и на площадке оказалась молодая девушка лет шестнадцати или семнадцати, в фиолетовом пуховике и с сумкой на длинном ремне наперевес. Руки ее были безвольно опущены, и голова тоже, и темные длинные волосы струились по поникшим плечам. Кирилл любил такие волосы: густые, не идеально прямые, а тронутые слабой волной – обожал запускать в них пальцы, зарываться носом… Он даже среди группи всегда выбирал таких – обладательниц шикарных грив.

В полутьме, стоящей на площадке, лица девушки почти не было видно, но Кирилл понял, что она плачет, то и дело вытирая тыльной стороной ладони глаза. Темноволосая незнакомка была так погружена в свои мысли, что увидела парня только тогда, когда он встал.

– Эй, – позвал он. – Ты чего?

Она ничего не ответила и даже головы не подняла. Отступила лишь на шаг.

– Парень, что ли, бросил? – спросил первое, что пришло на ум, Кирилл. Из-за чего девчонки в таком возрасте могут плакать?

– Нет, – тихо ответила она. И он тотчас понял, что попал в точку.

– Да ладно, – мягко рассмеялся Кирилл, держась за стену – так сильно кружилась голова. – Бросил и бросил. Другого найдешь.

– Не найду, – едва услышал он ее голос. И темноволосая вдруг всхлипнула случайно, сама этого испугалась и зажала рот ладонью – рукав трикотажной серой кофты, выглядывающей из-под пуховика, достигал почти до середины тонких пальцев, и смотрелось это мило, придавая ее образу хрупкость.

– Ну чего ты, успокойся, – сказал музыкант миролюбиво. Девчонку стало жалко – вдруг вспомнилась Жанна. И то, как больно было, когда он все узнал. Тогда ему было фигово. Наверное, так же фигово, как этой малышке.

И Кирилл захотел успокоить ее. Почему именно таким способом – и сам не знал. Слишком хрупкой она казалось, нежной и беззащитной.

Такой, как Жанна?

Возможно.

– Эй, – позвал Кирилл, – ты красивая. Посмотри на меня?

Он вдруг ласково взял ее за подбородок, наклонился и попытался поцеловать. Но не успели его губы накрыть ее губы, как девчонка оттолкнула его, ударила по плечу – не больно, потому что сил у нее не было, и убежала – прямиком в громкую квартиру художника, дверь в которую была приоткрыта.

А Кирилл лишь облизнул губы, на которых остался привкус ее слез. Романтики не получилось.

Долго жалеть о том, что ничего не получилось, Кирилл не стал – постоял еще немного, держась рукой за стену, а после и сам пошел в квартиру художника, зайдя в какую-то темную странную комнату и рухнув на нечто, напоминающее круглый диван. Алкоголь полностью поглотил его.

Утром он проспал. А проснувшись, понял, что опаздывает на самолет. А потому в спешке и не взял гитару, за что сам себя едва не убил потом – так жалко было расставаться с любимым инструментом. А самое обидное было в том, что Кирилл даже не помнил адреса, где оставил гитару. И уже навеки с ней распрощался.

Длинноволосую девушку он тоже не вспоминал – до сегодняшнего дня.

* * *

– Что-то не так? – удивленно посмотрела на него Катя уже на кухне. Ее волосы оставались такими же – длинными, темными, тронутыми легкой волной. Но сейчас девушка ловко их заколола, забыв собрать тонкую короткую прядь, которая теперь полукольцом лежала на ее шее.

– Нет, все хорошо, – улыбнулся Кирилл, которому было смешно от того, как все получилось. Более того, он оказался рад такому повороту – обожал сюрпризы. Иногда ему казалось даже, что все, что способно его развлечь – это внезапности.

– Устал после перелета. Ненавижу самолеты. К тому же, из Москвы к вам пришлось лететь эконом-классом – бизнес был занят. Рядом со мной сидела маленькая девочка и отобрала у меня шоколадку, – пожаловался Кирилл Кате.

– Еще бы, – весело откликнулась девушка, – привык летать на своем частном лайнере!

– Это общий лайнер! – возразил он. – Мне там выделен лишь уголок в хвосте. А стюардессы обходят меня стороной.

– Бедняжка, – всплеснула руками Катя. Она открыла холодильник, чтобы достать продукты.

– Кать, я не голоден, не надо, – запротестовал Кирилл.

– Ты – мой гость, – возразила она. – К тому же мне хочется попробовать новый рецепт запеканки.

– А я могу помочь? – тотчас предложил парень.

– Почистишь лук?

– Лук?! Ты хочешь, чтобы я плакал?

– Твой друг заставил плакать мою подругу, а я – тебя, – отозвалась весело Катя. – Это месть!

И она действительно протянула парню разделочную деревянную доску и нож. А следом – и несколько луковиц.

– Режь не кольцами, а кубиками. Сможешь?

– Я все смогу. Я же суперстар. Вот Геката скотина! Из-за него я должен реветь, как девчонка, – возмутился Кирилл, понимая, что это – своего рода игра. Однако за чистку лука взялся. Почти сразу в его глазах появились слезы, а в носу защипало. Катю отчего-то все это веселило.

– У тебя какие-то косые кубики, – возмутилась она, видя, как старается Кирилл.

– Да я в жизни лук не резал! Откуда мне знать, как и что делать? – возопил парень.

– Я недавно тоже почти ничего не умела. Все готовил Леша. Давай, покажу как, – рассмеялась девушка. Она взяла из его рук нож – их пальцы соприкоснулись. Катя, казалось бы, ничего не почувствовала, а Кирилл едва заметно вздрогнул. Девушка, не понимая, что он чувствует, взяла нож и сделала на луковице продольные надрезы, после развернула ее и стала резать перпендикулярно им. Получалось это у нее не то, чтобы как у профессионального повара, но довольно-таки неплохо.

– Понял, как? – спросила Катя.

– Понял, что тут непонятного, – когда он брал нож назад, вновь дотронулся до ее пальцев, задерживая прикосновение и пытаясь понять – нравится ему или нет. А когда девушка удивленно на него взглянула, заподозрив неладное, заявил весело:

– Ничего себе, какие у тебя руки холодные. Ты не болеешь?

– У меня часто такие, – отозвалась Катя, расслабившись.

Кирилл с ворчанием взялся за лук.

– Режь тоньше, – велела Катя. – Нет, Кирилл, так сильно тонко.

– Я стараюсь, – отозвался парень, смахивая со щеки покатившуюся слезу.

– Поверить не могу, что звезда мирового масштаба чистит лук в моей кухне, – рассмеялась девушка, ловко орудуя у плиты и время от времени поглядывая на гостя.

– Я тоже, – мрачно отозвался Кезон, утирая слезящиеся глаза тыльной стороной ладони. Их стало щипать еще сильнее, и теперь слезы вольготно покатились по обеим щекам.

– Слушай, – встревожилась Катя, – я сама все сделаю, а то мне тут кухню слезами затопишь. Что я потом твоим поклонникам скажу?

– Идея! – воскликнул Кирилл и, вытерев руки кухонным полотенцем, вытащил из кармана мобильный телефон. Он направил его на себя и сделал несколько душещипательных снимков – на них знаменитый Кезон выглядел мило, беззащитно и со слезами на покрасневших глазах. Недолго думая, парень обработал фото, сделав его еще более эффектным, и выложил в популярном приложении для обмена фотографиями. Подпись он тоже не забыл сделать. «Когда не дали вокальную партию» – написал он на английском, не забыв поставить кучу хештегов и плачущий смайл, и добавил:

«Черное солнце» взойдет совсем скоро».

Так назывался сингл, который должен быть вот-вот выйти – огромное количество поклонников Лордов по всему миру с нетерпением ждали выхода этой песни.

Народ, во внушительном количестве подписанный на страничку Кезона, тотчас отреагировал на новое фото – появились и лайки, и комментарии. Кое-кто даже искренне негодовал, что Гектор не отдал часть вокальной партии Кезу, а кто-то, напротив, дико радовался сему факту. Кроме преданных поклонников у Кезона были и антифанаты.

– Когда я плачу, меня считают особенно милым, – сообщил молодой человек, пробегая взглядом по комментариям. – Кажется, у меня в подписчиках появилось большое количество маленьких восторженных девочек. Это очень пугает. Господи Иисусе, почему меня обозвали представителем сексуальных меньшинств?! Они что, узнали про Гекату?! Хм, Катя! А я сексуально плачу? Черт, почему они считают, что Гектор поет лучше?! У нас просто разные голоса. И вообще, я, в отличие от него, закончил музыкальную школу!

Видя, как музыкант веселится, вслух читая некоторые сообщения, да еще и с выражением, Катя сама улыбнулась.

– Иногда мне кажется, что ты не живешь, а играешь, – сказала она, глядя на гостя. В ее голосе не было восхищении или осуждения – она констатировала факт. Кей, к примеру, иначе относился к своим поклонникам. Более равнодушно и более трепетно одновременно, как бы парадоксально это ни звучало. Похвала порою совсем не трогала его, но изредка чье-то негативное мнение становилось для него этаким двигателем в творчестве.

– Нет, Катя, я не воспринимаю жизнь, как игру, – неожиданно серьезно сказал Кирилл, поднимая на девушку глаза.

– А как ты воспринимаешь ее? – с интересом спросила она.

– Жизнь – это болезнь, – серьезно ответил Кирилл. – Помнишь стадии болезни? Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Подростковый возраст – это отрицание. Бунт. Человек все воспринимает настороженно или даже враждебно. Нестерпимо относится к несправедливости. Чувствует, что хочет что-то измениться, но не имеет ни потенциала для этого, ни опыта.

– Интересная точка зрения. А что же тогда принятие? – спросила Катя.

– Принятие – это взросление, – Кирилл вновь взялся за лук. – Лишь когда человек принимает свою болезнь, он начинает с ней работать. То же самое и со взрослением. Когда человек проходит все эти этапы, принимает жизнь такой, какая она есть, и действует осознанно, он начинает меняться. И его судьба – тоже. Все эти стадии не связаны с биологическим возрастом. Кто-то может бунтовать и в сорок пять, а кто-то – принять и повзрослеть в пятнадцать. Чертов лук, – вновь вытер глаза Кирилл и широко улыбнулся.

– А ты повзрослел? – вдруг спросила Катя.

– Я? Наверное, я на стадии торга, – подумав, отвечал Кирилл. – А вот ты близка к принятию.

– Думаешь? – сдула со щеки прядь темных волос Катя.

– Это будет зависеть от того, насколько вкусно ты меня накормишь, – подмигнул ей музыкант.

– Постараюсь, – пообещала девушка. – Я должна уделать Киру.

– Кто это? – полюбопытствовал парень.

– Девушка брата. Она живет с нами и потрясающе готовит.

– Расскажи о своей семье? – попросил он, наблюдая с полуулыбкой, как Катя заканчивает нарезать картофель.

Катя стала рассказывать, и он слушал внимательно и смеялся. Семья Радовых ему нравилась. И наблюдать за Катей ему тоже нравилось. Подумалось даже, что, наверное, темными вечерами, когда Кей приезжает к ней, он тоже сидит – привалившись спиной к стене, и смотрит на свою девушку, чувствуя это незримое чувство уюта.

Кей все-таки не дурак. Он знал, кого стоит выбрать.

Интересно, как она целуется – нежно и мягко, как полагается хорошим девочкам, или бывает страстной, как кошка?

Тогда, несколько лет назад, на лестничной площадке, ему толком и не довелось это понять. Но наверняка Кею с ней не скучно.

А после, когда кухня наполнилась ароматными запахами, они ужинали вдвоем, сидя друг напротив друга. К сожалению – или к счастью – в квартире больше никого не было. Отец Кати уехал в Мадрид, куда переместилась его персональная выставка, дядя работал в своей студии над платьем Нины – ее подруги, а сестра, брат и его девушка ушли в кино.

– Ты здорово готовишь, – сказал Кирилл, чувствуя, насколько был голоден – в последний раз ел в самолете.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Раньше готовка казалась мне скучной обязанностью. А теперь это для меня – своего рода творчество. И иногда я думаю – как было бы здорово иметь свое небольшое кафе.

– Хочешь, я подарю тебе кафе? – вдруг спросил Кирилл, сам не зная, зачем. Глаза у девушки округлились.

– С ума сошел? – только и спросила она.

– Я пошутил, – заявил Кирилл, прежде чем Катя не выдала гневную тираду, – я скупой и вообще не люблю, когда чужие мечты исполняются.

Сказано это было таким тоном, что Катя не могла не улыбнуться.

И они продолжили ужинать, болтая.

Она была такая милая, забавная, домашняя и одновременно притягательная, что Кирилл не мог отвести от нее взгляд, и в какой-то момент понял даже, что с трудом сохраняет образ друга. Ему хотелось коснуться девушки, погладить по темным густым волосам, может быть, даже поцеловать – но не как тогда, мимолетом срывая поцелуй с губ плачущей девчонки.

Ему странно было наблюдать за самим собой – вроде бы не так давно, еще несколько месяцев назад, Катя была лишь объектом для этакого внутреннего исследования. И ему было интересно – как же так? Почему они с Кеем вместе? Наверняка для Кея эта девушка – очередное развлечение. А для нее самой Кей – звезда, упавшая в руки, проводник из мира обыденного в мир сказки.

Но Кирилл оказался не прав – между Кеем и Катей действительно существовала крепкая связь. В первую очередь – эмоциональная. Они так смотрели друг на друга при встрече, что Кирилл начинал подозревать, что он ошибался, думая, будто она – лишь игрушка Тропинина. А потом, при общении с Катей, все больше и больше убеждался в этом.

Они любили друг друга.

Но если Катя смогла сделать счастливым Кея, то почему бы ей не сделать счастливым его?

Он ничем не хуже. Он лучше, верно?

Это он открыл миру Кея. Подарил миру его голос и его музыку. Разрешил миру, наслаждаясь, стоять на самом краю и слушать.

И Кей должен отплатить за это.

Создание не должно иметь больше, нежели создатель.

Эта мысль так прочно засела в голове Кирилла еще после знакомства с Катей, что он решил – не оставит ее в покое. Поймет, что действительно происходит между ней и Тропининым. Чем она привлекает его? Что он нашел в ней?

Кирилл стал писать Кате по Интернету, желая стать ей другом и зная при этом, что напор ни к чему не приведет. Он был осторожен, но последователен – давал ей время привыкнуть к себе, прекрасно понимая: любые чувства – это привязанность, и если он сможет заставить ее привыкнуть к нему, то половина дела будет сделана.

Ни к чему не обязывающие переписки стали приятными беседами. Смайлы были заменены откровениями. И Катя действительно стала считать его другом.

Кирилл умел быть терпеливым, умел выжидать и шаг за шагом добиваться того, чего хочет.

А вот человек, который нанял Весту, – ту девчонку в зеленом пальто, которую он тогда поймал около отеля, особой терпеливостью не отличался. Кириллу вообще показалось, что этот человек знаком с одной из форм безумия, и это ужасно его веселило.

Тогда, полгода назад, Веста действительно свела его с тем, кто хотел знать, что происходит в жизни Кати, и Кирилл, не открывая, конечно, свою личность, предложил некоторое сотрудничество. Информация в обмен на информацию – чем не забавная стратегия в игре? Он получил осторожное согласие, но попросил не предпринимать никаких активных действий – чтобы никого не спугнуть.

Что Кирилл хотел больше – стать счастливым с девушкой, которая могла подарить любовь такому, как он, или поиграть с Антоном Тропининым, он и сам не знал. Все это так тесно переплелось, что Кирилл даже начал ощущать себя злодеем.

И ему это нравилось.

Из квартиры Кати он уходил с сожалением, не забыв, правда, перед уходом подмигнуть тотему семьи Радовых – Чуне. Творчество Томаса его забавляло.

– Надеюсь, он не подмигнул тебе в ответ, – сказала Катя. – А то иногда мне кажется, что он жив.

– Если бы ваш Чуня подмигнул мне, я бы убегал из твоей квартиры, размахивая руками и голося на всю улицу, – ухмыльнулся Кирилл, застегивая темно-зеленую ветровку.

– Я была рада увидеть тебя, – сказала Катя. В ее голосе была искренность.

– Я тоже, – не менее искренне отвечал Кирилл. – Мы ведь еще увидимся?

Он знал, что сейчас у Кати много дел, но не мог не спросить этого. Должен был.

– Ты ведь будешь на Ниночкиной свадьбе? – спросила девушка.

– Буду, – ухмыльнулся Кирилл.

– Значит, увидимся там. Ты снова будешь с бородой? Или переоденешься в женщину? – вспомнила Катя осенние события.

– Как знать, – загадочно отвечал Кирилл. – Буду ходить в маске Скруджа Макдака. Ну, все, я пошел. Увидимся, дружище, – и он протянул Кате руку – как другу. Она пожала ее, а Кирилл, изловчившись, вдруг поднес ее ладонь к губам и поцеловал.

И тут же демонстративно вытер губы о рукав, застав возмутившуюся было Катю, рассмеяться.

Они распрощались, и он, натянув на голову капюшон, по лестнице сбежал вниз. Там его уже ждало такси, заранее вызванное Катей.

* * *

По ночному городу: и по центральным кварталам, и по отдаленным районам Кирилл ездил часа два, глядя на сверкающие вереницы огней.

И одна мысль не давала ему покоя.

Неужели он прошел мимо нужного указателя шесть лет назад? Может быть, именно Катя должна была стать той, с которой он смог бы стать счастливым – как Кей сейчас?

И может ли он забрать свое сейчас?

Сможет. Обязательно сможет.

Он ведь – оригинал, а не копия.

Вдоволь насладившись ночными видами города, Кирилл, наконец, сказал водителю ехать в отель, в котором остановился, а сам достал наушники и включил новый клип «На краю», вышедший на днях.

Клип был черно-белым, абсурдным, жестоким, натуралистичным, без особого сюжета, но цеплял. Быстро сменяющиеся кадры были построены так, что от них было сложно оторвать взгляд, и было понятно, почему видео в Интернете набрало такое большое количество просмотров.

Музыканты НК в гриме превращались то в очеловеченных монстров, то ли в людей, которые становились чудовищами, а музыка была хлесткая и дерзкая, и только в вокале слышалась горечь, перебивающая веру.

На этом, как назло, планшет Кирилла завис, хотя песню он все-таки слышал, и не раз. И знал, что текст был написан Арином, а не Кеем и исполнен последним на двух языках. Он был в курсе, как долго мучился со своей партией Рэн, и что Келла хотел играть по-своему, не слушая бас-гитариста, и они с трудом пришли к общему знаменателю, чтобы ритм-секция получилась звучной, а единственный, кто не косячил, – Фил.

Он все знал о группе со звучным названием «На краю».

Только они не знали, кто был их продюсером. Человеком, который сделал их знаменитыми.

Но, возможно, однажды – или скоро? – они узнают об этом.

Планшет пришлось перезагружать, но вместо того, чтобы досмотреть клип группы до конца, Кирилл разговаривал по телефону – узнав о его приезде, позвонила Нина, которой было все равно, ночь на дворе или день.

А может быть, Катя права и жизнь была для него игрой?..

Когда он засыпал в своем номере, ему пришло сообщение от пользователя с ником Хизер.

«Когда они расстанутся?» – спрашивала она.

К Керилл не стал отвечать.

* * *

То, какой гость появится на ее свадьбе, Ниночку забавляло даже более того, что на торжестве будет присутствовать группа НК в полном составе. Черти соленые! Кто бы мог подумать еще год назад – всего лишь один долбаный год назад! – что такое возможно?! Если бы кто сказал ей такое, она ни за что бы не поверила! И двинула бы промеж глупых глаз палкой за такие слова. И по ребрам битой. И пинком под зад.

И чем Катька так его зацепила?

В то, что Кезон просто испытывает к Радовой дружеское расположение, Нина категорически не верила. Это Катя может считать, что дружба между мужчиной и женщиной существует, но она, Нина, знает, что это – глупости. Кезону либо что-то надо от Кати, либо он что-то к ней чувствует.

Конечно, Ниночке он нравился гораздо больше, нежели Клей, которому хотелось отвернуть голову, однако помогать Кезону Журавль не собиралась. Но и мешать, впрочем, тоже – подруга сама разберется. Ну, или Кеечка пусть разбирается. Ему полезно поревновать и еще раз понять, какая невероятная ему досталась девушка.

Сожалела Нина только о том, что никому не могла рассказать правду о собственном знаменитом госте – Кезону нужно было полное инкогнито. А ведь интересно было бы посмотреть на реакцию Рыла – тот наверняка распсихуется. Себя-то уже мнит звездой, а тут его затмит реальная звезда – Кезон из «Красных Лордов».

Ниночка, лежавшая в кровати, закинув обе ноги на стену, захихикала. Дразнить Келлу стало ее любимым занятием. Впрочем, не только ее. Отец вновь принялся называть зятя Ефимом Александровичем. И раз в несколько дней звонил ему только специально для того, чтобы преисполненным официоза голосом обратиться к зятю по имени-отчеству.

Дела Виктора Андреевича стали чуть лучше, однако упускать наследство Эльзы Власовны, добытое с таким трудом, девушка не собиралась. Да и отдавать свою синюю птичку счастья не хотелось. «По крайне мере, после поцелуев с ним не надо чистить зубы, – успокаивала она себя и тешила самолюбие мыслью о том, что в мужья ей достался хоть и балван с синими волосами, но зато знаменитый и с каким-никаким титулом.

У него был еще один неоспоримый плюс – сильные руки и широкие плечи, по которым можно было безнаказанно бить.

Едва Нинка подумала о Келле, как от него пришло сообщение. Он и остальные парни из НК находились сейчас в московском аэропорту в ожидании рейса до родного города. Утром Катя и Нина собирались их встретить.

«Ждешь мужа, Королева?» – весьма ехидно вопрошал синеволосый. Он знал, что девушка бесится, когда он напоминает, кем ей приходится.

«Здорово, Рылий. Вспомнишь Ефима – он проходит мимо», – экспромтом выдала она.

«Поэтесса», – похвалил ее Келла, поставив хлопающий в ладони смайлик.

«Вспомнишь Рыло – оно и приплыло», – продолжала Нинка.

«Так сильно меня ждешь, малышка?»

«Сдался ты мне, убогий».

«Приеду – отхватишь», – пригрозил Келла.

И прислал фото с кулаком.

Нина ухмыльнулась и в ответ, спустив пониже бледно-розовую маечку, в которой спала, сфотографировала на фронтальную камеру зону декольте.

Келла не растерялся и в ответ прислал похожее фото – расстегнул куртку, оттянул пальцем треугольный вырез футболки – смотрелось это комично. А после прислал фото со средним пальцем на фоне толпы, находящейся в зале ожидания.

– Дебил зафрахтованный, – прошипела в ночной темноте Ниночка и тоже сфотографировала средний палец на фоне стены.

Дурачащийся Келла прислал ей новый снимок, явно в надежде, что она повторит, но теперь не сделал селфи, а попросил кого-то снять его сзади, пониже спины – даже наклонился слегка вперед, чтобы лучше вышло.

И, явно насмехаясь, наставил целый ряд сердечек.

– Падламэн, – проскрипела зубами Ниночка. Она резво вскочила с постели и направилась на кухню – захотела выпить ледяной воды, чтобы не послать Рыло далеко и надолго.

Как-никак, через два дня свадьба. На нее столько денег угрохано и столько людей приглашено, что если Келла не явится, обидевшись, это будет ахтунг, который закончится убийством. Его, разумеется.

На кухне Ниночка встретила собственного отца. Дядя Витя, щеголяющий в одной майке и семейных трусах какой-то дикой розовой расцветки, с упоением что-то жевал.

Услышав шаги, он закашлялся, воровато оглядываясь на дверь.

– Что делаешь, папа? – улыбнулась Ниночка, словно ангел, поняв, что пришлет Синему.

– Бессонница, дочь, – коротко отвечал тот. Он стал мыть стакан, не видя, как его сзади с лицом супер злодея фотографирует дочь.

Снимок мгновенно прилетел Келле на телефон.

«Ефимушка, хочешь, куплю такие же?» – вопрошала Нинка. Ефимушка не хотел. Более того, просил никогда больше не присылать ему подобных фото.

Они перекидывались сообщениями до тех пор, пока «На краю» не сели в самолет, и в итоге Нинке удалось проспать всего лишь пару часов. После она, уставшая и злая от недосыпа, встала, привела себя в порядок, поругалась с недовольным Виктором Андреевичем, заехала за Катей и направилась в аэропорт, сверяясь с GPS-навигатором.

В отличие от Журавля, ее подруга была бодра и полна сил, и карие глаза ее светились мягким светом. Катя безумно сильно ждала своего Кея.

– Сразу видно – влюбленная, – злобно фыркнула Нина.

– Я соскучилась по нему, – призналась Катя, которая буквально считала минуты до встречи с Антоном.

– Ваши отношения – как ванильная карамелька. Аж зубы сводит, – сморщила носик светловолосая девушка.

– Зато ваши с Келлой – как конфеты «Берти Боттс», – улыбнулась Катя. – Никогда не знаешь, какая попадется: клубничная или со вкусом ушной серы.

– Там еще со вкусом соплей есть, – брякнула Нинка. – И рвоты.

– Какая ценная информация, – всплеснула руками Катя.

– Лучше жить весело, а не вязнуть в розовой сгущенке.

– С каких пор нежность и любовь стали сгущенкой?

– С таких…

Договорить она не успела. В этот момент красного «Жука» едва не подрезала машина, вылетевшая справа, и Нинка высунулась в окно.

– Эй, козлина! – заорала она бешено на водителя. – Ногами водишь, что ли? Накупят прав и…

И тут девушка осеклась – за рулем находился Матвей. Он ехал совсем рядом и с улыбкой смотрел на Нину. Машина у него была новая, поэтому блондинка сразу и не признала его.

– А этот хрен с какой грядки вылез? – изумленно пробормотала она, нажав на газ. Матвей тоже увеличил скорость. И, кажется, жестами просил ее остановиться.

– Мне кажется, он немного, – дотронулась обеспокоенно Катя до лба, – странный.

– Странный?! – воскликнула Нинка, пытаясь оторваться – благо дорога, по которой они сейчас двигались, выехав из города, была пустынна по случаю раннего утра. – Да он повернутый! Хуже Бабы Яги! Затхлое дерьмище! – выругалась она, демонстрируя очередной образец изящной словесности.

– Отчасти ты сама виновата. Играла ведь с ним? – спросила вдруг Катя, с опаской глядя на автомобиль Матвея.

– И что из этого? – зло спросила Нина, вцепившись в руль автомобиля.

Ответить подруга не успела – молодой человек вновь увеличил скорость, попытавшись аккуратно подрезать «Жука». Нинка опять резко затормозила, да так, что их с Катей вжало в кресла, и чуть не потеряла управление. Алая машина едва не улетела в кювет. Это окончательно разозлило Журавль. Умирать из-за какого-то полудурка она не хотела. Да и гробить единственную подругу не собиралась.

– Я его сейчас прикончу! Скот!

Нина, чувствуя, как стучит кровь в висках, отстегнула ремень безопасности и, крепко выругавшись, пулей вылетела из остановившейся машины.

– Нина, вернись! – закричала Катя ей вслед, но подруга ее не слышала. Она вытаскивала из багажника биту – да-да, ту самую, которая когда-то принадлежала ее брату, но была конфискована, потому что Ниночке казалось – с битой в багажнике ездить крайне смешно.

Волоча биту по земле, как заправский преступник, злая Журавль направилась к вылезшему из своего автомобиля Матвею. Он, как и всегда, был элегантен: в костюме, сверкающих ботинках, коротком черном двубортном пальто с воротником стойкой. Пахло от него дорогой туалетной водой и чем-то еще, едва уловимым, похожим на пряность, и от этого омерзительно запаха Нинку буквально затошнило.

– Привет, – сказал Матвей, хмурясь. – Тебе не стоит садиться за руль, Нина. Опасно водишь.

– А ты живешь опасно, – прорычала она в ответ. – У тебя почка лишняя есть? А то сейчас одну точно отобью, – подняла девушка биту. Журавль была так разъярена, что только ее глаза не сверкали алым.

К ней подбежала Катя, не понимающая, что происходит, но Нинка только оттолкнула ее в сторону, встав впереди подруги.

– Ты выходишь замуж? – спросил Матвей, не обращая ни на что внимания.

– А тебе какая разница, голубок?

– Я не знал. Дядя позвонил мне вчера, рассказал, и я приехал, – сообщил Матвей, нервно потирая ладони друг о друга. – Решил поговорить с тобой с утра, но твоя мама сказала, что ты поехала в аэропорт. Пришлось догонять. Это ведь тот синеволосый парень, да? – с хорошо скрываемым отвращением спросил он.

Нина повела головой – как перед боем. Уехав, Матвей не надоедал ей: не звонил, не писал бесчисленное множество сообщений, как Баба Яга когда-то. Не доставал. Однако было в нем что-то такое, что казалось ей пугающим. Такие, как Матвей, просто так не пропадали. Им было свойственно затаиться и наблюдать. И нападать в неожиданный момент.

Матвей был видным парнем: девушки всегда бросались на него и на его внешний лоск, деньги, и Нинка, скрепя сердце, признавала, что он хорош собой. Но до чего же он был ей мерзок!

– Слышь, ты, я тебя сейчас так отфигачу, – потрясла она в воздухе битой, – кровавой рвотой захлебнешься.

– За это ты мне и нравишься, – весело рассмеялся Матвей. В глазах у него появилась теплота. Воинственность девушки его почти умиляла.

– Чего-о-о? – протянула опешившая Ниночка.

– Знаешь, я тут поразмыслил… Тебе ведь нужны деньги, да? Ты ведь тогда звонила мне и спрашивала, не хочу ли я взять тебя замуж. И я думал, это прикол. А ты обиделась, верно? И решила выйти замуж за этого панка? Мне назло? – сделал свои выводы Матвей. Нина подняла брови. У Кати в глазах появилось удивление. Обе девушки понимали, что с Матвеем происходит что-то не то.

– Давай сделаем так – оставайся со мной. Я достану деньги. Без проблем, – Матвей поднял руки. Его голос был спокойным и уверенным. – А ты будешь моей девочкой.

– Ты дурак, что ли? – почти растерянно спросила Нина.

– Видимо, так, – улыбнулся молодой человек.

– Ты можешь меня оставить в покое?! – заорала блондинка.

– Да не могу! Не могу, черт подери! – закричал вдруг и Матвей, потеряв все хладнокровие. – Что ты сделала? Я забыл о тебе, а ты опять появилась!

Это было правдой. И это случалось дважды: в далеком подростковом возрасте, когда Нинка заставляла его с собой целоваться, и сейчас – когда Матвей уехал из города по поручению дяди, его отпустило, но стоило ему вчера случайно узнать о том, что Журавль выходит замуж (дядя еще при этом посетовал: «Жаль, что у вас с ней ничего не получилось»), как у Матвея вновь сорвало крышу.

Непокоренные вершины всегда манили его с большой силой.

– Поехали со мной, – Матвей попытался схватить Нину за руку. И она замахнулась битой. Но какой бы сильной девушка себе ни казалась, Матвей, как мужчина, оказался куда сильнее – в разы. Он перехватил биту и отбросил ее в траву.

– Хоть когда-нибудь посмеешь ударить – не прощу, девочка, – тихо проговорил он.

– Аналогично, – прошипела сквозь плотно стиснутые зубы Нина.

– У тебя не любовь, – дрожащим голосом сказала вдруг Катя, делая шаг вперед, и становясь между подругой и Матвеем. Она вдруг испугалась, что Нинка не выдержит и действительно ударит его, а он ответит. Келла бы никогда не ударил, а этот – может.

– Я знаю, – уже спокойно сообщил он, насмешливо взглянув на брюнетку. – Эмоциональная зависимость. Разве я говорил, что люблю? Это чудовище любить невозможно, – кинул он взгляд на пылающую ненавистью Нинку.

– Чудовище? – скривила она губы. – Я? О’кей, я не ангелок. Но а ты кто? Ты такой же, милый. Не лучше меня. Чтобы выглядеть достойно, участвуешь на благотворительных аукционах днем, а ночью просаживаешь бабки на подпольных боях без правил. Нравится смотреть, как другим делают больно, а, Матвеюшка? Может, и ты любишь делать другим больно?

– А, так и знал, что ты все-таки там была тогда, – кивнул Матвей, уже полностью взявший себя в руки. – И нет, Нина, делать больно я не люблю.

Он вдруг шагнул к девушке – так, чтобы чуть склонить голову к ее уху.

– Я люблю, когда больно делают другие, – прошептал он, и Нина дернулась. Его дыхание, его голос, его запах – все это было противно.

Не сдержавшись, она послала его – лихо, отборно, не слыша предостерегающих слов Кати.

– Видимо, разговора у нас не получится, – констатировал Матвей, приходя в себя. – Но у тебя есть время подумать. Выходи за меня. Я дам тебе деньги, а ты мне отдашь себя. И езди аккуратнее, – добавил он, улыбнулся на прощание и направился к своей машине.

Нина закрыла глаза и некоторое время простояла неподвижно, глубоко дыша и пытаясь восстановить душевное равновесие. Катя, глаза которой были еще напуганы, подняла биту.

Спустя несколько минут подруги вернулись в автомобиль – обе почти успокоились.

– Сумасшедшая псина, – выдохнула Нинка, включая зажигание.

– Он не в себе… Нин, но ведь ты с ним играла? – спросила вдруг Катя.

– Играла? – фыркнула Журавль. – Было дело. Да нет сейчас никакой разницы! Он конченый. Решил, что может меня купить.

– Нет, Нин, есть, – твердо возразила Радова, которая всегда была против того, чтобы подруга развлекалась с чьими-то чувствами. Катя была уверена – Ниночка делает это не потому, что злой человек, а потому, что не всегда понимает, что делает и к каким последствиям в жизни других людей могут привести ее забавы.

Именно эта уверенность помогла ей когда-то пожалеть странного одногруппника, которого Нинка жестко отвергла. Наверное, с этого и началась их история.

Нинка шумно выдохнула. И заговорила раздраженно:

– Да, играла. Сначала я пыталась заставить ревновать Рыло, потом из-за концерта «Лордов» стала играть роль девушки этой чокнутой мрази. Да, было дело – дразнила. Но не сходить же из-за этого с ума?!

– Люди сходят с ума и из-за меньшего, – тихо сказала Катя. – Просто тебе все это время везло.

– П – поддержка, – криво улыбнулась Ниночка, но видно было, что она над чем-то задумалась.

До аэропорта подруги доехали быстро, больше не говоря о случившемся, и уже спустя полчаса Катя, забыв обо всем на свете, обнимала Антона со счастливой улыбкой, а Нина стояла перед Келлой, трагично прижав ладошки к груди.

Волосы его теперь были естественного темного цвета.

Да и пирсинга больше не наблюдалось – на его месте были видны лишь только маленькие шрамы.

Это было так непривычно, кто Келла казался другим человеком. Не бунтующим против системы. Обычным.

И только в карих глазах его была привычная дерзость.

– Ты дурак? – вопрошала Нинка, ходя вокруг него кругами, как кошка. – Ты дурак, – отвечала она сама себе и вновь задавала тот же самый вопрос.

– Успокойся, – одарил ее тяжелым взглядом Келла, сжимающий в одной руке сумку, а второй придерживая лямку рюкзака, висевшего на одном плече.

– Синий больше не синий, – всплеснула руками Нина. – Как жить дальше?!

– Умри, – мрачно посоветовал ей Келла.

– Я тебя сначала убью, – мигом перестала смеяться Журавль.

Стоящий рядом с ними Рэн хмыкнул. С лета он, в отличие от друга, ничуть не изменился – все то же самое беспечное выражение лица и ироничный взгляд – только волосы теперь приподняты, а на кисти одной из рук появилась новая татуировка в виде геометрического узора, чем-то напоминающего мандалу.

– По вам прямо видно, что влюбленные, – похлопал некогда синеволосого друга по плечу Рэн. – Любовь до гроба.

– Ты просто завидуешь, – уверенно сказал Фил, половина лица которого была закрыта темно-серым вязаным шарфом-снудом. Он, как и всегда, выглядел мило и казался этакой мужской вариацией на тему плюшевого медвежонка.

– Ты просто несешь чушь, малыш, – отозвался тотчас Рэн. – Кто в добром уме и трезвой памяти будет завидовать этому, – кинул он весьма выразительный взгляд на Кея, который не отпускал свою Катю ни на минуту. Будто бы и забыл, что они с ней находятся в аэропорту. Кажется, эти двое погрузились в свой личный волшебный мир. – Или этому? – перевел Рэн взгляд на огрызающихся друг на друга Келлу и Ниночку.

– Просто заткнись, – посоветовал ему барабанщик. – Или огребешь.

– Будь спокойней, приятель. Ты фамилию-то менять будешь? – спросил Рэн шутливо.

– Моя фамилия – мой бренд, – гордо объявила Журавль.

– А я не у тебя спрашиваю, я у Келлы, – рассмеялся черноволосый парень. Нинке шутка тоже понравилась.

– Ефим Журавль. Норм.

И близнецы рассмеялись.

– Шутка за триста, – буркнул барабанщик.

– Может, на выход? – спросил Арин, который до этого молчал – смотрел лишь внимательно на Антона и Катю. Вид у него, как и всегда, был спокойным, даже немного меланхоличным, и взгляд зеленых глаз ничего не выражал.

Арина послушали, и вся компания двинулась к выходу. Впереди шагал Арин, следом за ним – Келла, который то и дело оборачивался на близнецов и Ниночку, как статный лебедь, плывущую между ними. Тот факт, что Журавль была выше братьев, их ничуть не смущал, и парни, явно чтобы раздразнить Келлу, флиртовали с ней. Катя и Антон, держась за руки, отставали ото всех, о чем-то тихо разговаривая.

Однако в аэропорту возникли некоторые трудности. Как оказалось, некоторое количество поклонников творчества группы «На краю» узнали о том, что парни временно возвращаются в родной город, и решили устроить встречу. Хорошо еще, что они приехали немного позднее, находились еще на улице перед терминалом, и их вовремя заметил Арин, который шел впереди всей компании. Он и братья сделали широкий жест – решили отвлечь своих поклонников от Келлы и Кея, дабы те со своими вторыми половинами смогли беспрепятственно добраться до стоянки.

Стоило Арину, Рэну и Филу оказаться на улице, как вся фанатская толпа бросилась к ним с радостными криками. А на других людей, в том числе, парней в капюшонах и темных очках, которых сопровождали две девушки, поклонники НК внимания не обращали.

Келла, Кей, Катя и Нина короткими перебежками добежали до стоянки. Выдохнули все четверо только в красном «Жуке» Ниночки, который, едва сумки были погружены в багажник, резво сорвался с места. Водить машину блондинке нравилось все больше и больше. И получалось у нее это лихо.

Усевшийся рядом с ней на переднее сиденье Келла не преминул заметить:

– Ты прям как мужик, Королева. Приехала, встретила, увезла. И бита в багажнике, – вспомнилось ему. Они с Кеем биту заценили, когда грузили сумки в багажник.

– Естественно. Я же не выхожу замуж, а женюсь, – фыркнула Нина.

Ефим сначала не совсем понял, что она имеет в виду, а когда Катя и Антон рассмеялись с заднего сиденья, до него дошло, и он принялся самозабвенно ругаться с девушкой.

– Не захлопнешься – я тебя высажу, – пригрозила Журавль. Келла рассердился.

– Келла, а почему ты покрасил волосы? – пытаясь разрядить атмосферу, спросила Катя. Но лучше бы она этого не делала, потому что теперь в разговор вмешался обнимающий Катю Кей:

– Боится гнева родительского, – сказал он смиренно. – Примерный сынок. Кем ты там работаешь в Германии? Ведущим инженером? – явно издевался Антон, хотя голос его при этом был елейным.

– Неужели твои родители верят, что ты инженер? – весело поинтересовалась Нинка. – Ты же тупой. Слепа родительская любовь, воистину.

– Достали! Заткнитесь! – рявкнул ударник.

Кей внял его совету – они с Катей целовались, не замечая, как мрачно посматривает в зеркало заднего вида Нина.

– Хотите, я вас в мотель завезу? – спросила она наконец.

– Отстань, – покраснела Катя, стараясь не показать, как сбилось у нее дыхание. Ее пальцы сжимали пальцы Антона, а тот голодными глазами смотрел на нее. И если раньше Келла бы веселился, глядя на парочку сзади, то теперь ему было не до смеха. С одной стороны, он хотел проделать нечто похожее со своей строптивой Королевой – слишком уж истосковался по женским ласкам, с другой – не хотел выглядеть так же глупо. Любовь он воспринимал как болезнь, наваждение.

Спустя час они доехали до дома Тропинина. Вместе с ним автомобиль покинула и Катя – эти двое не хотели ни на минуту расставаться, зная точно, что время – сокровище, которым не стоит разбрасываться.

А Нина рванула в район, в котором располагался дом Келлы.

– Помнишь, что завтра твои родители встречаются с моими? – спросила она.

– Такое не забудешь, – недовольно отвечал Келла, который совершенно не хотел, чтобы его родственники встречались с Журавлями. Но избежать этого было нельзя. – И помни, что если ты или твой отец ляпните что-нибудь лишнее… – Он замолчал предостерегающе. Родители не должны были знать, чем он занимается на самом деле. Он даже специально для этого и перекрасился, чтобы выглядеть пристойно. И заранее снял пирсинг.

– Не ной, – весело отозвалась Нина. – Все будет гладко, как твой мозг.

– Журавль, а вот все-таки жаль, что ты не мужик. Я бы тебе всю морду разнес, – миролюбиво сказал Келла.

– Если бы я была мужиком, милорылый, ты бы был уже не жилец.

И они вновь стали перепираться, но как-то уже лениво, на автомате.

Уже перед тем, как выйти из автомобиля, Келла вдруг спросил тоном невинной, но крайне глумливой овечки:

– Кстати, а где поцелуй? Оставишь хоть след?

– А ноги тебе не облобызать? – ворчливо осведомилась девушка. – Ну ладно, так и быть. Подставляй щеку. Плюну, разотрешь – хороший след будет.

Она хотела добавить что-то еще, но ей не дали этого сделать: Келла слишком долго ждал подходящего момента – он обхватил лицо девушки грубоватыми ладонями и поцеловал, не обращая внимания на град ударов, доставшихся его плечам. Правда, била Ниночка не сильно, больше для проформы, а после сама превратила долгий поцелуй в жаркий – такой жаркий, что вдруг сама обо всем забыла. Ее пальцы вцепились ему в отросшие темные волосы, слегка царапая кожу длинными ухоженными ногтями.

Ее тянуло к нему с той же силой, с какой отталкивали остальные.

И все сильнее Нина чувствовала, что он – ее личная собственность, и делиться им она не собирается.

Поцелуй, казалось, высекал искры из обоих – искры жгучие, оставляющие болезненные следы на коже.

Келла, однако, отстранился вдруг, хотя это и далось ему с трудом.

Он выпустил из пальцев пряди ее волос, убрал ладонь с ее тонкого предплечья, которое с силой сжимал, и даже взгляд отвел от расстегнутой им лично куртки, больше похожей на кожаный тонкий пиджак, под которым пряталась блузка из воздушного полупрозрачного материала.

Блузка раздражала, и ее хотелось бы разорвать, но Келла сдерживал себя. Все, что он сделал – расстегнул первые три пуговицы подрагивающими от нетерпения пальцами и коснулся губами нежной кожи.

К тому же порванную одежду Демоница не простит и отомстит изощренно.

– Еще, – весьма недовольно шепнула Нина и потянула его к себе. Глаза ее блестели из-под темных густых ресниц, и хотелось продолжения, а ее вот так взяли и обломали. Так обламывать любила она сама.

Келла улыбнулся. Понял точно, что ей нравится.

– Завис, что ли? – процедила Нина сквозь зубы, переводя дыхание.

– Хватит, – все-таки сумел сказать Келла и добавил с триумфальной усмешкой: – Будешь послушной девочкой – получишь еще.

С этими словами он, довольный, что уел, наконец, эту наглую девицу, вышел из машины, напевая что-то, и достал из багажника сумку.

– Смертник, – проговорила Нина яростно, понимая, что ее обманули.

– До завтра, кроха, – помахал ей барабанщик, открывая подъездную дверь. – Отлично выглядишь!

Однако зайти просто так в подъезд ему не удалось. Ниночка умудрилась незаметно шмыгнуть следом за Келлой и положила ему руку на плечо прямо перед лифтом.

– Ты меня пугаешь, – вздрогнул от неожиданности парень.

– Я сама себя пугаю, – сказала Нина угрожающе. – Иди сюда, козел. Попробуешь сбежать еще раз – пожалеешь.

На этот раз остановиться Келла не мог – объятия девушки пленили его с такой силой, что хотелось кричать, разбивая тишину на осколки. Он, выронив сумку, прижимал ее к себе почти с отчаянием, чувствуя, что внутри все натянуто, как струны, – того и гляди, они порвутся под ее пальцами, которые касались его обнаженной кожи под футболкой.

Губы обоих налились жаром, как будто бы целовали они раскаленную красную воду, и щеки пылали румянцем, и мышцы светло от нетерпимого напряжения. В головах царил легкий снежный иней, под которым плавали обрывки невоплощенных еще фантазий.

Оба словно впали в транс, ничего не замечая вокруг, кроме губ и рук друг друга. И даже чуть не оставили сумку в лифте – так были заняты один другим.

Они еще долго целовались у двери, и Нина, заставив Келлу спиной опереться о стену и закрыть глаза, то нежно, почти невесомо касалась его, то заставляла вздрагивать от внезапных укусов – ей нравились перепады, и от легкости и плавности хотелось нестись на головокружительной скорости к властности и жесткости, крича его имя.

– Моя, – выдохнул Келла, не соображая, что делает и что говорит.

Спорить Нина не стала – ее губы были заняты обжигающим поцелуем, но лишь одно прикосновение, и Келле стало понятно, что это он – ее.

И сейчас он был не против этого.

В какой-то момент они поняли, что им просто жизненно необходимо попасть в квартиру, чтобы продолжить уже там, и Келла, отвечая на рваные поцелуи Нины и не отпуская ее талии одной рукой, открыл дверь, с трудом найдя ключи. В коридоре он насторожился и внезапно легонько стукнул сжатым кулаком по дверному проему.

– Таня, – одними губами сказал парень, слыша звук воды в ванной комнате.

И Нинка тотчас поняла, как ненавидит эту Таню, которая посмела быть в нужном месте в ненужное время.

– Не поймет, – только и сказала она и потянулась к нему.

Однако Келла ошибался. Дома у него была не Таня, вернее, не только Таня. Не успела Нина обнять парня, как из гостиной вдруг вышла невысокая, чуть полноватая женщина с темными короткими волосами и в очках. Выражение лица у нее было учительское, строгое, но на лице тотчас появилась теплая улыбка, едва она увидела парня.

– Ефим! – радостно воскликнула она.

Тот отлепился от Нины, которая тотчас повернулась полубоком, торопливо застегивая блузку, и обнял женщину. На глазах у нее появились слезы.

– Привет, ма, – бодро отрапортовал парень, отстраняясь и с улыбкой глядя на мать. – Я скучал! Эй, ты чего? – посмотрел на нее Ефим и растерялся даже. – Плачешь, что ли?

– Не плачу, – отмахнулась та сдавленно. – Просто соскучилась. Совсем недавно ты мне был по пояс, а вон уже какой вымахал. – И она погладила сына по небритой щеке.

Нинка, справившаяся с пуговицами, поправила растрепанные волосы и теперь скромно стояла у двери и не подавала никаких признаков жизни. Однако внутри девушка ужасно бесилась – как бы ни обзывала она Келлу и что бы про него ни говорила, ей до ужаса хотелось увидеть его и повторить то, что происходило между ними в пансионате. А ее так обломали – дважды.

– Кто пришел? – прогудел чей-то низкий зычный голос. И в прихожей появился высокий статный мужчина с коротко стриженными волосами, резкими, но приятными чертами лица и цепким взглядом. По всей видимости, это был отец Келлы.

Ефим был неуловимо похож на него: одна фигура, один рост, похожие черты лица.

– Сынуля! – распахнул мужчина объятия.

– Батюшка! – в тон ему отвечал Келла – видимо, это было какое-то особенное шутливое семейное приветствие.

Отец и сын крепко обнялись. Мужчина хлопал его по плечам и говорил что-то, женщина улыбалась, а Нинка смотрела на них с кислым выражением лица.

«Приехали», – думала девушка, у которой внутри все дрожало от желания быть с этим овцебыком, а тут, откуда ни возьмись, появилась его семейка.

Она уже заранее ненавидела их всех: и матушку с батюшкой, и сестричку.

– А это кто? – обратила, наконец, внимание на Ниночку мама Келлы, хотя, кажется, понимала, кем может приходиться ее сыну эта высокая голубоглазая блондинка, с которой он только что целовался в прихожей.

Девушка тотчас приветливо улыбнулась.

– Моя невеста, – провозгласил Келла. – Прошу любить, не жаловаться и не убегать.

– Ах, Нина! – воскликнула женщина. – Ефим про вас столько говорил! И фотографии присылал. Но вживую вы куда красивее.

– Спасибо, – ангельским голоском отвечала Ниночка.

– Рад вас видеть, – сказал отец Келлы, внимательно разглядывая будущую невестку. – Александр Михайлович. Отец этого обалдуя.

– Очень приятно. Ефим много про вас рассказывал, – продолжала Нина играть роль ангела.

– Как я его в детстве лупил? – расхохотался мужчина.

– Как вы сделали его человеком, – лучезарно улыбнулась девушка, а Келла только поморщился. В детстве отец его действительно наказывал строго. И было за что.

– Саша, – с укоризной одернула его супруга. – Что Нина о тебе подумает. Милая, проходите, вместе пообедаем.

– Она уже уходит, – широко улыбнулся Келла.

– Куда? – удивился его отец. – Только же пришли.

– Мы вас так просто не отпустим, – закивала мать. – Ниночка, оставайтесь. Мы очень хотели увидеть вас.

Александр Михайлович только кивнул. Ему было очень интересно, что за девушка смогла завоевать сердце его ветреного сына, которому раньше на семейные ценности было плевать с колокольни. Когда не так давно Ефим позвонил родителям и заявил, что женится, они сначала даже не поверили в это.

Келла и Нинка переглянулись, но спорить не стали.

Все вместе они прошли на кухню, в которой Марина Сергеевна уже успела приготовить и первое, и второе – слишком соскучилась по сыну и хотела его побаловать. К ним присоединилась вышедшая из душа Таня, которая Нинкиному приходу весьма обрадовалась.

Мать и сестра Келлы накрыли стол, не разрешив Нине помогать, чему та, кстати говоря, была чрезвычайно рада, ибо роль носительницы еды для Рылия ее не прельщала, и вся семья села за стол, на котором появилась бутылка красного вина – ее специально открыли ради столь знаменательной встречи.

– Я так рада, что у нашего Фимы появится супруга, – говорила Марина Сергеевна – Ниночка, кажется, ей понравилась. – Даже поверить не могу, что наш мальчик взялся за ум. Надеюсь, вы будете счастливы.

– Мама, – поморщился тот, – по-твоему, счастье – в браке? А как же самореализация?

– Ты и так у нас уже реализовался, – парировала женщина. – Ведущий инженер в крупной немецкой компании. Знаешь, как нам родственники и соседи завидуют.

– Точно! – рассмеялась Таня. – Все всегда считали, что Фимка – тупой. И хулиган первый на районе. Помните, тетя Варя говорила все время, что из него вырастет уголовник?

Парень закатил глаза. А Нина едва не расхохоталась, но вовремя взяла себя в руки.

– Я после этих слов с тетей Варей три месяца не разговаривала, – поджала губы женщина. – И тетя Варя оказалась в корне не права, о чем я ей изредка теперь напоминаю.

– Но вел Ефим себя из рук вон плохо, – не преминул заметить Александр Михайлович. – В кабинете директора, Нина, я был самым частым гостем.

– Папа, – поморщился Келла, но мужчина продолжал:

– Невероятные выходки – то курит прямо в школе, то на скейте едва ли не по перилам катается, то бесконечные драки. Сколько Ефим дрался!

– Он и сейчас не прочь, – вырвалось у Нины.

– В смысле? – нахмурился Александр Михайлович. Келла покрутил пальцем у виска. Мол, что ты несешь?

– Однажды ко мне стал приставать один неприятный тип, но появился Ефим и по-мужски с ним разобрался, – сказала, хлопая невинными глазами, Нина. – Я очень уважаю вашего сына за смелость.

И она незаметно показала хмыкнувшему Келле средний палец.

– Это он может. Я ему с детства прививал: женщин надо защищать, – одобрительно сказал Александр Михайлович и, вдруг увидев, как Ефим в ответ показывая средний палец Нинке, крикнул с возмущением:

– Эй! Ты совсем в своей Германии ориентиры потерял? Что делаешь, идиот?!

– Это случайность, па, – потупил взгляд Келла, проклиная про себя Журавлиху.

– А давайте тост поднимем? – вовремя предложила Марина Сергеевна, дабы не допустить конфликта между отцом и сыном.

– За любовь! – воскликнула Таня.

– За родителей, – возразила Нина, чем еще больше покорила мать и отца Келлы. – Спасибо вам, что воспитали такого замечательного сына, как Ефим.

Тот от смеха едва не сполз под стол – ему и в страшном сне не могло присниться, что блондинка говорит подобные слова.

Второй тост позднее они все же подняли за любовь Нины и Ефима. Речь взял Александр Михайлович, который поздравил девушку и парня со скорым бракосочетанием и выразил надежду, что они будут счастливы.

– Будут! – встряла Таня. – Вы так классно смотритесь! Да ведь, мам?

– Нина очень красива, – согласилась Марина Сергеевна, подкладывая сыну салат. – И наш Ефим очень хорош. Замечательная пара. Ниночка, расскажите, чем вы занимаетесь?

Родители Келлы долго расспрашивали Нину обо всем на свете и, кажется, остались довольны ее биографией. Правда, узнав, что отец девушки – бизнесмен, Александр Михайлович лишь приподнял бровь – видимо, скептически относился к бизнесменам, но говорить ничего не стал.

Келла попытался пару раз полапать Нину под столом, и от его прикосновений девушка дергалась, как от огня – так живы в ней были воспоминания о жарких объятиях. Однако это быстро просек Александр Михайлович и наорал на сына. Тот обиделся и хотел уйти из-за стола, но мама все-таки удержала его.

До самого вечера Нина сидела в компании с родителями парня, была мила и очаровательна, звонко смеялась над шутками Александра Михайловича и хвалила стряпню Марины Сергеевны.

О том, чтобы продолжить начатое в машине, и речи быть не могло, хотя, улучив момент и оставшись наедине в гостиной, они, не выдержав, стали целоваться. Однако им, естественно, помешали, – пришла Таня.

– Приходи ко мне ночью, – шепнула Нина в прихожей, когда собиралась домой. От того, чтобы Келла проводил ее, девушка отказалась, сославшись на то, что она – на машине.

– Приду, – не думая, тихо сказал тот, обнимая девушку на прощание. – Во сколько?

– В три.

И Келла сдержал свое слово – ровно в три утра он стоял под дверью квартиры Журавлей, понимая, как сильно бьется сердце – и не только от того, что он, проигнорировал лифт, почти бегом поднялся на ее этаж. Ее губы и руки не давали ему покоя, и все ее тело – тоже. Келла никогда даже и не думал, что может быть так зависим от какой-то там девушки, но чем больше проходило времени, тем больше он начинал скучать. И общение с другими девчонками не помогало – казалось скучным и пресным. Рэн, с которым они раньше часто искали себе приключения на голову, то укоризненно качал головой, видя, как меняется друг, то издевательски смеялся. Однажды даже обозвал каблуком – и из-за этого они чуть не подрались прямо в студии, после чего обоим влетело от Андрея.

Келла набрал номер Нины и девушка беззвучно открыла дверь.

– Быстрее, – одними губами шепнула она.

Они неслышно прокрались в ее комнату по спящему дому и закрылись на замок, после чего оба облегченно выдохнули. Келла поставил на пол обувь, которую предусмотрительно снял еще в подъезде, и стянул в себя кожаную куртку, оставаясь в джинсах и футболке.

В спальне Ниночки горел лишь нижний тусклый свет. Кровать ее была расправлена, а сама девушка была одета в кружевную полупрозрачную ночную рубашку – столь короткую, что у Келлы едва не перехватило дух. Ножки у Королевы были длинными и красивыми – все, как он любил.

– Иди ко мне, – без лишних слов сказал парень, привлекая Нину к себе одной рукой, а второй распуская забранные в хвост светлые волосы. И она – тоже ничего не говоря – обняла его.

Поцелуи стали жарче, чем в подъезде, объятия – откровеннее, но их обоих это не смущало.

На пол полетела футболка Келлы, следом – ночная рубашка Нины, от которой та избавилась, совершенно не жалея. Затем оба они буквально упали на кровать, и единственное, что успела сделать Нина – выключить нижний свет, заставив комнату погрузиться в темноту.

В этой темноте Нина могла быть слабой и ведомой, разрешая Келле делать то, что он хочет, и получая от этого удовольствие. И он, понимая это, старался, вкладывая в каждое движение столько нежности, сколько мог.

В какой-то момент девушка, не сдержавшись, вскрикнула.

– Тихо, – тотчас зажал ей рот широкой ладонью Келла. Вместо ответа девушка больно его укусила. Сам бы попробовал молчать, Рылий!

А он лишь усмехнулся и поцеловал ее, заводя ее руки над головой.

Искры, которые сейчас летали между ними, превратились в огни, и там, где эти огни касались их кожи, бежали мурашки. Дополнительную остроту ощущениям придавал тот факт, что родственники Нины были дома.

– Никто же не услышит? – спросила тихо девушка, а Келла, помотав головой, вновь стал ее целовать, опираясь на руки. На лбу выступили капли пота, по позвоночнику проносились волны жара, и мышцы были напряжены так, что казались стальными – Нина чувствовала их под своими пальцами. Сейчас Келле было все равно – даже если и услышат и начнут долбиться в комнату, он не откроет им дверь. Потому что сейчас есть только он и она. И стук их сердец. А их – нет. Они там – за гранью.

И пошли они все к черту.

Только когда за окном стало светать и на востоке слабо заалело небо, они оторвались друг от друга. Лежали рядом – плечо к плечу – и смотрели на потолок. Ей хотелось воды, ему – курить, а им обоим – спать.

– Уходи, – обессиленно шепнула Нина. Ей совершено не хотелось, чтобы родители застали их вместе. Тогда отцу придется действительно вызывать «скорую».

– Подожди, Королева, – отвечал Келла, глаза которого закрывались. – Скоро уйду.

Они сами не поняли, как заснули, наслаждаясь теплом друг друга. Ночь для обоих была жаркой, несмотря на то, что за окном дул прохладный ветер и накрапывал дождь.

Разбудил их стук в дверь примерно в девятом часу.

– Дочь! – громыхал Виктор Андреевич. – Ты почему не на учебе? Совсем со своей свадьбой обалдела?! Немедленно просыпайся!

Он громко стучал в дверь – в отличие от Софьи Павловны, которая тихим стуком дочь разбудить не смогла.

Нина нехотя разлепила глаза, чувствуя себя так, будто вчера весь день была в тренажерном зале. Келла спал на боку, вольготно положив руку ей на обнаженный живот. Девушка с силой толкнула его в плечо.

– Что? – не сразу понял парень, что происходит.

– Папа, – прошептала в панике девушка, хватая с пола ночную рубашку и натягивая на себя задом наперед.

Келла выругался. Не так он себе представлял утро пробуждения с любимой девушкой.

– Я сейчас сам дверь открою! – пригрозил за стеной Виктор Андреевич. В замке что-то зашебуршало – видимо, Журавль-старший вновь использовал свой излюбленный метод с ножом.

Понимая, что Келла не успевает спрятаться, Нинка одним движением зашвырнула под кровать его вещи и велела парню с головой укрыться одеялом – благо, что оно было пуховым и широким. Тот как котенок свернулся около ее ног, трясясь от душившего его смеха.

Когда обеспокоенный Ниночкин папа ворвался в комнату, Нина сделала вид, что только проснулась.

– Что такое, папочка? – спросила она хриплым – словно спросонья – голосом.

– Тебя вся семья добудиться не может! – заорал Виктор Андреевич. – Тебе в университет что, не надо?!

– Нам к третьей паре, папа, – смиренно отвечала Нина, приподнимаясь на локтях.

– Я же говорила, Витя, – появилась в комнате Софья Павловна, которая так внимательно посмотрела на дочь, что та почувствовала себя неуютно. А тут еще и Келла стал ее щекотать за ногу. Журавль щекотку терпеть не могла и едва держалась.

– Зачем ты меня разбудил, папа? Мне же еще можно целых два часа спать! – попыталась наехать на отца Нина, молясь, чтобы родители быстрее покинули ее комнату.

– Раньше ты что-то к третьей паре не ходила, – не собирался чувствовать себя виноватым дядя Витя. – Забросила учебу из-за свадьбы с этим недорослем!

– У нас преподаватель заболел, – сказала чистую правду Нина. – Две его пары отменили. Можешь позвонить в деканат и узнать.

– И позвоню! И узнаю!

– Извиниться потом не забудь, папочка, – раздраженно фыркнула Нина, которой надоела вся эта клоунада. А Келла под одеялом – еще больше.

– Смотри – не смей забрасывать учебу, дочь, – пригрозил Виктор Андреевич. Убедившись, что с Ниной все в порядке и на учебу она, как говорится, не забила, он подостыл.

– Витя, хватит, – тронула за руку супруга Софья Павловна.

– Что – Витя? – взвился Журавль. – Мне, между прочим, сегодня с родителями нашего Зелибобы встречаться!

– Мне тоже, – не преминула заметить Софья Павловна. – Дорогой, нам пора. Пойдем уже. Пусть Нина еще поспит.

– Пусть… – Тут взгляд Виктора Петровича упал на стоящую в углу обувь Келлы – на черные кроссовки. Глаза у Журавля округлились.

– Эт-то еще что такое? – брезгливо поднял он за шнурок одну кроссовку и придирчиво ее обсмотрел.

У Нины внутри все похолодело. И даже Келла перестал ее щекотать под одеялом.

Мать снова одарила девушку долгим взглядом, но ничего не сказала.

– Это обувь Ефима, – призналась Нина, вздыхая.

– И что обувь этого твоего Ефима, прости Господи, Александровича, делает у тебя в комнате? – поинтересовался Виктор Андреевич.

– Стоит, – пожала плечами девушка.

– Стоит? А в шкафу сам Ефим Александрович не стоит случаем?! – рявкнул дядя Витя, подбежал к шкафу и рывком его распахнул, явно ожидая дежавю.

В шкафу, однако, никаких Ефимов Александровичей не наблюдалось, что дядю Витю весьма озадачило. Можно даже сказать – разочаровало.

Келла под одеялом хмыкнул, с трудом сдерживая смех.

– Папа! – возопила Нина, которая сохраняла отличное самообладание. – За кого ты меня принимаешь?! Он просто забыл у меня эти свои кроссовки в машине! А я принесла их домой, чтобы постирать!

«Хорошо, что его вещи под кроватью», – подумала про себя девушка мрачно. Как бы она объясняла наличие джинсов, девушка понятия не имела.

Виктор Андреевич едва ли не схватился за сердце.

– Моя бесценная дочь… Опустилась до того… Чтобы стирать кроссовки какому-то голодранцу. Какой-то Зелибобе! Это крах, Соня, – сообщил Журавль-старший жене, которая стояла, поджав губы. – Мы все-таки продали нашу дочь! Обрекли ее на служение этому синемордому утырку!

Келла под одеялом сильнее зажал рот.

– Не говори глупости, Витя, – сказала Нинкина мама. – Нина просто проявила доброту к жениху. В конце концов, я же стираю тебе вещи. Давай уже пойдем. Время, – постучала Софья Павловна ногтем по стеклу наручных часов.

– Эта свадебка меня в гроб вгонит! Фамилию менять не смей, – напоследок сообщил дочери Виктор Андреевич.

– Я тройную возьму, – хихикнула девушка, но, увидев, как наливаются кровью глаза отца, сказала поспешно:

– Я шучу, папочка.

Перед тем, как закрыть за собой дверь, Софья Павловна покачала головой, и Нина поняла, что мать знает – Келла сегодня был у нее. И девушка поняла – как только та вернется, ее ждет серьезный разговор.

Келла вылез из-под одеяла, тихо смеясь.

– Я думал, твой папаша меня найдет и уничтожит, – сообщил он.

– Полегче о моем отце, – осадила его Журавль, находясь в мрачном расположении духа. Словно забыла о том, что было ночью.

– Я буду называть его папой, – ухмыльнулся Келла, вскакивая с постели и доставая из-под кровати одежду. – Или лучше батюшкой?

Вместо ответа Нина пульнула в него подушкой. Келла со смехом поймал ее и отбросил в сторону. Он довольно быстро оделся, но никак не мог застегнуть ремень, что ужасно раздражало Нину.

– Что ты там возишься, Рыло? – сердито спросила она.

– Застегнуть не могу, – растерянно отозвался Келла, стоя посредине комнаты.

– Боже, что за придурок на мою голову, – закатила глаза девушка и подошла к нему. – Давай я. У меня руки из нужного места растут. Затяну тебе ремешок так, что кишки изо рта полезут.

– Попытайся, Королева.

Однако, как оказалось, это была лишь уловка. Стоило Ниночке приблизиться к Келле, как он обнял ее, прижимая к себе и не давая возможности вырваться, и поцеловал. Так – что у нее закружилась голова, и захотелось повторить все то, что они делали ночью. Однако Нина взяла себя в руки и смогла оттолкнуть Келлу. Больше рисковать ей не хотелось.

Выглянув за дверь и убедившись, что родители ушли, Журавль поманила Келлу за собой. В коридоре они неожиданно встретили ее младшего брата.

– Привет, – озадаченно сказал Сергей, увидев синеволосого.

– Салют, хлопец, – панибратски хлопнул его по плечу Келла. – Как спалось?

– Хорошо…

– Чего не в школе?

– К четвертому уроку сегодня, – промямлил Сергей. – А ты что тут делаешь?

– Гощу, – широко улыбнулся Келла.

– А-а-а, – протянул Сергей.

– Скажешь родителям – ты труп, – предупредила брата Нина и за руку потащила Келлу следом за собой.

Еще через пять минут, не забыв украсть у девушки еще один поцелуй, Келла покинул квартиру Журавлей, довольный и отчего-то бодрый. Нина тоже больше не засыпала. Она некоторое время лежала на измятых простынях, которые все еще хранили запах Келлы, и думала над собственной жизнью.

* * *

А следующая встреча с родителями Ефима произошла уже запланировано – тем же вечером, когда семейство Журавлей чинно в полном составе прибыло в один тихий итальянский ресторанчик на берегу реки, для того чтобы с глазу на глаз встретиться с семьей жениха Ниночки.

Журавли пришли первыми и расселись по левую сторону длинного стола. Сергею было откровенно скучно, и он, пока отец и мать не видели, переписывался с друзьями, Ирка поглядывала за соседний столик, за которым сидел симпатичный молодой человек, Ниночка трясла ногой и потягивала из трубочки смузи, а Виктор Андреевич и Софья Павловна то и дело поглядывали на дверь и переговаривались.

– Давно мечтал посмотреть на людей, которые взяли грех на душу и сделали Зелибобу. Где они шастают? Где их носит? – то и дело спрашивал Нинкин папа, одетый в один из своих лучших костюмов итальянского пошива. Ботинки его были начищены до блеска, а на крепком запястье видны были золотые швейцарские часы.

– Витя, это мы рано приехали, – говорила его супруга. Она одета была достаточно нейтрально: в костюм нежного светло-кофейного цвета, однако серьги и кольцо сверкали благородным бриллиантовым блеском, который нельзя было спутать ни с чем другим.

Выглядеть оба Нинкиных родителя перед родственниками Келлы желали достойно. Чтобы те понимали, с кем имеют дело.

– Они могли приехать еще раньше, – ворчал дядя Витя. – Ненавижу понапрасну терять время.

– Терпение, дорогой, – говорила Софья Павловна. – И, пожалуйста, веди себя достойно.

– А что, – въедливо поинтересовался тот, – я обычно веду себя недостаточно достойно?

– Ты бываешь слишком эмоционален. А тебе нужно беречь сердце, – с достоинством дипломата отвечала его супруга.

– Правильно, Сонечка. Нечего на всякую шелуху тратить свои нервы, – согласился Виктор Андреевич. – Но знаешь, жалко отдавать свою чудесную дочь непонятно кому. Как им вообще в голову пришло такое имя, а? – никак не мог успокоиться он.

Родители Келлы вместе с женихом с королевской точностью прибыли ровно к назначенному времени. Их Журавли, дружно вытянувшие шеи, увидели, как только Строгановы-Софьины вошли в ресторан.

– Ох, ты ж, – не удержался от комментариев дядя Витя. – Вырядился-то, а! – явно имел он в виду отца Келлы, облаченного в выходной шерстяной китель стального цвета с погонами, под которым виднелась светло-голубая рубашка и строгий черный галстук. – Нет, вы посмотрите, а! Папаша Синемордого – с тремя звездами! Тесть-то полковничек! Надо же. А с Зелибобой-то что? – пригляделся он к Ефиму, поняв, что тот теперь брюнет. – Пытается под нормального человека закосить?

Нинка захихикала. Келла был в джинсах и рубашке с длинными рукавами, прятавшими его татуировки. Под руку его вела мать, которая, как и Софья Павловна, надела костюм нежного лавандового цвета, правда, брючный.

– Витя, – тронула Виктора Андреевича за локоть жена. – Тише, услышать могут.

– А мне-то что, – отвечал дядя Витя спокойненько. – Если смогут услышать, значит, порадуемся, что родственнички не глухие.

– Папа, помни, ты мне обещал! – грозно сказал Нинка, которая просила ничего не говорить предкам Рыла о том, чем он занимается на самом деле.

– Я держу свои обещания, дочь, – торжественно объявил Виктор Андреевич и гнусно улыбнулся. Жена с подозрением посмотрела на него, но промолчала.

– Конечно, крайне странно, что родители не знают о том, что их драгоценный сынуля стучит по барабанам, как дятел, но да ладно. Их дела, семейные.

– Па, а если бы я играл в рок-группе, ты бы был рад? – спросил Сергей.

– Я, между прочим, прогрессивный родитель, – с достоинством отвечал Виктор Андреевич, который в молодости сам слушал тяжелую музыку. – И рок уважаю. Вот если бы ты стал знаменитым музыкантом, я бы и слова не сказал. В отличие от папеньки Зелибобы. Что-то мне подсказывает, что их семья – семья идиотов.

– Витя, – укоризненно сказала Софья Павловна, а супруг лишь махнул рукой.

Келла, его родители и сестра приблизились к столу с Журавлями, поздоровались, и Келла вручил Софье Павловне, Ирке и Ниночке по букету хризантем – цветы заставила купить мать, сказав, что иначе неудобно. Строгановы-Софьины сели напротив Нины и ее семьи. Старшие братья Келлы и прочие родственники должны были приехать завтра утром – на само торжество.

Виктор Андреевич и Александр Михайлович смотрели друг на друга одинаково задумчиво и не слишком доброжелательно. Оба пока что молчали, зато их супруги разговорились – обе женщины отнеслись друг ко другу довольно приветливо, и в их разговор включилась болтливая Ирка. Таня и Сережа сразу друг друга заинтересовали, стали переговариваться и хихикать.

Келла сел напротив Нины, которая с деланой радостью понюхала свой букетик и мило поблагодарила жениха, а после, пряча телефон под столом, написала ему сообщение, в котором ясно давала понять, что уважает только розы, а сам Синий – козел. Он стал писать ей ответ, а Марина Сергеевна шикнула на сына, чтобы тот положил телефон и уделил время семье невесты. Ниночку это рассмешило, и она обозвала Келлу маменькиным сыночком – естественно, по телефону.

Виктор Андреевич и Александр Михайлович тем временем сосредоточенно ели бифштексы и сверлили друг друга подозрительными взглядами.

Первый терпеть не мог сотрудников органов правопорядка, полагая, что все они, как один, идиоты и взяточники, а второй весьма недолюбливал бизнесменов, небезосновательно считая всех их потенциальными преступниками.

– Может быть, тост поднимем? – весело поинтересовалась Ирка. – За счастье молодых!

Молодые посмотрели на нее довольно недружелюбно. Оба: и Келла, и Нинка сидели за столом с кислыми лицами. Келла нервничал, а Нинка ненавидела весь мир и даже больше.

Однако и они подняли бокалы с сухим красным вином, чтобы выпить за свою дальнейшую супружескую жизнь.

– Кислятина, – поморщился папа Келлы. Человеком он был прямым и привык говорить все, что думает.

– О, вы, наверное, к беленькой привыкли, – мигом отреагировал дядя Витя, который лично выбирал бутылку. И остановился, между прочим, на весьма дорогом напитке французского разлива какого-то там крайне удачного года! Положа руку на сердце, вино не нравилось и ему, но не пасовать же перед этой наглой рожей?!

– Или что там у вас в полиции пьют? Конфискованный коньяк? – продолжал дядя Витя.

– У нас в полиции не пьют, – сурово возразил Александр Михайлович.

– А выпивают, – вставил вовремя Журавль-старший.

– Выбивают, – поправили его сурово. – Показания. Не сталкивались с подобным? – в его голосе был неоднозначный намек.

– Да вот как-то не доводилось. Наблюдал только, как зубы в полиции выбивали. Давайте-ка я вам лучше водки закажу, – стал махать официанту дядя Витя.

– Не стоит, – стальной взгляд темных глаз поверг бы в некоторое смятение кого угодно, но только не Виктора Андреевича.

– Да это бесплатно, – махнул он рукой, явно издеваясь. – Угощаю, как принимающая сторона.

– Подачек не брал и брать не буду, – сообщил ему Александр Михайлович.

Обстановка за столом накалялась.

– А быть может, вы нам расскажете, как познакомились? – попыталась разрядить атмосферу Марина Сергеевна, обратившись к сыну и его невесте.

– Расскажи, – тотчас переложил ответственность на невесту Келла.

– А? – не сразу поняла она. – А, как познакомились…

В ее памяти огнем тотчас вспыхнула сцена годичной давности, где она бегала от синеволосого придурка по гримерке, а после угрожала туфлей с острым каблуком. А потом он украл ее сумку и шантажировал.

– Нам тоже очень интересно, – поддержал Марину Сергеевну дядя Витя, явно издеваясь.

– Ну, знаете, все произошло так внезапно, любовь всегда внезапно стреляет в наши сердца. – Нина собралась с духом и начала:

– Это был теплый майский день…

– Ефим же вчера сказал, что вы в апреле познакомились, – удивленно приподнял бровь Александр Михайлович.

Девушка досадливо поморщилась.

– Ах, да, апрельским теплым вечером нас совершенно случайно свела судьба. Я пришла на концерт симфонического оркестра – исполняли Чайковского, и так вышло, что Ефим сидел рядом, в партере. Мы наслаждались музыкой и не замечали друг друга – я до сих пор думаю, что бы было, если бы так и не заметили? – Ниночка вздохнула горестно. – А после концерта я случайно забыла свою сумочку на сиденье – так, знаете ли, прониклась Чайковским. Ефим увидел ее и догнал меня. Я была ему очень благодарна! Ведь в сумочке было все: и деньги, и документы… Так прозаично мы и познакомились, и Кел… Ефим пригласил меня на свидание. – Тут Ниночка опустила глаза, словно застеснявшись. – И так вышло, что мы стали встречаться… Совпадение взглядов, вкусов…

– Особенно музыкальных, – поддакнул музыкант, которому всегда нравилось, как складно врет Журавль.

– … точек зрения… Ефим, – погладила Нина парня по щеке со сладенькой улыбочкой, – такой замечательный. Очень заботливый и нежный.

Виктор Андреевич закатил глаза. Нежности он в этом «гнусном панкообразном» не видел ни грамма. Только наглость. Небось упивается, что знаменитость.

– И добрый. Как папа, – добавила девушка. И теперь уже Келла закатывал глаза. Быть похожим на дядю Витю ему совсем не хотелось. А доброты он в нем не находил совершенно. Александр Михайлович, кажется, тоже. Он неопределенно хмыкнул и вновь принялся за мясо.

– А как Ефим за тобой ухаживал? – спросила Таня. История любви Нины и брата казалась ей жутко романтичной. Она тоже хотела себе парня-музыканта. Даже просила Ефима познакомить ее с кем-нибудь из группы, но старший брат отчего-то яро воспротивился и заявил ей: «Лучше учись, а не дурью страдай!»

– Ефим дарил мне цветы и подарки. Мы гуляли по берегу ночной реки. И один раз даже были на крыше и смотрели на звезды… Ой, – спохватилась Ниночка, увидев, как волком на нее смотрит собственный отец, для которого прогулки дочери по каким-то там непонятным крышам в ночное время суток были дикостью. – Папа, не ругайся, это было всего раз… Мы смотрели на звезды, разговаривали о поэзии, философии…

– Откуда нашему Фимке что-то о поэзии знать? – искренне удивился его отец. Он отлично помнил, как сын прогуливал литературу. А учительница, которая была их соседкой с третьего этажа, приходила жаловаться.

– Между прочим, любимый поэт Фимы – Маяковский, – пропела Нинка, и Келла мрачно на нее глянул – в поэзии, тем более, футуристов, у него был большой пробел. – Он, знаете, мне декламировал на крыше: «Ведь, если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?» А я слушала, смотрела в небо и думала, как мне безумно повезло, что он у меня есть.

– Какая тонко чувствующая натура, – покачал головой Виктор Андреевич не без издевки. – А продекламируй мне еще какой-нибудь стих? Вот чтобы душу вынуло!

– Легко, – мигом сориентировался Келла. И выдал:

Нина мигом узнала, что декламирует жених, и пнула его под столом, чтобы он заткнулся. Ибо дальше должно было говориться о бойне, которую устроили эти самые боги-звезды, падая на землю и разрывая ее на части, сея хаос и разруху. Это была одна из первых песен «На краю», которую Журавль, к слову, очень любила.

Келла вовремя замолчал, поняв, что никто не оценит кровавых подробностей – плод фантазий Кея.

– Что это за поэт? – удивился весь стол.

– Антон Тропинин, – ответил Келла, смеша Ниночку. – Серебряный век, все дела.

– Что-то я такого не припомню, – изумленно сказала его мать, поэзию любившая, хоть в школе она и преподавала математику.

– А это малоизвестный поэт. Младосимволист, – подсказала Нина, – так сказать, второй плеяды. А еще Ефим мне песни пел, – вдруг добавила она. – Ужасно романтично.

Услышав это, дядя Витя поморщился, а Сергей едва не рассмеялся – помнил этот цирк.

– И писал признания на асфальте, – продолжала мстительно Журавль. – И даже звезды с неба обещал подарить.

– Дарить звезды с неба – удел алкоголиков, – довольно громко заявил дядя Витя, навлекая на себя гневный взгляд будущего свата и недовольный – зятя.

– Ой, папочка, перестань. Келла очень нежный, – не переставала Нина. – Знаете, у нас с ним как-то так просто все получилось, как будто бы так и должно было быть, – улыбнулась она родителям жениха. Келла не выдержал и под злобным взглядом дяди Вити встал, подошел к девушке, поднял ее с места и обнял. Видя это, даже Александр Михайлович немного оттаял. Невестка нравилась ему куда больше ее папаши с противной ряхой. Таких хлыщей, ворующих миллионы, отец Келлы привык щелкать, как блох.

– Так просто… – задумчиво повторила Нина и склонила голову к плечу Келлы. Тот умудрился звонко поцеловать ее в лоб. А после, потеснив невесту, сел на диванчик рядом с ней.

– Как романтично, – захлопал дядя Витя.

– Все гениальное просто, – согласилась Марина Сергеевна, приняв рассказ за чистую монету. И мама Ниночки тотчас согласилась с ней. – Жаль, что вы мало видитесь, – вздохнула она. – Ефим теперь в Германии… Ты переедешь к нему после свадьбы, Ниночка?

– Мы еще думаем, как быть, я ведь учусь, – похлопала та ресницами.

– А, зятек, расскажи-ка поподробнее, чем ты там в Германии занимаешься? – не вовремя встрял дядя Витя.

Келла недовольно взглянул на тестя.

– Работу работаю, папа, – отвечал он хмуро.

– А какую, Ефим Александрович? Ты ведь инженер? – явно решил поиздеваться над ним всласть Журавль-старший, прекрасно помнящий о том, что родня Зелибобы не знает о его музыкальной карьере. И что только за дураки? Как такое можно не заметить?

Сам Виктор Андреевич, конечно же, считал себя знатоком душ собственных отпрысков.

Келла попытался перевести разговор, но Журавль вновь стал его доставать.

– Что там у тебя за работа-то такая? Сколько получаешь? Перспективы карьерные есть? – дразнил он зятя. А Александр Михайлович решил вдруг, что будущий тесть намекает на то, что профессия у его сына простая и денег много простому инженеру не заработать.

«Не чета твой нищий олух моей красавице», – читал папа Келлы в голубых глазах Виктора Андреевича и злился все больше и больше.

– Честная, – вдруг сказал он, стукнув кулаком по столу – и все сразу замолчали. – Честная работа. У нас семья такая. У нас честь и верность себе, своему делу и своей женщине в почете. А у вас как с этим, господин Журавль?

Взгляды мужчин скрестились. Оба друг друга в данную минуту презирали.

– Саша, перестань, – попыталась успокоить его супруга, и Софья Павловна с пониманием посмотрела на женщину.

– Что – Саша? – гаркнул мужчина. – Ему, видите ли, профессия Ефимкина не нравится! А мне прыщи всякие не нравятся, которые миллионами крадеными ворочают. И я им не нравлюсь, когда допросы веду, – горячо говорил мужчина.

Таня надула щеки и медленно выдохнула, Келла попытался успокоить отца, но тот его и слушать не хотел.

– Да мне вообще все равно, – пожал плечами дядя Витя, ковыряя вилкой остатки бифштекса. – Хоть пусть за коровами убирает. Главное, – кинул он умиленный взгляд на Нину, – доченька моя его любит. А я что? А я ничего. И мезальянс потерплю. – И он театрально вздохнул. Мол, чего не вытерпишь ради своего ребенка.

– Мезальянс?! – до глубины своей души возмутился глава семьи Строгановых-Софьиных, для которого подобные темы были больным местом.

Виктор Андреевич пожал плечами.

– Я не против Ефимки, – явно передразнил он Александра Михайловича, – хороший мальчик. Но у всего есть свое название. У вашего Ефимки и моей Ниночки – мезальянс.

– Слушай, ты, умник, да ты знаешь, кто у нас предки? Графы Российской империи Строгановы! – стукнул по столу кулаком Александр Михайлович. – Они в гробах вертятся, слыша твой лай про мезальянс! Крестьяне! Ха!

– Ха? – переспросил дядя Витя, у которого предков-графов не было. Но были амбиции – в большом количестве. – Между прочим, семья крестьянина оплачивает свадьбу, – напомнил он весьма ехидно.

Александр Михайлович побагровел.

– Ты мне своими деньгами тыкать не смей. Показывай смету, половина – за нами.

Виктор Андреевич окинул его скептическим взглядом.

– А потянете ли? Вы свои возможности оценивайте реально, дрожайший.

– Хлебало-то закрой, – посоветовал ему папа Келлы, не страдающий избытком вежливости. – Я слышал, ты тут в долгах как в шелках да и мои коллеги из ОБЭПа тобой интересовались.

Дальнейшей перепалке двух отцов помешали, и произошло это довольно неожиданно. К их столику подошла официантка, но не та, которая их обслуживала, а другая. Она замерла и вдруг выронила поднос, который, слава богу, был пустым, но грохот все равно произвел знатный.

– Вы ведь Келла?! – закричала девушка, дико вращая глазами.

Мужчины замолчали. Ефим от неожиданности подавился куском мяса, и Нинка спешно стала колотить его по спине.

– Н-нет, – прокашлявшись, отвечал он. Парень даже и не думал, что его кто-то узнает в таком виде и в таком месте! Да его друзья не узнавали, увидев с нормальным цветом волос!

– Как – нет? – возмутилась официантка. – Это ведь вы! Келла из «На краю»! Только волосы больше не синие! Ой, я твоя фанатка! – перешла она на фривольное «ты». – Даже в Москву на финальный концерт в августе ездила! Потрясно было! Моя подруга лифчик на сцену кидала, ты его на палочке крутил! Помнишь?!

– Какой палочке? – удивленно проговорил Александр Михайлович, ничего не понимая. Марина Сергеевна тоже с удивлением взирала на девушку в фирменном фартуке заведения. И только Таня кусала губы – уж она-то отлично знала, как и второй брат, чем занимается их Ефим.

– Барабанной! – выдохнула экзальтированная поклонница группы «На краю». – Келла, пожалуйста, дай автограф! И можно селфи?! – молниеносно вытащила она телефон.

– Я не Келла, – сглотнул барабанщик, видя, что глаза родителей становятся все больше и больше. – Вы перепутали, девушка.

– Ничего не перепутала! – заверещала она от переизбытка эмоций, тыкая ему под нос блокнотик, в который записывала заказы. – А остальные парни тоже из Берлина вернулись?! А концерт будет?! Я вашу группу обожаю!

– Какую группу? Девушка, вы о чем? – свел брови к переносице Александр Михайлович.

– Мою любимую! – закатила глаза девушка, хватаясь за Келлу, как за самое большое сокровище в мире.

Но в этот момент ее утащили коллеги, которых, видимо, ее поведение удивило не меньше посетителей ресторана. На столик, за которым сидели две семьи, оглядывались.

– Что-то я не понял, – сдвинул брови отец Келлы. – О чем это она говорила?

– Чокнутая, – натужно засмеялся парень, и Нинка тоже нервно захихикала. Она вдруг подумала: если папаша Рыла узнает, что тот столько лет водил его за нос, то пришьет, и не видать ей завтра – уже завтра! – свадьбы!

– Какую она там группу упоминала? – повернулся к супруге Александр Михайлович, сопоставив кое-какую информацию: про Москву в августе, куда якобы ездил по делам компании Ефим, и про Берлин, да и слышал он как-то от кого-то, что, мол, средний его сын похож на музыканта из одной группы, но значение тогда этому не придал. К тому же раньше Ефим играл на барабанах – связался с какой-то шпаной в их городишке, и они возомнили себя рок-группой. Насилу эту дурь из его головы выбили.

Марина Сергеевна пожала плечами.

– «На краю», – ляпнул зато Сережа, не знающий тонкостей взаимоотношений семьи Келлы, и Нинка зверем на него глянула. А Виктор Андреевич довольно закивал головой. Происходящее крайне его забавляло.

– Что за группа? – нахмурился Александр Михайлович. И, прежде чем Нина пнула брата, тот выдал:

– Так вы лучше у сына спросите, он же там играет!

Келла едва не убил Сергея взглядом, но промолчал.

Ничего более не говоря, Александр Михайлович достал телефон и набрал в поисковике всего два слова: «На краю». Взору его предстало множество информации: как текстовой, так и видео и фото. «На краю» была современной группой, играющей тяжелый рок, довольно популярной. На снимках мужчина сквозь толщу глумливого грима узнавал собственного сына. На некоторых фото Ефим был без грима, только с ярко-синими волосами и отвратительными проколами на лице и в ушах – и тогда сходство становилось еще большим. Еще на некоторых он сидел за барабанной установкой и с палочками в руках.

Как так вышло, что раньше Александр Михайлович, опытный, между прочим, опер, не замечал очевидного, было непонятно. То ли потому, что они с сыном почти не виделись последние годы, то ли потому что он всегда был слишком занят работой.

Сапожник без сапог.

– Ах ты, засранец, – поднял мужчина полный гнева взгляд с фотографии, где синеволосый парень с голым торсом и татуировками держал в зубах барабанные палочки, на собственного сына, который только поморщился. Он никак не ожидал, что отец все узнает, да еще и именно сегодня.

Черная полоса – да и только.

– Па, этот чувак из группы просто на меня похож, – улыбнулся Ефим, пытаясь совладать с собственными эмоциями. – Часто путают. Аж бесит.

– Да-да, – подхватила Нина. – Его при мне раза три Келлой каким-то называли! Милый, может быть, тебе в шоу двойников участвовать? – игриво толкнула она парня.

Александр Михайлович, которому верить во весь этот бред с какой-то там рок-группой не очень-то и хотелось, встал со своего места, подошел к сыну и сказал тихо, но грозно:

– Руку покажи.

– Что? – не сразу понял Ефим.

– Задери рукав и покажи руку, – хотел убедиться отец в том, что у сына нет татуировки, как у того пацана с барабанными палочками в зубах.

– Я не колюсь! – возмутился Келла.

– Руку! – выкрикнул отец. Он схватил его за запястье и дернул рукав рубашки вверх, обнажая цветную татуировку.

– Подлец! – взревел Александр Михайлович. – Да как посмел родного отца обманывать?!

И тут парень взорвался. Вскочил на ноги и закричал зло, ударив обеими руками по столу так, что чуть тарелки не подпрыгнули:

– Да! Да! Да! Я никакой, на фиг, не инженер! Рад? Я вообще в универе не учился! Я играю на ударных в этой группе! У меня татухи, пирсы и синие волосы! И когда приеду обратно в берлинскую студию, перекрашусь!

Он решил, что терять уже нечего. И больше не сдерживал себя.

Марина Сергеевна изумленно охнула. А Александр Михайлович стоял, ничего не говоря и глядя на сына покрасневшими от ярости глазами.

– Как же так, сынок? – спросила мать, прижимая руку ко рту.

– А я тупой, ма, – ухмыльнулся Келла, и дядя Витя одобрительно закивал – чужие семейные разборки доставляли ему удовольствие. – Я провалил все экзы в первый раз – попал в армию. А когда вернулся, опять все провалил! А вы так переживали – помнишь, ты все плакала мне в трубку, что я теперь никем не стану? – что мне пришлось соврать. Мол, поступил, все отлично! Ма, па, я учусь в техническом! А сам играл на барабанах. На гитаре. Подрабатывал. Вы вообще знаете, как я жил?

Он улыбнулся безумной улыбкой, и даже Нина не стала встревать, почувствовав себя не в своей тарелке.

– У меня не было денег, не было квартиры, и родителей тоже – не было! Потому что вам нужен был успешный сынок-студент, а не музыкант и грузчик! – орал Келла, и снова весь зал с интересом уставился на столик двух семей. – У меня была только моя музыка!

– Как ты мог так поступить со мной и матерью? – зло произнес отец, надвигаясь на Келлу медленно. – Мы хотели сделать из тебя человека!

– А получился Зелибоба, – тихо прокомментировал дядя Витя, и жена толкнула его в плечо.

– А знаешь, почему я в военную академию не попал, как ты хотел? – продолжал Ефим, который не умел вовремя останавливаться. В нем все кипело, и хотелось наконец сказать правду. Ту правду, которую он столько лет умалчивал. – Думаешь, меня по здоровью запороли? Не-а, па, я сам себя запорол, – в подробности парень вдаваться не стал, но и этого его отцу хватило. – Знаешь, почему? Да мне плевать на твою армию и на твои погоны! Я в армии отслужил – хватило! – продолжал Келла, бурно жестикулируя. – Мне музыка нравится, и, черт побери, я буду заниматься только ей!

– Негодяй! – схватил его за грудки отец и как следует встряхнул.

– Негодяй – потому что хочу жить так, как хочу? – осведомился Келла нахально. За что едва не получил по лицу – лишь в последний момент его отец сдержался и опустил крепко сжатый кулак.

– Не бей его, Саша! – закричала Марина Сергеевна, вскакивая на ноги.

– Не трогайте брата, – присоединилась к ним и Таня, повиснув у отца на руке. – Знаете, какая его группа знаменитая?!

– Да мне плевать! – орал Александр Михайлович. – Как ты посмел держать нас за идиотов, молокосос?!

Они вчетвером что-то кричали, а Журавли только изумленно глядели на будущих родственников.

– Люблю я семейный драмы, – откинулся назад Виктор Андреевич, сложив руки на животе.

– Завтра свадьба, а у Нинки сейчас жениха того, – провела большим пальцем по шее Ирка, – собственный отец прикончит.

– Я тебя сейчас сама – того, – процедила сквозь зубы Нинка, которой совершенно не нужны были свадебные фотографии, на которых ее жених осветит прелестными отцовскими фингалами всю окрестность. Она попыталась поддержать Ефима, но Марина Сергеевна попросила ее не вмешиваться.

– Пусть сами, – шепнула она невестке.

– Да, Нина, сядь, – наслаждался разборками Виктор Андреевич и чуть ли не дирижировал в такт громким звенящим голосам. – Графья поссорятся, а виноваты крестьяне будут.

Разборки семейства Строгановых-Софьиных продолжались долго и со вкусом. Келла и Александр Михайлович кричали друг на друга, мать и сестра пытались успокоить их, но поскольку и отец, и сын натурами были огненными, угомонить их не удавалось. Лишь в какой-то момент у обоих что-то щелкнуло в головах, и они одновременно опустились на свои места – остывать. Друг на друга отец и сын при этом не смотрели. И разговаривать явно не собирались. Более того, Александр Михайлович все порывался уйти, но жена, дочь и даже Нина просили его успокоиться и остаться.

– Ты слабак! – сказал, стиснув зубы, мужчина. – Слабак! У тебя не хватило смелости подойти к отцу и все рассказать. Ты предпочел жить, как трус и лжец. А ведь я учил тебя быть настоящим мужчиной, Ефим. Да, видимо, зря. Столько лет делал из нас идиотов: из меня, из матери, из сестры, – тут взгляд Александра Михайловича упал на закусившую губу Таню, и по ее лицу понял – она знала. Это еще больше его покоробило. – Вот оно что, – только и сказал отец Келлы. – Вы все водили нас с матерью за нос.

– Дети – они такие, – не мог не встрять дядя Витя. – Никакой благодарности.

– Папа! – воскликнула Нинка, которая с тревогой поглядывала на жениха. Чертова официантка, чертов братец! Языки бы им обрезать под корень!

Сам Келла молчал. Выпил залпом стакан воды и молчал, уставившись в одну точку на полу. По лицу его ходили желваки.

– Может быть, десертик закажем? – поинтересовался елейным голосом дядя Витя. – Или вам все-таки водочки?

– Молчать! – рявкнул на него Александр Михайлович. Журавль-старший пожал плечами и, подозвав официанта, заказал для всех вкуснейший итальянский десерт и шоколадный ликер.

В результате отец и сын, вдоволь наоравшись, пошли на улицу – выяснять отношения там. Наедине.

– Если ты ударишь Ефима, – твердо сказала Марина Сергеевна, – я тебе устрою веселую жизнь, понял меня, Саша?

Тот ничего не ответил, лишь махнул рукой и первым отправился на улицу, на которой уже стемнело, а на небе появились первые тусклые звезды.

– Вы не переживайте, – торопливо сказала Софья Павловна, наливая будущей родственнице вино в пустой бокал. – Отношения между отцами и сыновьями бывают… сложными. Давайте мы с вами лучше о свадьбе поговорим. Мы очень рады, что у Нины появился Ефим. Замечательный мальчик. И бабушка наша его очень любит, – вспомнилась ей Эльза Власовна.

– Спасибо. Ниночка нам с Сашей тоже очень понравилась, – сдавленным голосом отвечала Марина Сергеевна. Она хоть и не подавала вида, но поступок сына для нее тоже был полной неожиданностью. – Нина, – осторожно обратилась она к девушке, – а правда, что наш Ефим – знаменитый?

– Правда, – честно сказала та.

– По его группе у нас весь класс тащится, – вставил и свои пять копеек Сергей.

Марина Сергеевна только слабо улыбнулась и пригубила вино. Ирка попыталась ее разболтать, и вскоре за столом завязался непринужденный разговор. А Таня и Нина, сказав, что им надо в туалет, пошли подслушивать – первая очень переживала за старшего брата, второй было интересно.

Отец и сын Строгановы-Софьины стояли неподалеку от ресторанчика. Оба курили, что Таню поразило. И разговаривали тихо.

– Извини, отец, что я не говорил правды, – с трудом услышали Таня и Нина, прячущиеся за микроавтобусом. – Не хотел вас огорчить. Но за остальное извиняться не намерен. Это моя жизнь, и я буду делать то, что хочу.

– Ты понимаешь, что ты сделал? – спрашивал Александр Михайлович. – Ты просто плюнул на нас с матерью. И растер. Рок-звездой себя считаешь?

– Я считаю себя музыкантом, – терпеливо объяснял Келла. – Я счастлив. Занимаюсь любимым делом. Путешествую. Общаюсь. Зарабатываю деньги. Я встретил любимую девушку и женюсь на ней. Этого мало?

Услышав это, Нина вдруг ощутила легкое покалывание в висках. Слышать такие слова – такие простые и искренние одновременно, было необычно. Она почувствовала, как на губах ее против воли появляется улыбка.

Ее вдруг накрыло – не нежность, не желание, не страсть, а осознание. Осознание того, что ее любят. По-настоящему, не из-за денег или красоты, а зная, какая она на самом деле – грубая, злая, нервная, бескомпромиссная, мстительная. Любят и принимают со всеми внутренними демонами. И даже умеют их усмирять – на время.

– Брат тебя очень любит, – шепнула ей Таня. – Поверь.

И Нина поверила.

– Чего ты хотел? Чтобы я был офицером, делал то, что ненавидел, зато продолжал семейную традицию? – спрашивал Келла. – Это не то, что я хотел и хочу, отец.

– Да не об этом речь. Не об этом! А о твоем отношении к родителям!

– А что бы ты хотел услышать тогда? Чтобы я позвонил и сказал: «Па, я не поступил, зато устроился грузчиком и играю с пацанами в переходе на гитаре?» – спросил Келла.

– Хотя бы так! Почему годы спустя я узнаю, что мой сын бедствовал, а я, его отец, даже не мог ему помочь? Ты понимаешь, что я чувствую?

– Понимаю. И ты пойми, что я чувствовал. Не хотел вас разочаровывать.

Тут микроавтобус, как назло, отъехал, и девушкам пришлось вернуться в ресторан, ибо Келла их засек и незаметно от отца махнул рукой, явно призывая обеих уйти. Пришлось повиноваться.

Вернулись отец и сын Строгановы-Софьины минут через пятнадцать, оба задумчивые. Не понятно было, помирились они или нет: до конца ужина они не разговаривали, но и не ссорились больше. Оба сидели молча. Зато дядя Витя торжествовал – он завладел всеобщим вниманием, рассказывал забавные истории, поднимал бокалы за молодоженов, а в конце даже предложил всем вместе посмотреть пару клипов звездного зятька. Эту инициативу, впрочем, не поддержали, зато Виктор Андреевич вволю попотешался над Келлой.

Лишь поздним вечером оба семейства покинули итальянский ресторанчик. Журавли и родственники Ефима поехали по домам на такси. Сам Келла, разозлившись на все на свете, направился к близнецам. А Нина двинулась к Кате – на мини-девичник.

– Напьешься, – сказала она на прощание жениху. – Убью.

И ее машина с визгом сорвалась с места.

Тот только улыбнулся.

* * *

Нина приехала ко мне в десять часов, и я уже ждала ее с нетерпением. Все было готово и ждало своего часа. Честно говоря, не верилось, что это – последний день перед свадьбой, настоящей свадьбой. И потом моя Нинка будет считаться замужней девушкой. В универе все об этом только и говорили, да и вся тусовка, в которой вращалась Журавль, стояла на ушах.

Никто так и не знал, кто будет ее женихом. Но всем было безумно интересно.

– Ты даже Кеечкой ради меня пожертвовала, – весело сказала подруга, заходя в мою комнату, которую сегодня освещали лишь свечи. Свечей было много – они стояли на столе, на книжных полочках и даже на кровати, отбрасывая на стены длинные трепещущие от сквозняка тени.

– Это ведь ты, – улыбнулась я подруге. – На кого я тебя променяю?

– Как ми-и-ило, – протянула Нинка, с любопытством оглядываясь. – Ты что мне, Катечка, романтик решила устроить? Поздно, я уже занята, – захихикала она.

– Не надейся. Сегодня мы будем гадать, – изрекла я. – Как в детстве.

Давным-давно, на новогодних каникулах мы собирались у кого-нибудь из нас дома и начинали гадать: то с иголочкой, которая должна была вертеться и указывать на нужные буквы на бумаге, то с помощью воска, вылитого в воду, то варя кофе и всматриваясь в его гущу на дне чашки. Естественно, никто из нас не обладал какой-то там магической силой, скорее, мы, будучи детьми, все это воспринимали этакими традиционными зимними забавами. Ведь так здорово сидеть в компании с подружками дома, когда еще стоит елка, мигающая разноцветными огнями, и остались конфеты из новогодних подарков, а на улице падает пушистый январский снег и на окнах искрятся под светом фонаря морозные узоры. Мы втроем: я, Нинка и Ира проводили так каждые новогодние каникулы, перебираясь из квартиры в квартиру, и было весело и уютно, несмотря на морозы и вьюгу.

Я вдруг вспомнила Иру, и стало немного грустно – жаль, что так получилось, и наша дружба порвалась, как яркая бумажная лента, которая только казалась прочной. Я часто думала: неужели любовь сильнее дружбы? Или все же дружба сильнее любви? Я не знала. И только сейчас, встретив Антона, поняла: дружбу и любовь сравнивать нельзя. У них одна основа – искренность. И если ее искра горит в сердце, то разве можно будет просто так выбросить человека – будь то любимого или друга – из своей жизни, как ненужную вещь?

Нет.

Отгоняя воспоминания о прошлом, я решительно махнула волосами, забранными в высокий хвост, и протянула Журавлю ее черное в белый горошек платье – копию старого детского наряда, сшитую Лешей. Нинка тотчас узнала платье и громко захлопала в ладони. Она моментально переоделась и даже завязала волосы в два хвоста, схватив Нелькины заколки.

– Как мило, – покружилась она по комнате и уселась на подушку, лежащую на полу. Кажется, происходящее ей нравилось. – И что мы будем делать?

– Гадать! – провозгласила я. – Помнишь, как раньше?

Подруга помнила. И мы неплохо развлеклись.

Сначала сжигали бумагу и пытались по тени, которую та отбрасывала на стену, определить – на что же она похожа? Нинке все казалось, что тень от ее бумажки похожа на справляющего нужду гнома, и она громко хохотала, заражая смехом и меня. А моя тень, по ее мнению, походила на мусорное ведро.

После, открыв нараспашку окно, потому как запах жженой бумаги был слишком сильным, мы стали гадать с помощью иголочки. Специально для этого начертили на бумаге круг и написали цифры и буквы. Ничего, правда, не получилось, зато мы вновь насмеялись вволю, между делом поедая фрукты и сладости. Настроение у подруги было отличным, и она рассказывала о том, как прошла сегодня встреча двух семей, веселя меня, и даже в порыве искренности вдруг призналась, что мерзкие предки Рыла помешали им остаться вдвоем вчера днем.

– Бедная, – фальшиво пожалела я подругу. – От страсти не сгорела?

– Подгорела немного, – фыркнула Журавль. – Но надеюсь, что Линялый вообще воздух коптил.

– Линялый? – удивилась я.

– Рыло, – пояснила подруга с веселой усмешкой. – Полинял мой мальчик. Больше не синий.

– Теперь ждешь первой брачной ночи? – поинтересовалась я.

– А чего ее ждать? – махнула рукой Нинка и рассказала о том, как Келла пробрался к ней ночью. А потом потребовала рассказ с меня.

– Чем занимались с Анчуткой? – изобрела новое прозвище для Тропинина Нинка.

– Были вдвоем, – вздохнула я мечтательно. Я так скучала по Антону, что, когда мы остались вместе в его квартире, я, целуя его, расплакалась. Он испугался, вытирал мне слезы и спрашивал, что случилось. А я просто стояла, одной рукой вцепившись в его предплечье, а второй закрывая лицо, и плакала. Конечно, успокоилась я быстро и извинилась, но Антон воспринял это слишком серьезно. Усадил меня за стол, сделал какой-то чай с успокаивающими травами, достал шоколад, а сам сидел рядом, держал за руку и смотрел в лицо, пытаясь понять, что со мной произошло. От травяного чая мне сделалось ужасно сонно, и мы с Антоном долго лежали на его кровати, разговаривая и тихо смеясь, а потом я уснула. И проснулась глубокой ночью.

Антона рядом не было, и я даже сначала немного испугалась, что он пропал. Однако я вышла в гостиную и поняла, что он сидит там с гитарой в руках и, перебирая струны, то что-то напевает, то записывает в тетрадь. А на полу, в лучших традициях творчества, валяется скомканная бумага. Антону в голову пришла какая-то идея, и он, погруженный в нее, не сразу заметил, что пришла я.

Рассвет мы встретили вместе, а когда солнце, с любопытством заглядывающее в каждую комнату, стало нестерпимо ярким, заснули.

– Тропино такой нежный, что аж плеваться хочется, – сказала, выслушав меня, подруга.

– А Келла? Неужели совсем не нежный? – поинтересовалась я.

– Откуда у этого мужлана нежность? – расхохоталась Ниночка, поедая мандарин.

И мы закрыли тему взаимоотношений.

В следующем нашем гадании, которое мы тоже помнили из детства, нужно было зажечь свечу и капнуть немного воска в воду, что мы и проделали – я заранее заготовила все необходимое. Расплавленный воск застыл в холодной воде, приобретая очертания странных фигур. И мы почти минуту вглядывались в них, пытаясь разгадать, что же получилось.

– Свинья какая-то, – объявила Нинка наконец, с интересом вертя тарелочку с воском.

– И что это значит? – удивилась я.

– Не что, а кого-то! – ухмыльнулась девушка. – Рыло. Это его символ! Ой, посмотри, – хмыкнула она и ткнула пальцем почти в воду, – вокруг свинячьей головы то ли нимб, то ли корона. Ну, точно он!

Пока она смеялась над собственной шуткой, я внимательно вглядывалась в свою тарелку.

– Ты чего? – с любопытством заглянула в нее подруга. – Ого! Напоминает череп!

– Тебе тоже так кажется? – задумчиво проговорила я.

Не то чтобы я верила во все это, но едва заметный осадок остался.

– Это, наверное, символ того, что тебе Кейтоша проест мозг, – никогда не унывала Нинка. – Бросай его, пока не поздно и подкатывай к Кеззи. Интересно, что он мне на свадьбу подарит? – тут же задалась она волнующим вопросом. И, не меняя тона, объявила: – А вообще, если смотреть с этого угла, то похоже на большую фигу.

– Одинаково приятно, – проворчала я, а подруга, наверное, в знак особой симпатии, ударила меня по плечу.

Вскоре к нам присоединились Нелли с Кирой, которым стало интересно, чем мы занимаемся. Сестра пришла в восторг от нашего небольшого девичника и стала активно гадать себе на парня, все надеясь, что им окажется Фил, а Кира, которая в подобную чушь тоже не верила, просто осталась за компанию.

– А сейчас черед самого веселого гадания, – зловеще проговорила Нинка, и в дребезжащем свете свечей тени на ее лицо ложились так, что она казалась настоящей ведьмой. Журавль провела ладонью, на пальце которой тускло сияло серебряное кольцо в виде паука, над блестящей ровной гладью воды в небольшом тазике. – Гадания на будущее, – прошептала она зловеще, явно играя роль колдуньи.

– И в чем его суть? – осведомилась Кира, комфортно развалившись на полу с яблоком в руках.

– Мы нарезаем тонкие полоски из бумаги и пишем на каждой какое-либо событие: «прекрасная любовь», «чудесное путешествие», «новый телефон», – пояснила я. – И обклеиваем ими края тазика так, чтобы бумага не касалась воды. Потом пускаем в воду свечку и ждем, к какой полоске она подплывет и зажжет. Что там написано, то и сбудется.

– А плохое писать можно? Или у нас будущее исключительно на позитиве? – поинтересовалась Кира.

– Можно, – разрешила я.

– Только в пределах адекватности, – предупредила Нина. – Знаете, перед свадьбой я не хочу вытащить бумажку о скорой кончине или нашествии тараканов.

Мы принялись за дело. Каждая из четверых писала что-то свое. Пожеланий набралось множество – штук, наверное, шестьдесят или больше, и, честно говоря, мы уже и не знали, что еще можно в них написать. Одна только моя сестра, от усердия высунув кончик языка, без остановки строчила в своих бумажках и подбрасывала их в общую кучку.

– Что ты там строчишь? – заподозрила неладное Нинка и потянулась к Нелли. Та не успела спрятать бумажку, и подруга с брезгливостью зачитала:

– «Рождение детишек».

Она под протестующие вопли Нельки стала рыться в общей куче пожеланий и нашла еще штук пятнадцать с точно таким же содержанием. Кажется, сестрица очень уж хотела, чтобы у кого-нибудь из нас родилось дите.

– Фига себе, – присвистнула Кира. – Малая, да ты опасная.

– Это что? – грозно осведомилась я у Нелли.

А Нина просто грозно молчала.

– Ну, у вас же у всех оппы[2] есть, – заныла сестра. – Было бы прикольно, если бы вам такое попалось.

– Не прикольно, – усердно разрывала злосчастные бумажки Ниночка на клочки. – Ненавижу детей. Так, теперь у нас еще много свободного места, давайте придумывать новые пожелания, напрягайте орехи. И попробуйте еще что-нибудь про детишек зарядить или подобную муть, – пригрозила она и принялась строго следить за Нелькой. Та вновь попыталась подсунуть бумажку с предсказанием о детях, но у сестры ничего не вышло, и она надулась.

Первой гадать решилась Нинка. Мы уселись вокруг тазика, подвернув под себя ноги по-турецки, и она осторожно пустила на воду «лодочку» – пробку из-под бутылки, в которой стояла небольшая круглая свечка.

– Не дышать на воду, – грозно посмотрела Журавль на нас, явно переживая за свое предсказание. – И не смеяться. Иначе будет неправда.

– Можно подумать, если мы не будем смеяться, там будет правда, – ухмыльнулась Кира.

Свечка долго стояла посредине, и мы наблюдали за ней: Нинка – серьезно, остальные – едва сдерживая хохот.

– Ну, давай же, давай, – азартно подгоняла свечку Журавль. – Ползи уже куда-нибудь, тщедушная.

Спустя минут пятнадцать, словно внемля, наконец, ее просьбам, свечка медленно подплыла к одной из бумажек, покачалась около нее и медленно приблизилась так, словно ее двигали невидимым пальцем, к другой, соседней. Бумажка начала тихо тлеть, и Нинка тотчас выхватила ее, чтобы задуть, прочитать написанное и швырнуть прямо в воду.

– Да вашу же поварешку! – возмущенно заорала она. – Кто это сделал?!

– Что там? – потянулась я за намокшей полоской. Брови у меня поползли наверх.

«Рождение детишек» – было написано в ней. Все-таки у Нельки получилось.

– Нин, это судьба, – покачала я головой.

Комната огласилась таким громким и искрящимся смехом, что к нам заглянули даже приехавший с работы Леша и Эд. Брат, увидев, чем мы занимаемся, сказал, что мы – идиотки, за что получил от Киры, а Леша принялся так издевательски шутить, что Нинка, дабы не терять в его дизайнерских утонченных глазах авторитет, выставила все так, будто бы гадание задумали мы втроем, а она вынуждена была наблюдать за муками суеверных дурочек.

Спустя полчаса мы продолжили, но такого ажиотажа гадание уже не вызвало. Кире досталось предсказание о домашнем питомце, Нельке – какие-то непонятные «нежданные встречи», а мне – «роковая любовь».

– Она у тебя и так роковая, куда еще больше? – усмехнулась подруга. – Я бы даже сказала роковая.

Я только промолчала. Любовь у меня уже была – и крайне счастливая, хоть и совсем непростая.

– А давайте сапогом погадаем? – предложила Нелька со светящимися от восторга глазами, вспомнив старинное гадание, суть которого заключалось в том, чтобы снять на улице сапог и подальше забросить его – куда будет смотреть носок, оттуда появится муж.

– Если только твой пулять с балкона начнем, – согласно кивнула я.

Сестре такой расклад не нравился, и она, подсмотрев в Интернете, предложила новый вариант: можно выйти на улицу – да, прямо сейчас, в полночь! – и спрашивать мужские имена у незнакомых людей. Какое имя скажут – так будут звать супруга. Почему Нельку заклинило на муже, я понятия не имела.

– А если мы на бомжей каких нарвемся? – поинтересовалась Кира. – Или на гопников?

– Их и спросим, – невозмутимо отвечала Нелли.

– А потом они у тебя: «Есть что по мелочи?» – спросят. И телефоны отберут с деньгами.

Компромисс нашла я – предложила спрашивать мужские имена у незнакомых людей через мобильный телефон. Девчонкам такая затея понравилась, и мы вновь уселись в тесный кружок на полу. Первопроходцем опять была назначена Нинка – как невеста.

– Я-то знаю, как моего муженька зовут, – растянулись у подружки губы в улыбке. – Но повеселиться не прочь.

Кира посмотрела на нее с уважением – она уже знала, кем является ее жених.

«Эй! Это гадание! Как будут звать моего мужа? Пришли имя!» – напечатала Нинка, ухмыляясь, и открыла адресную книгу – чтобы выбрать чей-нибудь номер и изменить последние цифры, дабы долго не мучиться.

– Это еще кто? – озадаченно пробормотала она. В самом начале списка контактов значился некто «1-й номер».

Девушка по инерции нажала на контакт, чтобы, видимо, посмотреть цифры, однако вышло так, что сообщение взяло и отправилось этому самому загадочному 1-му номеру.

– Ах ты, жаба с перьями, – прошипела Журавль, поняв, наконец, кто прятался под столь звучным псевдонимом. – Поменял мне все тут, уродец!

Оказалось, в ресторане, где ее семья встречалась с семьей жениха, Келла умудрился втихую помудрить с телефоном, переименовав себя и некоторое количество контактов с мужским именами. Так в адресной книге Нинки появились: Хозяин, Ненаркоман, Животное и прочие личности, являющие собой образец юмора Келлы.

– Веселый парниша, – улыбнулась Кира.

– Чувство юмора, как у кочерыжки, – возразила Нинка, пытаясь привести адресную книгу в порядок. Ответное сообщение Келлы стало для нее неожиданностью. Вместо ответа он прислал фотографию с фейспалмом – положил одну ладонь на лоб и смотрел вперед страдальческим взглядом. Он явно находился в чьей-то гостиной с кирпичными грубоватыми стенами, а на заднем плане находилась какая-то девушка, сидевшая в обнимку с одним из близнецов – кажется, с Филом.

«Напилась?» – прислал Келла следом сообщение.

– Ах ты подлюга квашеная, – проговорила нехорошо Нинка, хищно глядя на фото. – Мальчишник себе решил устроить, скотообразное?

– Мальчишники – зло, – согласно закивала Кира, которая знать не знала, каким был первый девичник Журавля.

– Зло – это я, – уверенно заявила Нинка. – И мальчик меня познает. Не в том смысле, – укоризненно взглянула она на заулыбавшуюся Нельку.

– Идея. А поехали посмотрим, как у них мальчишник проходит? – предложила от всей души Кира, которой вечно не сиделось на месте. Казалось, они с Эдгаром были полными противоположностями, и мне оставалось только гадать, как они уживаются.

– А поехали, – решительно поднялась с пола Нинка. – Машина под окнами, бензина – полный бак.

– Я с вами! – загорелись зловеще глаза Нельки. Она узрела на снимке Фила, от которого фанатела и с которым мечтала встретиться, а тут ей представлялась такая возможность! То, что гитарист уже был с дамой сердца, ее ничуть не смущало.

– Нина, у тебя завтра свадьба, тебе надо выспаться, – попыталась отговорить я подругу. Но какой там! Если Журавль что-то решила, остановить ее могла лишь рота спецназа.

– Где это проходит, знаешь? – коротко осведомилась Кира.

– Знаю. Дом близнецов, – уверенно тряхнула хвостами Нинка.

В результате мы собрались и вышли в гостиную. Журавлик воинственно что-то говорила, Кира активно поддерживала ее начинание, а Нелли светилась от счастья.

– Девочки, давайте лучше страшные истории рассказывать, – пыталась остановить их я.

– Страшные истории мы сейчас увидим, Катька, – отвечала Нина. – И если я застану Рыло с какой-нибудь девкой, то история и вовсе станет ужасной. Кое-кто останется без мужского самолюбия.

Мне оставалось только следовать за этими тремя ненормальными.

– Вы куда? – появился на пороге, когда мы уже выходили, Эдгар.

– Проветриться, отпустишь? – обняла его Кира.

– Чтобы через час дома были, – велел тот и убежал к компьютеру. Кира явно знала, как общаться с моим братом.

Мы спустились вниз, сели в машину Ниночки и лихо помчались по ночной дороге.

В доме, принадлежащем близнецам, я никогда не бывала – да и немудрено, появился он у них недавно, зато Нинка случайно услышала однажды адрес, и тот навсегда остался в ее голове. Поэтому сейчас мы ехали к одному из пригородов, рядом с которым находился только что отстроенный и еще даже наполовину незаселенный поселок «Весенний». В одном из его особняков сейчас и находились Келла и близнецы.

Мы мчались по дороге, слушая на всю громкость очередную новинку мира тяжелой музыки, а Нинка, Кира и Нелли дружно и одинаково фальшиво подпевали готической рок-диве.

Пока они хором что-то завывали, я вытащила из перекинутой через плечо маленькой сумочки на цепочке телефон. Круглый экзотического вида кулон – подарок Кирилла из Мехико – служил теперь ему брелоком. До этого я не обращала на телефон внимания – отключила звук, пока общалась с подругой.

Оказалось, что несколько часов назад мне звонил Кирилл. Он же отправил и сообщение:

«Катя, привет, – писал он, и я почти слышала его мягкий неспешный голос в своей голове. – Не могу до тебя дозвониться. Может быть, если свободна, покатаемся по ночному городу?»

«Прости, что ответила не сразу, – написала я тотчас. – Не могу составить тебе компанию:(Но надеюсь, ты хорошо проводишь время в нашем городе:) И мне немного неловко, что я не уделяю тебе, как другу, должного внимания: разрываюсь между своим парнем, который приехал сегодня, и Ниной. Прошу не обижаться!»

«Все нормально, я же не на твою свадьбу приехал», – пошутил Кирилл. И прислал новое сообщение:

«Не беспокойся по мелочам, Катя. Я знаю, что ты долго не виделась со своим парнем. И знаю, как важна для тебя подруга. Но мне приятно находиться с тобой в одном городе, видеть одни и те же звезды и дышать одним и тем же воздухом».

Раньше Кирилл не писал и не говорил таких вещей, и мне его слова совсем не понравились. Звучали они двусмысленно. А мне хотелось избежать этой двусмысленности, ведь я была честна.

Я отделалась смайликом. А он, наверное, понял, что написал что-то не так, и в последнем сообщении попросил не принимать его слова близко к сердцу.

«Я пьян, Катя, – сказал он. – Стою на набережной. Но в голове у меня столько музыки:) Спасибо».

Зачем он меня поблагодарил, я так и не поняла, но попросила его вернуться в отель. Было боязно – вдруг с этим идиотом что-то случится?!

«Как скажешь, Катя», – сообщил Кирилл.

Я не понимала, что происходит, списывая все на алкоголь. И, убедившись, что Кирилл действительно уже в отеле, спешно оборвала переписку и положила телефон на колени. Однако мобильник вновь завибрировал. Я дернулась – неужели опять он?!

Однако все было в порядке – послание пришло от Антона.

«Как ты, девочка моя?» – спрашивал он. – Спишь?»

«Мы еще гадаем, – не стала говорить я ему о том, что мы несемся на красном «Жуке» в коттеджный поселок близнецов. – А ты что делаешь?»

«Иду спать. В этом доме ужасно шумно. И тебя не хватает»

«В доме у Фила и Рэна? – поинтересовалась я и получила утвердительный ответ. Так они там всей своей компанией собрались небось! Празднуют мальчишник Келлы!

Не то чтобы я стала ревновать, но теперь у меня тоже появился интерес попасть на вечеринку и посмотреть, что там происходит. А лучше всего – пробраться к Антону и лечь рядом с ним, провалившись в бесконечность.

Коттеджный поселок «Весенний» встретил нас шлагбаумом, перегородившим путь, и охраной, которая днем и ночью стояла на страже спокойствия его жителей.

– И что теперь? – присвистнула Кира.

– Может быть, я позвоню Филу, – предложила я, – и они нас пропустят?

– Нет. Иначе никакого смысла приезжать сюда не было, – отозвалась Нинка. – Если в коттедже происходит что-то… не то, – сверкнули ее глаза, – Медвежоночек сразу обо всем доложит братцу, Линялому и твоему Убийце Дедушек, – явно припомнила Нинка песенку про конопатого Антошку и его нелегкие взаимоотношения с собственным дедом. – И мы ничего не узнаем.

– И что будем делать? – жалобно спросила Нелли. Ей не хотелось, чтобы наша затея провалилась, не успев начаться.

Нинка все же нашла решение. Она, закусив губу, полистала список контактов в телефоне, позвонила кому-то, потом перезвонили ей, и мы умудрились беспрепятственно проникнуть на территорию «Весеннего».

Как оказалось, Нинка связалась с давним своим поклонником, с которым тусовалась в клубах. И то ли его друг, то ли брат жил как раз таки в этом поселке. И этот почти святой человек позвонил охране, сказав, что мы – его гостьи.

– А ты лихая, – одобрительно сказала Кира, которая Ниночку сначала воспринимала, видимо, за глупую блондинку.

– А то, – усмехнулась та, въезжая в поселок, улицы которого были ярко освещены.

Чуть-чуть поплутав, мы подъехали к нужному дому: двухэтажному, с покатой крышей, стоявшему за прочным каменным забором, за которым видно было много деревьев. Перед домом были припаркованы машины – видимо, принадлежащие гостям.

Однако зря мы потирали руки – перед нами возникла новая задача: как попасть внутрь. Ворота, естественно, были заперты, хотя в доме и на территории коттеджа кто-то был, к тому же в большом количестве: слышалась громкая музыка, смех и голоса: мужские и женские. Один раз кто-то даже взвизгнул игриво.

Звонить в звонок мы не стали, зато Кира выдвинула новое авантюрное предложение: перелезть через забор.

– Вроде и камер тут нет, – огляделась она по сторонам. Они действительно отсутствовали. Как потом пояснила всезнающая Журавль, видеонаблюдение еще попросту не успели установить – нам жутко повезло.

Нинка с сомнением посмотрела на забор и покачала головой:

– Рисковать не могу. Завтра я должна быть совершенством. Если оцарапаю руки или навернусь с него, то… – Продолжать подруга не стала, и так все было ясно.

Кира попыталась преодолеть забор, однако у нее ничего не получилось.

– Надо кого-то из вас подсадить, – решила она, глядя на меня и Нелли.

– Она еще ребенок, – тотчас сказала я. – Не пущу.

– Тогда тебя подсажу, – решила Кира, которую разобрал азарт. Не зря она играла раньше в «Дозор».

– Не пойду, – воспротивилась я.

– Катюха, ты всего лишь перелезешь забор и откроешь нам дверь! – стала уговаривать меня Кира. – Не бойся! Зато прикинь, какой сюрприз получится, когда вы в дом войдете!

– Я не боюсь. Просто… – даже не знала я, что ответить. – Просто не привыкла вламываться в чужие дома!

– Тогда я полезу, я! – заверещала Нелли. – Я! Я!

– Молчи, – сурово посмотрела на нее я.

– Катечка, ну пожалуйста, – молитвенно сложила руки Нинка. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Сделай мне подарок на свадьбу!

– Я его и так тебе сделала и еще сделаю.

– Катя! А вдруг мне там Синий изменяет?! Ты что, хочешь, чтобы я ничего не узнала, вышла за него и страдала всю жизнь? – смахнула несуществующую слезинку Нина.

– Ты выходишь за него ради денег, – прошипела я.

Однако противостоять подруге не сумела. И сестру отпускать на территорию чужого коттеджа с кучей не совсем трезвых, как я поняла, лиц, тоже не могла.

Пришлось согласиться.

Ниночка тотчас повисла у меня на шее, едва не уронив, Кира одобрительно хлопнула по плечу, а Нелька обняла и заявила, что ее онни – лучше всех!

Мы обогнули дом – чтобы нашу акцию не приметили вдруг охранники, патрулирующие изредка улицы поселка. Кира и Нинка действительно подсадили меня, и я кое-как подтянувшись на руках, повисла на заборе, перевернулась с трудом и смело, зажмурив глаза, спрыгнула. Честно сказать, занятия на пилоне здорово помогли – если бы не они, я бы не отважилась на такой подвиг.

Приземлилась я относительно удачно – ушибла стопу, по которой прошла резкая короткая боль, однако ничего больше не повредила. Звуков сигнализации, воплей и лая собак – всего того, что я успела себе нафантазировать, проникнув на чужую территорию, не было. Никто не заметил, что девушка в джинсах и короткой куртке перелезла через забор.

– Эй! – раздался голос Нинки. – Ты там в порядке?!

– В порядке. Идите к воротам, – тихо отозвалась я. И, нервно оглядываясь, направилась к дорожке, ведущей к воротам мимо коттеджа.

В доме явно было весело. Музыка играла громко, и я все четче и четче слышала веселые голоса и смех, а пару раз – задорные крики поддержки и аплодисменты, как будто бы внутри проходили какие-то соревнования. Даже увидела на лавке целующуюся парочку, которая меня не заметила.

Чувствуя себя героиней шпионского фильма, я обогнула коттедж, и вдруг из него очень быстрым шагом вышел какой-то парень с длинными распущенными волосами. Я не сразу поняла, что это – Арин, спешащий куда-то.

Он не заметил меня, и я не стала окликать его. Почему – и сама не знаю.

* * *

Катя была права – в коттедже, принадлежащем братьям, было много алкоголя. Много девушек, веселья и соблазнов. Обычная для них тусовка, на которой собралось множество их друзей и знакомых.

Сначала мальчишник был рассчитан сугубо на музыкантов из «На краю» и команду ребят, которые работали с ними, но после полуночи стали подтягиваться общие друзья, и друзья друзей, и их подруги, и даже несколько девчонок-поклонниц – из тех, постоянных, что состояли в группе поддержки, без которых не обходился ни один концерт. Посвящать особо в то, что барабанщик женится, никого не хотели, поэтому просто объявили, что праздник – в честь Келлы. Он, правда, был угрюм, не подпускал к себе девчонок и опрокинул пару рюмок горячительных напитков, сидя на высоком табурете у бара. С одной стороны, он не понимал, как ввязался во все это, а с другой – все еще был зол на отца, хотя обычно отходил быстро. В общем, Ефим был не в настроении и в общий праздник не вписывался, что бывало крайне редко. Кей тоже пребывал в не самом отличном расположении духа. Мало того, что вечером он расстался с Катей, болела голова, так еще звонил – впервые за пару лет – брат и нес ахинею.

– Это ты все рассказал ей! – зло выкрикнул Кирилл в трубку, и Антон даже подальше убрал телефон от уха.

– Ты о чем? – поинтересовался он.

– Не притворяйся! Во второй раз! Козел! Ты мне всегда и во всем переходишь дорогу! Я ее тебе не отдам. Понял?

– Мать или дорогу? – иронично поинтересовался Антон и удостоился минутной порции истерии от родного брата. После спросил, все ли это, вежливым тоном послал и отключился. Уже потом он понял, что речь идет об Алине и о том, что мать запретила Кириллу с ней общаться.

Зато близнецы отрывались от души, и Арин, к которому липла сохнущая по нему девушка, без конца называющая его Волчонком, – тоже. Да и все прочие гости чувствовали себя отлично.

Когда Антон отправился спать на второй этаж и только ступил на первую ступень лестницы, как его вдруг кто-то потянул за ремень. Он обернулся и увидел Алину, стоящую внизу и смотрящую на него делано спокойно, мягко при этом улыбаясь. Она была уверена, хороша собой, и только болезненный блеск темных глаз выдавал ее.

Алина, как и всегда, одета была с иголочки: в темно-синее короткое фирменное платье, открывающее длинные стройные ноги и точеные плечи, на одно из которых красивой упругой волной ложились смоляные волосы. На ногах – закрытые туфли на огромном каблуке. Тонкое запястье обвивал изящный браслет.

И если на Кате подобные платья смотрелись по-девичьи мило и невинно, то на Алине – дерзко и вызывающе.

Таких, как Катя, мужчинам хотелось обнять и закрыть собой, а таких, как Алина, – уронить и уложить под себя.

Антон, глядя на бывшую девушку, отметил с удовлетворением, что при виде ее сердце уже не стучит сильнее, и за пояс не хватаются призрачные ледяные руки прошлого, пытаясь утопить в своем болоте.

Она больше не была над ним властна. Его чувства остались в прошлом.

– Здравствуй, – спокойно сказал Антон. – Ты что-то хотела?

– Если только поздороваться со своим Драконом, – отвечала брюнетка, положив руку на деревянные, блестящие лаком перила.

– Как ты сюда попала? – спросил парень.

– Позвонила Арину, – пожала плечами девушка. – Когда он отказывал своей любимой сестре?

– А жаль, что он не умеет этого делать, – не слишком понравился Антону ответ бывшей девушки. Он смотрел на нее равнодушным взглядом – не желая зла и даже помня добро, но не желая ее саму. Для него это было большим достижением. Слишком долго Антон разучивался ее любить. Хотя была ли это истинная любовь?

Истинная любовь не отвернется.

– Ты уже наигрался? – вдруг спросила девушка. Глаза ее были жадными и зовущими.

Антон поднял бровь. Он действительно устал. И хотел немного поспать.

– Когда она тебе надоест? – мягко спросила девушка. – Я знаю, что ты просто развлекаешься с этой маленькой сучкой. Дракон, чем она тебя купила? – положила ладонь Алина на руку парня. – Я дам больше.

– Я тебе сам дам – денег, если ты оставишь меня в покое, – улыбнулся нехорошо Кей, которому не понравились слова Лесковой. – Сколько тебе надо? Забирай, оторвись, – вытащил он вдруг бумажник из кармана, быстрым жестом вытащил несколько крупных купюр и вложил в руку Алины, которая не ожидала подобного.

Купюры полетели на пол.

– Мало? – поднял Кей бровь, и если бы Катя видела его в этот момент, она бы точно сказала, что это тот самый подонок Кей, которому она хотела открутить шею. – Бери, – вытащил он все, что было в бумажнике небрежным жестом. – Купи новое платье. Сумочку. Туфли. Или сходи в спа.

– Зачем ты так? – спросила Алина спокойным голосом. Одна из купюр упала ей на туфлю, и она стряхнула ее.

– Ты же сама сказала, что измеряешь любовь деньгами, малыш. Сказала, что она меня купила, – было ей ответом. Антон отлично понимал, что поступает мерзко, и как это смотрится со стороны, однако в какой-то момент понял вдруг, что иначе не может – он должен показать Алине, что она ему не нужна. А Алина понимает не слова, она понимает действия. И чем жестче эти действия, тем понятнее они для нее.

Он осознал это ясно, и ему самому не доставляло все это удовольствия, но слышать оскорбления Кати Тропинин не собирался.

– Сегодня я уеду. Но однажды…

– Доброй ночи, – перебил ее Антон, не поворачивая головы. – Езжай аккуратно.

И он медленно направился наверх. А Алина стояла внизу и смотрела на него странным долгим взглядом. Если слова Антона и задели ее, вида она не показала.

Нина была права – Алина выжидала. Затаилась, поняв, что на ее стороне только время. Как и говорила Журавль, Лескова рассчитывала на то, чтобы постепенно подорвать – и не отношения Кати и Антона, а их веру друг в друга. «Охота на дракона» затянула ее с головой, и Алина чувствовала себя опытным охотником, который умеет выжидать добычу.

На праздник Алина действительно попала с помощью брата. Тот спросил ее, что она будет делать, но девушка, естественно, ничего ему не сказала. Улыбнулась лишь и попросила не беспокоиться.

– У тебя волосы длиннее, чем у меня, – сказала она Арину, положив обе ладони ему на лицо. Рядом с ним Алина всегда становилось спокойней, но она бы ни за что не призналась, что скучает по брату.

– Это плохо? – спросил он.

Девушка покачала головой, сказала, чтобы он заехал к родителям, а после ушла. Сначала издали наблюдала за Антоном, вспоминая отчего-то их прошлые ночи, объятия и поцелуи, которые сводили ее с ума, а после подошла к Тропинину около лестницы, где и состоялся их разговор.

Арин не видел, как общаются его лучший друг и сестра. В это время он находился в одной из гостиных дома, со стенами, имитирующими кирпич, – в интерьере явно прослеживался свободолюбивый и творческий стиль лофт с характерным его сочетанием старого и нового. Он пил что-то, курил кальян, разговаривал неспешно о чем-то крайне философском с парнями, а после, поддавшись ласковым рукам девушки, отправился с ней на второй этаж – за несколько минут до того, как на лестнице появились Антон и Алина.

Комнат в коттедже было немало, и Арин с девушкой уединились в одной из них, не включая свет.

– Я так скучала, – говорила девушка, обнимая его и заглядывая в спокойные зеленые глаза.

– Зачем? – только и спросил он.

– Ты же знаешь, Волчонок, – отвела взгляд темноволосая девушка. Она прекрасно осознавала, что их отношения – странные. Они друг другу никто, и все, что Арин может дать ей, разумеется, кроме своей потрясающей музыки, так это пару ночей, не больше. Однако ее все равно тянуло к нему, как ни к кому другому.

– Это глупо, – сказал Арин, разрешая гладить себя по лицу, по распущенным длинным волосам, по рукам.

– Знаю, – пробормотала девушка, которой казалось, что рядом с ним она сходит с ума. – Но ничего не могу с собой поделать. Я так рада, что ты приехал. Обещай, что этой ночью будешь только моим, Волчонок? – попросила она, обнимая парня за плечи.

Тот ничего не ответил. Их невежливо прервал мобильный телефон – заиграла известная мелодия Стинга Desert Rose в обработке. На первый взгляд, странный выбор для человека, увлекающегося роком.

Если бы это была какая-то другая мелодия, Арин бы просто выключил телефон и продолжил заниматься куда более приятными вещами, нежели разговоры, однако это была мелодия, которую Алина как-то поставила сама на себя. А игнорировать сестру Арин не мог.

– Хочешь, я станцую тебе под эту песню, Волчонок? – предложила девушка, но Арин лишь приложил указательный палец к ее губам, которые недавно отстраненно целовал.

– Да, – сказал он приглушенно, прижимая телефон к уху.

– Ты еще здесь? – раздался тихий голос Алины.

– Да, на втором этаже.

– Отлично. Подойди к балкону, который выходит на сад, – попросила сестра.

– Сейчас? – уточнил Арин.

– Сейчас.

– Хорошо.

И он, не задавая больше вопросов, встал с кровати, подхватил футболку, свесившуюся с кровати, и, на ходу одевая ее, направился к двери.

– Куда ты, Волчонок? – спросила жалобно девушка, прижимая к груди одеяло, но Арин лишь только улыбнулся ей и выскользнул из комнаты, забыв забрать в хвост волосы.

Он встретил сестру у балкона в конце коридора. Вид у нее был странный – такой, словно она что-то задумала.

– Что случилось? – спросил Арин, видя, что она разулась – черные туфли стояли у двери последней в коридоре комнаты с закрытой дверью.

– Нужна твоя помощь, братик, – взяла его за запястье Алина. И просяще заглянула в глаза.

– В чем дело?

– Побудь фотографом, – сказала сестра, и губы ее изогнулись в улыбке. В этой улыбке было и коварство, и нервозность, и что-то такое, что он не мог разгадать.

И улыбка ему не нравилась.

– Зачем? – чуть склонил голову Арин.

– Ты все поймешь. И не шуми, – шепнула Алина, вручая ему собственный телефон в золотистом чехле, и потянула его в ту самую последнюю комнату.

Девушка неслышно распахнула дверь, впуская в темную спальню тусклый коридорный свет, а после, убедившись, что брат стоит за спиной, так же осторожно прикрыла ее.

Арин удивленно глянул на сестру.

На двуспальной нерасправленной кровати напротив окна лежал молодой человек: он спал на спине, широко раскинув руки, и закрытые глаза его смотрели в натяжной потолок в виде звездного неба. Его дыхание разносилось по комнате, а широкая грудь мерно вздымалась.

Арин нахмурился едва заметно. Он, естественно, узнал Антона.

И сразу все понял.

Но вышел из комнаты спустя лишь секунд десять, вложив телефон в подрагивающую от нетерпения руку сестры. Он не станет делать фотографии сестры с другом.

Алина догнала его уже у самой лестницы. Кажется, она не понимала, что происходит. Она всего лишь хотела, чтобы брат сделал пару снимков, где она бы лежала в одной постели с Драконом – чтобы слегка подорвать доверие мерзкой подружки Журавля, этой проклятой Катеньки.

– Ты что делаешь? – спросила Алина жестко.

– Кажется, этот вопрос стоит задать мне, – тихо проговорил Арин, но она все же услышала его, несмотря на громкую музыку, доносящуюся с первого этажа.

– Я попросила тебя помочь, – топнула босой ногой Алина.

– Я не хочу терять друга, – сказал Арин.

– А сестру?

– А тебя я уже потерял.

Алина непонимающе смотрела на Арина, а он продолжал, откинув назад волосы, лезущие в лицо.

– В тот день, когда согласился помогать тебе в той безумной игре.

– Не притворяйся добреньким! – сощурилась Алина, у которой внутри все клокотало. – Летом ты помогал мне, а теперь что? Что изменилось?

– Летом я и не знал, что Кэт будет так дорога Антону. И мне казалось, что вы должны, наконец, помириться. Что вместе вы будете счастливее, чем поодиночке.

– И что теперь? Поменял мнение, братик? – прищурилась Алина.

– Поменял. Видел их вместе. И видел, что они счастливы, – сказал Арин, глядя поверх головы сестры. В руке он сжимал свой телефон.

– А я – несчастлива, – сказала Алина с вызовом. И брат все-таки посмотрел ей в лицо, искаженное от сдерживаемого гнева. Но что он мог сказать? Лишь только:

– Мне жаль.

– Я буду счастлива только с ним, – упрямо произнесла Алина. – Помоги мне устранить эту мышь.

– Извини.

– Прошу. Помоги. Я ведь знаю – это твоя минутная ошибка, братик, – коснулась его плеча Алина, стараясь успокоиться. – Сейчас мы вернемся обратно, и ты сделаешь несколько снимков. Дракон всегда крепко спит по ночам. Он ничего не узнает. Ты ведь хочешь, чтобы я была счастлива? – в ее глазах появилась мольба.

– Прости меня, – сказал тихо Арин, и эти слова сестра прочитала по его губам – их голоса заглушил взрыв хохота в одной из гостиной.

Он поднес телефон к уху – Антон, наконец, услышал звонок, хотя Арин звонил ему с самого начала их разговора с сестрой. Хотел разбудить.

– Что случилось? – сонным голосом поинтересовался Тропинин, который, и правда, спал крепко.

– Запирай комнату изнутри.

– В смысле? – не понял Антон.

– В прямом. Или Кэт увидит интересные фото, – сказал Арин и отключился.

Разъяренная Алина влепила ему пощечину, оставив след на коже – как будто бы ее пудрой присыпали. Пудра жгла и въедалась в кожу.

– Как ты посмел это сделать?! – закричала Алина, больше не сдерживаясь. Смысла для этого больше и не было – Дракон проснулся и теперь в его комнату она не сможет попасть. Предупрежден – значит вооружен. А Алина любила нападать на беззащитных.

Энергия в ней кипела, требуя выхода, и она уронила хрупкий замысловатый столик с цветком. Ваза с этническими мотивами раскололась на части. Девушка тяжело дышала, и длинные ее волосы облепили лицо.

– Прости меня, – отвечал Арин, пытаясь поймать сестру за руки, но она оттолкнула его. – Но ты не должна…

– Я лучше знаю, что должна, а что нет! – закричала пронзительно девушка, которой хотелось крушить все на свете. – Ненавижу! Убери руки! Убери руки, я сказала, – вновь оттолкнула она Арина, поддавшись какому-то совершенно разрушительному приступу ненависти, который вихрем окутывал ее. – Больше сестры у тебя нет. Проваливай! Убирайся к своему другу, раз дружба важнее моего счастья! А может, – вдруг нехорошо сощурилась девушка: ей хотелось сделать Арину больно, нестерпимо больно, – ты сам в нее влюбился, в свою ненаглядную Кэт?

Алина хрипло засмеялась. Эта моль посмела крутить всеми ее мужчинами: и Драконом, и братом!

– Перестань, – попросил он.

– Хочешь быть ее верным рыцарем? – спросила она, с ненавистью глядя на брата. – Подарить счастье с тем, в кого наша мышка втюрилась? Как мило. Ты всегда был таким, братик: милым, самоотверженным и тупым. Но как же тогда Олечка, которая спряталась от тебя в Лондоне? Или где она там сейчас? На восточном побережье Штатов… Забыл ее, да? А она тебя помнит и…

Алина вдруг замолчала, поняв, что сболтнула лишнего.

Ее как ведром ледяной воды окатили, туша внутреннее черное пламя, и Алина почти взяла себя в руки. Она закусила алую губу, ненавидя уже весь мир, не только брата, но теперь уже не кричала и не размахивала руками.

– Что? – медленно переспросил Арин. Кажется, он слегка побледнел, хотя его и так нельзя было назвать смуглым. – Повтори.

– Проваливай, – сказала Алина, отвернувшись. – Не хочу тебя видеть.

– Ты знаешь, где она? – спросил брат, и тут, как назло, внизу замолчала музыка и все тоже почему-то замолчали. По ушам Лесковой ударила вынужденная тишина.

– Нет. Убирайся, – резко ответила Алина.

– Знаешь.

– Не знаю.

– Знаешь, – не верил ей брат. – Где Ольга?

Голос его был ровным, но имя пропавшей возлюбленной он произнес по-особенному бережно – Алина заметила это и скривилась.

– У тебя больная любовь, – дерзко сказала она.

– У меня? – хрипло переспросил Арин. – Ошибаешься, сестра.

Хоть длинноволосый музыкант и говорил негромко и сдержано, но он постепенно закипал.

Неспешно, но грозно поднималась земляная черная волна в его душе, чтобы накрыть с головой и его самого, и тех, кто находится рядом, чтобы смести, лишить воздуха, похоронить под слоем эмоций. Алина почувствовала тень этой волны над своей головой и вдруг пришла в себя.

– Да. У тебя, у тебя больная любовь, – продолжала девушка. – Ольга-Ольга-Ольга! Носишься с ней – сколько уже лет прошло?! Эта шалава не стоит твоих страданий, братик, – горько улыбнулась Алина. – Поверь мне. Никто не стоит твоих мучений. Даже я, – вдруг призналась она. Ее глаза казались кипящей смолой.

– Что ты знаешь о ней? – пропустил ее слова мимо ушей брат и схватил сестру обеими руками за обнаженные предплечья.

– Отпусти.

– Лина. Пожалуйста. Расскажи, – Арин стиснул пальцы на ее коже. – Расскажи. Прошу.

– Я не могу, – сказала девушка и вдруг поцеловала его в щеку. – Я ничего не знаю. Ничего.

У Арина было такое лицо, словно ему хотелось ударить сестру, и длинноволосый, понимая, что вскоре не сможет сдерживаться, что скоро его накроет окончательно и он перестанет контролировать себя, отпустил ее, сбежал по лестнице вниз и рванул к одной из дверей.

– Ненавижу, – прошипела девушка, и слова ее были направлены то ли на Катю, то ли на ту самую Ольгу. А может, – на брата.

* * *

…Когда-то Ольга была ее лучшей подругой. Единственной подругой в жизни Алины.

Спокойная, рассудительная, хладнокровная – белый лед, настоящая Снежная Королева. Неторопливая, уверенная, может быть, чуть медлительная, без азартного огонька в глазах, но решительная – такие люди всегда кажутся в компаниях молчаливыми и малозаметными, а потом вдруг оказывается, что именно они – серые кардиналы, тянувшие за веревочки всех остальных.

Если Алина казалась натурой яркой, этакой огненной водой, способной приласкать ядовитым словом и повести за собой толпу, то Ольга – полная ее противоположность – была той, кто умело манипулировал подругой. Алина всегда прислушивалась к ее словам и уважала – за характер. За твердость. За холод.

Они уравновешивали друг друга. И Ольга Иванова была единственным человеком, который мог успокоить Алину словами.

Поэтому Лескова совсем не была против того, чтобы ее старший брат, учащийся с ними в одном классе, стал оказывать подруге знаки внимания. Напротив, она даже способствовала тому, чтобы они начали встречаться. Брата она любила – крепко, хоть и не показывала своих чувств, и хотела, чтобы тот был счастлив. Алина заметила интерес, который Арин проявлял к ее подруге, и решила действовать. Брата она считала одним из лучших мужчин на свете даже тогда, в подростковом возрасте, и потому справедливо посудила, что будет здорово, если ему достанется ее лучшая подруга – девушка и красивая, и умная, и сильная. Она даже закрыла их одних в квартире, сделав вид, что сломался замок. Арин и Оля просидели в ней вместе весь день. И кто кого соблазнил, было загадкой.

После этого они начали встречаться, и в их отношениях было много романтики – не приторной, сладкой, как ванильный сироп, а нежной, почти утонченной, какой-то взрослой. Иногда Алина даже начинала ревновать брата к лучшей подруге, но если она и жалела, что Арин – ее брат, то никому никогда об этом не говорила.

Сама же Лескова очень заинтересовалась другом брата. Антон Тропинин чем-то напоминал ей Ольгу: ничего особенного, на первый взгляд, но красивый – выше одноклассников, и плечи шире – занимается плаваньем. А на второй взгляд, стоило девушке подпустить его ближе, как она неожиданно поняла для себя, что Антон – невероятный. Такой же холодный, как подруга, рассудительный, взрослый, смелый. И от простого прикосновения внутри нее все взрывалось от переполняющих чувств. Владеть таким, как Антон, казалось вначале забавой, а после переросло в неистовое желание контролировать, не отпускать и никому не отдавать.

Их компания разбилась на парочки. И долгое время все было хорошо.

История отношений Арина и Ольги была красивой и нежной, как рассветы апреля, но горькой как октябрьский ветер: свидания, подарки, мечты о совместном будущем – все это однажды прекратилось, словно и не было нескольких лет счастья. Ольга забеременела, и об этом узнали ее родители – проза жизни.

Арин был благороден.

Арин сказал, что женится.

Арин пообещал, что все сделает, чтобы любимая была счастлива.

Даже увлечение музыкой бросит. Все бросит. Все оставит.

Но у родителей Ольги были другие планы. Они слишком сильно гордились единственной дочкой и хотели, чтобы в жизни ее было множество достижений. Чтобы она успешно училась – и не в родном городе, а в Лондоне. Чтобы у нее была высокопоставленная должность. И деньги. И семья – как у всех, нормальная, а не ребенок в восемнадцать лет, который поставит крест на будущем.

И Ольга – она тоже очень сильно этого хотела. Она была молода и амбициозна и строила на жизнь большие планы. Детей иметь она не желала и согласилась на аборт. А после с легкой душой – как думала Алина, в миг возненавидевшая бывшую подругу – взошла на трап самолета и умчалась в далекий туманный город.

Родители, правда, колебались: стоит ли так поступать, или, может быть, есть какая-то альтернатива, но Ольга сказала, что стоит. И что ребенок ей не нужен. И Арин – тоже. И она хочет учиться в Англии – это мечта всей ее жизни.

С Арином она больше не виделась – по своей инициативе. Но перед тем как навсегда покинуть родной город, она разговаривала с подругой, прося передать кое-что ее брату.

– Почему сама с ним не поговоришь? – спросила ее Алина, кипя от негодования. За Арина было обидно – ей не хотелось смотреть, как один из нескольких людей в ее жизни, которых она любила, мучается.

А он даже есть перестал – так переживал. Закрывался в своей комнате, врубая в наушниках тяжелый рок, и уходил от всего мира в музыку.

– Боюсь, – призналась подруга.

– Что ударит по морде? Так это и я сама смогу сделать.

– Нет. Боюсь, что захочу остаться, Лина, – мягко сказала Ольга. – Я ведь его люблю.

– Поэтому я убила его ребенка и сматываюсь, – фыркнула Лескова. От рукоприкладства Олю спасало только то, что они находились у Ивановой дома и за стеной, в соседней комнате, были ее родители.

– Да, это мой выбор, – всегда была в силе отвечать за свои слова и поступки Ольга. Алину она не боялась. – К тому же, наши отношения – они уже на исходе, – вздохнула она. – Как и ваши с Антоном. Все это детство… Нужно жить будущим, а не прошлым. Лучше сейчас, в сложный момент, все разом отрезать. Расстаться. Чтобы не мучиться в будущем. Потому что будущего – нет.

– А наши с тобой отношения? – вздернула бровь Алина, которой слова Ольги не понравились.

– Мы друзья. Дружба крепче любви, Лина. Вот увидишь.

– Думаю, мы больше не сможем дружить, дорогая, – произнесла Лескова. – Мне рядом с падалью тошно.

– Только если ты этого хочешь, – сказала Ольга спокойно, словно знала, что так и будет. – Сейчас я прошу тебя об одном: скажи Арину, что родители заставили меня… – Ее рука незаметно коснулась низа живота, и Алина прекрасно поняла ее. – И что запретили общаться с ним. Потому что он бесперспективный. А они ценят перспективы больше денег. Наше время подходило к концу, – повторила она с некоторой горечью, и Алине больше прежнего захотелось ударить подругу. – А внеплановая беременность это просто ускорила. Не говори, что я сама отказалась от него, Лина, – повторила Ольга. – Ему будет очень больно, он ведь как большой ребенок… И пусть он меня не ищет. Думаю, на этом наши дороги расходятся.

Хоть она и казалась милой и беззащитной даже, но внутри нее был железный стержень. И если Ольга решила так, то никак иначе не поступала.

Алина сначала не хотела говорить брату это, хотела рассказать правду, но увидев, в каком он состоянии, не смогла. И Антону, который все знал, тоже запретила.

– Я боюсь, что он что-нибудь с собой сделает, – сказала она Тропинину. – Пусть лучше живет надеждой. Верно?

– Нет, – нахмурился Антон. – Он должен знать правду.

– Ему хватит того, что правду знаю я. А если он выбросится с моста? Или вскроет вены? Что ты тогда будешь делать, Дракон? Возьмешь на себя ответственность? Попробуй только открыть рот – я тебя брошу. Понял? – в последнее время относилась к нему достаточно грубо Алина, решив для себя, что Антон никуда от нее не денется. Ей нравилось играть с ним: то быть ласковой и нежной, то делать больно.

…А слова Ольги оказались пророческими – вскоре они с Антоном расстались. И за это Алина ненавидела ее еще больше.

Несколько раз они пересекались – случайно, потому что волею судьбы и сама Алина отправилась учиться в Лондон, поэтому кое-что о жизни школьной подруги Лескова знала.

А вот Арину знать об этом было необязательно.

И ему необязательно было знать, что каждая его попытка отыскать Иванову заканчивалась неудачей потому, что сама Ольга не хотела, чтобы ее нашли.

Возможно, в глубине души Арин понимал это. Однако точно это поняв, он едва не сорвался.

Ушел.

* * *

Проводив удаляющуюся фигуру Арина недоуменным взглядом, я пошла дальше, подумав, что он, сейчас непременно увидев Нинку и компанию, тотчас расскажет об этом Келле. Не видать тогда Журавлю правды о его мальчишнике…

Хотя нет, кажется, Арин был не в том состоянии, чтобы останавливаться и болтать с кем-либо – лицо и походка у него были такими, как будто бы что-то случилось.

Надеюсь, у него все хорошо.

Я без приключений добралась до ворот, открыла их, и мы с девчонками отправились к гремящему музыкой коттеджу. Людей в нем было немерено, и на нас даже не обращали внимания. Я крепко держала восторженную сестру за руку и строго-настрого запретила ей пить.

– Ты как безумная мамочка, – негодовала Нелли, но я была непреклонна.

Видя, сколько тут алкоголя и девушек с весьма свободными нравами, Нинка ощетинилась.

– Я сейчас его найду и убью, – говорила она, зорким взглядом окидывая комнату за комнатой, каждая из которых была оформлена в индустриальном стиле: нарочито небрежном, грубоватом даже, но интересном. Видимо, в голове у нее отбойным молоточком стучала ревность. И я подумала, что, если Нина и правда, застанет Келлу хотя бы просто флиртующим с какой-нибудь девушкой, ему не жить.

Келлы, однако, нигде не было, и подруга вдруг заподозрила его в том, что он уединился с кем-то наверху. От этого предположения у нее едва не повалил пар из ушей, а лицо стало откровенно злым.

– Успокойся, Нин, – тронула я ее за руку.

– Как я могу успокоиться, если это животное мне изменяет? – прорычала Нина, представляя собой разительный контраст: с виду милая, забавном платьице, с двумя прелестными хвостиками, а глаза – злые, и с губ срываются грозные и неприличные слова.

Наверх подняться мы не успели – среди толпы гостей нас заметил Рэн, в майке навыпуск, бриджах и с бейсболкой на голове, надетой козырьком назад. Он, узрев нашу компанию, оставил парней и девушек, с которыми смеялся, и подошел к нам, явно удивленный, но веселый.

– Хай! Что за цветник к нам пожаловал! – распахнул он руки для объятий и попытался обнять всех разом. Это ему почти удалось.

– Рассадник роз, – усмехнулась Кира, которая ничуть не терялась в присутствии музыканта. – Какую выдернешь?

– А давай тебя, – расхохотался Рэн. Он был беззаботен и, кажется, в его крови кипели азарт и желание веселиться до упаду. Рэн даже не мог стоять спокойно на одном месте и пританцовывал в такт мощной музыке, бьющей по легким. – Я люблю дикие цветы!

– Попытайся, – ухмыльнулась Кира. Если она и была цветком, то явно кактусом.

– У онни есть парень, – заявила храбро Нелька, всей душой болеющая за Эдгара, и Рэн умилился:

– Какая милашка! Вы кого с собой притащили? Что за ромашечка? – щелкнул он Нелли по носу, и та потрясенно замерла, глядя на Рэна, как на божество. Еще бы – музыкант из любимой группы!

– Это моя сестра, и она школьница, – предостерегающе сказала я, и музыкант только руки поднял кверху.

– Ок, понял, не трогаю, – заявил он. – Девчонки, что вы хотите? Давайте, расслабьтесь с нами. Выпьем, потанцуем, поку… Кхм, – замолчал он, увидев кого-то за нашими спинами.

– Покушаем? – невинно осведомилась Нелли. Нинка закатила глаза, а Кира расхохоталась. Мне оставалось только возмущенно посмотреть на Рэна, которому тоже стало смешно.

– Точно, покушаем, – закивал он головой. – У нас есть пицца и суши. И море пива.

– Детям нельзя пить, – заметил еще один мужской голос, и из толпы появился Фил. Как и брат, он был одет в точно такие же бриджи, только футболки на нем не было, а на его шее красовался след от помады, и глаза были такими мечтательными, будто бы еще минуту назад его целовали прекрасные феи. Я оглянулась: феи в количестве трех штук выглядывали из-за арки, явно желая, чтобы их Филипп вернулся на место. Одежды на них был минимум. А одна из фей и вовсе была закутана в одну лишь простыню – как древнегреческая богиня. Глаза у меня округлились.

– Божечки, – нечленораздельно произнесла Нелька, огромными глазами глядя на Фила. Рассматривая каждую татуировку. Поедая глазами.

– Зачем сюда привели ребенка? – с недоумением спросил тот.

– Это ее сестра, – ткнул в меня пальцем Рэн.

– Катя-Катя, – покачала головой музыкант. В голосе его был легкий укор. – Детям тут не место.

Еще бы!

– А можно ваш автограф? – проговорила Нелли. Руки ее потянулись к Филу, как лапы голодного вампира к добыче. Ну, или как у зомби к жертве.

– Можно, – улыбнулся ей Фил. – Как тебя зовут, милое создание?

Милое создание едва не лопнуло от радости.

Наблюдать за ней было забавно.

– Нелли… – ответила сестра, пожирая парня глазами.

– А меня Филипп, – смахнул он со лба коричневую прядь непослушных волос, среди которых затерялась пара фиолетовых.

– Знаю, – едва ли не со слезами на глазах проговорила Нелька.

Фил отвел стесняющуюся Нелли в сторонку, расписавшись в блокнотике с героями аниме-сериала, и даже сделал пару селфи с ней. А Нелли, кажется, даже не понимала, что происходит, и улыбка у нее была слишком широкая, чтобы казаться натуральной.

– Все в порядке? – спрашивал ее Фил, а Нелли смотрела на него безумными глазами и кивала.

– Может быть, шоколад? Или ты фрукты больше любишь?

«Я все люблю! А тебя больше всего!» – говорил ее голодный взгляд, но сестра лишь смущенно пожала плечами.

– Так как вы сюда попали? – параллельно этому допытывался Рэн.

– Я любимого ищу, – пропела в это время Нинка, оглядываясь – ей нравилось в этом доме, и ее пленяла обстановка беспечности и драйва, и хотелось самой остаться здесь, танцевать до боли в мышцах, пить мартини, познакомиться с очередным красавчиком и всю ночь вертеть перед ним хвостом, чтобы утром с триумфальной улыбкой бросить.

– Не там ищешь, – усмехнулся Рэн. – Он уже давно домой уехал.

– А? – разинула подруга пасть – по-другому я и сказать не могла.

– Отсыпаться, – пояснил музыкант. – Сказал, завтра свадьба, он не может выглядеть как чмо.

Мне оставалось только смеяться.

Видимо, как чмо будет выглядеть кто-то другой.

– Понятно, – только и сказала подруга. – Тогда вместо него буду веселиться я. Рэну эта перспектива, кажется, не особо понравилась.

– Я тебе пить не дам, – заявил он, явно понимая, что потом может огрести от друга. – И не тусуйся с парнями, мне не нужно, чтобы потом Келлыч нам дом разнес.

– А что, он ревнует? – милым голосочком спросила Ниночка.

– Да он на тебе повернут, – усмехнулся Рэн, выдавая друга с потрохами.

– А где Антон? – спросила я. – Тоже уехал?

– Кей спит наверху, – тотчас обрадовал меня Рэн. Он объяснил мне, в какой Тропинин находится комнате, и я, взяв с Киры обещание, что она будет следить за Нелли, поспешила на второй этаж к Антону. Хотелось сделать ему сюрприз – залезть в кровать к спящему и обнять, разбудить поцелуем.

На втором этаже было куда тише, чем на первом. И народа почти не было. Я встретила лишь какую-то страстную парочку, которая завалилась в одну из комнат, а на самой лестнице столкнулась с темноволосой девушкой, в спешке покидающей дом. Лицо у нее было расстроенным.

На лестнице были крупные осколки – видимо, упала ваза. Сделав пометку потом убрать осколки, если их не уберет кто-нибудь другой, я пошла дальше.

А около двери, ведущей в комнату, в которой находился Антон, меня ждал неприятный сюрприз в лице Алины Лесковой, которая сидела прямо на полу, привалившись к стене. Рядом с ней стояли туфли на высоком каблуке. Сама она была в одном лишь платье – непозволительно коротком, с открытой спиной, которую закрывали распущенные черные волосы. Мнезахотелось выдернуть их все разом.

Вместе с кожей. И что эта тварь здесь делает?

Она подняла лицо, обрамленное черными блестящими волосами, и усмехнулась.

– Мышка, а вот и ты. Как дела?

– Что ты здесь делаешь? – потрясенно спросила я.

– Сижу, – пожала плечами Лескова.

– Где Антон? – мой голос был резок, а в груди зародилось нехорошее чувство. А что, если…

Даже думать об этом не хотелось, и я, как могла, отгоняла эту мысль прочь от себя.

Антон бы не поступил со мной так. Нет. Нет.

– Спит, – сказала Лескова и потянулась как ни в чем не бывало. Движения ее были грациозны. – У нас были жаркие несколько часов.

– Что? – прошептала я, не веря ее лживым словам.

– Честно сказать, Дракон меня утомил – кажется, у него давно не было женщины. Было горячо. Ты ведь знаешь, Катенька, первые чувства мужчин – они ведь навсегда. Потом, конечно, Дракон одумался – или сделал вид. И выставил меня прочь, велел забыть. Но, черт возьми, я так по нему скучала. Тебе нравится, как он целуется? Я пьянею от его губ. А ты?

И она улыбнулась мне – так, словно победила.

– Ложь, – сказала я дрожащим голосом.

– Нет, Катенька, это правда, которую ты должна принять. Сколько раз я говорила тебе об иллюзиях. Твои иллюзии растаяли. Стали дымом. Твоим прахом.

Не выдержав и перестав себя контролировать, я пнула ее туфли, и они упали.

Алина резко вскочила. И подошла ко мне вплотную – так, будто готова была обнять. Наши взгляды встретились.

– Мышка, ты все еще не поняла? – проговорила она ласково, глядя на меня со странной смесью умиления и ненависти. – Он – мой. А я – его. Всегда. Каждую минуту. Каждый удар сердца. Ты все еще не поняла, – повторила она.

Я хотела уничтожить ее. Стереть в порошок. Сделать тенью самой себя.

Таких, как она, не должно существовать.

Ее слов не должно существовать.

Ее не должно существовать.

– Это, кажется, ты все еще не поняла, – хрипло прошептала я, чувствуя, как меня накрывает тоннами багряного света ярости, слепящего глаза. – Это ты не поняла, Алина: Антон не игрушка. Он не твой. Он не мой. Он принадлежит сам себе. И вправе сам выбирать, с кем быть. Ты знаешь, кого он выбрал. Он – со мной. И ты не сможешь заставить его быть с тобой.

Пульс частил, дыхание срывалось, как после долгого поцелуя, но в голове были лишь черные гнетущие мысли-тени. Они росли, вились как злые духи, кричали что-то, заставляя сердце сжиматься. Мучили. Разрывали сердце когтями. Почти касались души ядовитыми огненными языками.

– Ты сама в это веришь? – спросила Алина, и на лице ее появилась какая-то ненормальная улыбка. А голос постепенно понижался. – Не пытайся убедить себя в том, что Дракон полюбит такую, как ты. Катя-Катя, глупая наивная мышка, разве ты все еще не поняла? Ты была для Дракона экспериментом. Той, которая приняла его таким, какой он есть – в двух ипостасях. Возможно, он даже искренне думал, что полюбил тебя. Но принятие – этого мало, – Алина нежно провела пальцами по моим волосам и склонила голову на бок – теперь в ее черных глазах было сочувствие. – Любовь – это страсть. Это искры, звезды, северное сияние. Любовь – это я.

– Замолчи, – попросила я, понимая, что скоро просто не смогу сдержаться. Наброшусь на нее.

Но она говорила дальше, и в голове возникали непрошеные черно-белые смазанные картинки, на которых Антон, обнаженный по пояс, обхватив руками лицо Алины, самозабвенно целовал ее – так же, как недавно меня. А она обнимала его, проводила пальцами по татуировке дракона и запрокидывала голову вверх, подставляя шею для жарких поцелуев.

В горле застрял черный ком, глаза стали слезиться, хоть плакать мне и не хотелось.

Алой звездой в сердце горела жгучая ненависть.

– Я даю тебе возможность самой бросить его, – продолжала Алина, ласково гладя меня по щеке и склонившись так близко к моему лицу, будто хотела поцеловать. – Не топтать свою гордость. Не унижаться. Это слишком больно, поверь. Я даю возможность тебе первой сделать шаг назад – до того, как он сам оставит тебя. Ты будешь в выигрыше, Катя. А знаешь, почему? – она стерла с моей щеки слезу. – Потому что если ты первой бросишь его, он будет тебя помнить. Месяц, год – но будет. А если он сам уйдет от тебя, забудет мгновенно. Потому что рядом я. Потому что рядом – другие девушки. Стань первой, Катя, – голосом змея искусителя прошептала Лескова мне на ухо. – Не допусти, чтобы Антон стал твоим наркотиком. Откажись. Первой. Иначе будешь жалеть.

Ее горячий шепот обжег кожу, и я, вдруг перестав контролировать свои действия, резко оттолкнула ее от себя. Со всей силы. Вложив всю свою злость и обиду. Свой страх.

Уничтожь ее!

Алина, не думавшая, что я могу поступить так, не удержалась на ногах и упала. Сидя на полу, нелепо подогнув ноги, она рассмеялась, как будто только и ждала этого. А после вскочила и кинулась ко мне. Как дикий зверь. В последнем рывке. Кажется, она тоже не контролировала себя.

Алина была сильной, ее пальцы – цепкими, взгляд – горящим адским пламенем. Та нежность, с которой она шептала свои мерзкие мысли, исчезла, уступив место агрессии.

Лескова с размаху залепила мне хлесткую пощечину – почти отточенным движением, заставляя кожу гореть от боли. А потом еще одну – но я попыталась увернуться, и удар пришелся по носу. Тотчас вниз, к губам, поползла тонкая струйка. Драться она умела. У меня же такого опыта не было.

На какое-то мгновение я растерялась – и этого мгновения ей хватило.

Она прижала меня к стене, навалилась, держа одной рукой за горло и заставляя хватать воздух ртом. Второй – крепко вцепилась в волосы.

– Оставь его, сучка, – прошипела Алина в гневе. – Оставь нас в покое!

– Пошла ты, – только и сказала ей я, до крови цепляясь в ее руки ногтями. Впервые в жизни я хотела сделать человеку больно – так больно, чтобы он кричал.

И впервые в жизни вид крови не испугал меня. На губах появился солоноватый вкус, но мне было все равно. И все равно было, что мои ногти оставляли глубокие царапины на ее коже.

Бей ее! Не дай себя в обиду.

Я попыталась оттолкнуть Алину. Вид крови только лишь подстегнул спящую где-то внутри ярость, и я почти перестала контролировать себя. Во мне проснулось дикое желание победить, поставить ее на место, а еще лучше – на колени.

И у меня это получилось – вся та ярость, которая скопилась в мышцах, выплеснулась наружу вместе с черными тенями, обручами обхватывающими голову и давящими на виски. Алина отлетела к стене, вырвав клок моих волос – но я не почувствовала боли.

Я ничего не чувствовала, кроме всепоглощающей ненависти. И вкус крови тоже не чувствовала.

Она. Не. Должна. Прикасаться. К. Антону.

Алина выругалась. А я схватила стоящую рядом на столике вазу и молча замахнулась.

Я не знала, на кого была сейчас похожа.

На сумасшедшую?

Я просто отстаивала себя и свое право на Антона. Свою любовь.

Нас.

Я вдруг точно поняла – эта встреча должна все решить. Больше терпеть нельзя. Не я первая начала. Не я!

Я всего лишь защищаю свое.

– Тебе конец, – тихо сказала я, замахиваясь еще выше. Я почти видела картинки, как ваза разбивается о ее голову, и ее злые глаза, ее красивое лицо, тонкую шею заливает багряная кровь.

Я хотела этого, охваченная праведным гневом. И Алина, кажется, понимала это. Читала в моих глазах.

Она инстинктивно сжалась, закрыла лицо и голову руками.

Ваза с громким звоном разбилась о стену рядом с Лесковой. По полу разлетелись осколки – как лепестки белоснежного фарфорового цветка.

В это же время дверь одной из спален резко распахнулась, и на пороге появился заспанный Антон. Первую секунду он не понимал, что происходит. Только переводил потрясенный взгляд с меня на Алину, с Алины на осколки.

– Катя! – воскликнул он.

– Любовь – это выбор, – срывающимся голосом сказала я, понимая, что плачу, и не в силах была остановить слезы. – Любовь – это небо, Алина.

Злость резко прошла, схлынув и оставив усталость, и мне вдруг стало жаль нас всех – себя, Антона, ее.

Всех потерявших любовь. Оскорбленных любовью – чужой. Недовольных любовью – своей.

Забывших о небе.

Забывших о счастье.

– Что случилось? – спросил Антон, прижимая меня к себе. Он не мог понять, что произошло. Единственное – убедился, что мы обе в относительном порядке.

– Твоя девка напала на меня, – сказала Алина. – Она ненормальная. Сумасшедшая! Дракон, она….

– Замолчи! – велел Антон, на миг прикрыв глаза. – Ты с ума сошла? Какого черта ты творишь? – его голос становился все громче и громче. – Я же ясно сказал тебе – уходи.

– Как я от тебя уйду?! – закричала вдруг Алина. И сейчас вид ее был не столь воинственным, как при общении со мной. – Я люблю тебя, люблю!

– Ты любишь себя, – жестко отвечал Тропинин. – И то, что ты устроила сейчас драку с Катей – подтверждает это.

Она закрыла лицо руками, поддавшись временной женской слабости – слезам.

– Не выставляй меня чудовищем, – тихо сказал Антон, успокаивающе гладя меня по спине одной рукой, а второй пытаясь дозвониться, как позже выяснилось, до Арина.

– Что происходит? – появились вдруг в коридоре Рэн и несколько парней. Как оказалось, они хотели забрать в одной из комнат набор для покера. А наткнулись на нас.

– Женская драка? – весело осведомился кто-то из них, но Рэн обернувшись, покрутил пальцем у виска, явно имея в виду, что при Кее подобные вещи говорить не стоит.

– Это вы нам тут вазы бьете? – попытался разрядить атмосферу Рэн.

Вместо ответа Кей кивнул на Алину, а потом – в сторону, явно имея в виду, чтобы тот утащил Лескову. Тот, все поняв, увел ее, хоть она и пыталась сопротивляться.

В конце концов, она повернулась и сказала Антону:

– Любимый, а что бы ты выбрал? Ее, – кивнула она на меня, и во взгляде ее читалось отвращение, – или музыку, славу?

Тропинин молчал.

Рэн и Алина скрылись из вида. Парни тоже ушли. И мы остались вдвоем с Антоном.

Он пальцами вытирал кровь с моего лица, заглядывая в глаза с каким-то ужасом, явно боясь – не меня, а за меня.

– Девочка моя, – говорил он, – все хорошо?

– Хорошо… Я тебе верю, – прошептала я, глядя ему в серые глаза, – верю тебе, верю, верю.

– Я знаю, Катя, знаю.

Его губы осторожно коснулись моего лба. Самый невинный поцелуй, самый честный.

– Прости.

– Ты не виноват, Антон, – сказала я едва слышно.

– Виноват. Я до сих пор думаю – простила ли ты меня? – его голос звучал измученно. – Смог ли я доказать?..

– Смог. Простила.

Мои пальцы коснулись запястья Антона – казалось, я тотчас уловила его пульс. Я подняла его руку и поцеловала – так, как обычно делал он, ласково касаясь тонкой кожи, под которой вился синий узор вен.

– Поэтому я не поверила ей, – продолжала я, прижимая его ладонь к своей щеке. И Антон только выдохнул.

Он отвел меня в ванную комнату, где я привела себя в порядок. Драка с Лесковой особого урона не нанесла – скорее больно было не физически, а душевно. На лице, слава Богу, никаких следов не осталось.

– Она никогда от нас не отстанет? – спросила я, рассказав ему, что случилось.

Антон молчал.

– Может быть, тебе стоит поговорить с ней? Объяснить, дать понять, что вы больше не пара?

– Она не понимает слов, – с горечью сказал он. – Доводов. Объяснений. Грубости. Ничего не понимает. Ни я, ни Арин не можем донести до нее простой истины. Может быть, это получилось у тебя? – с некоторой иронией глянул на меня Антон, подавая полотенце. Кажется, то, что я едва не разбила о голову Лесковой вазу, его потрясло.

– Ты все еще меня удивляешь, детка, – словно подтверждая мои мысли, сказал он, сидя на бортике огромной ванны, широко расставив ноги.

Я рассмеялась и подошла к нему, встав вплотную и положив руки на его плечи. Он смотрел мне в глаза с легкой улыбкой, будто бы говоря: давай, смелее. То ли пытался отвлечь, то ли просто соскучился. А, может быть, то и другое. Я склонилась к нему, касаясь волосами его плеч, и поцеловала.

– Как насчет того, чтобы вместе принять ванну? – спустя несколько минут спросил он, свободной рукой включая воду.

– После свадьбы, – отвечала я устало – сейчас мне было не до этого. – В смысле, не после нашей, после Ниночкиной.

– Как скажешь, – не стал настаивать Антон, мигом поняв мое состояние. И увел на воздух – хотел, чтобы я окончательно успокоилась.

Пару часов мы с ним провели вместе – сидели на лавочке вдалеке от всех, под бесконечным ночным небом, и он грел мне озябшие в ночной прохладе руки. А его ладони, казалось, никогда не мерзли, и я все никак не могла понять, холодные они или горячие.

Я попросила его спеть мне что-нибудь, и он тихо пел – своим обволакивающим бархатным голосом. Пел песню об оригами, которая меня совершенно заворожила и успокоила. Она была совершенно не похожа на прочие его песни, и я спросила, о чем она. А Антон ответил – о тебе.

И эта ночь мне казалась волшебной, несмотря ни на что.

Уезжали из гостеприимного и шумного особняка мы все тем же составом, вчетвером. Нинка натанцевалась вдоволь, Кира и Нелли – наобщались с близнецами, и если первая восприняла этот эпизод, как классное нетривиальное времяпровождение с крутым музыкантами, то вторая даже разговаривать не могла от счастья. Младшая сестра вздыхала, охала, ахала, произносила какие-то нечленораздельные звуки и улыбалась все время, что дало мне повод заподозрить ее в некоторой степени неадекватности.

– Я это… Того… Ну… Кокорушко замерло, – более-менее внятно начала сестра разговаривать уже тогда, когда мы проехали половину пути до дома.

– Что у тебя там замерло? – спросила я.

– Сердечко! Я его люблю, онни!

– Кого? – удивилась Кира.

– Фила! – оглушительно заорала Нелли. – Я хочу быть с ним!

– Его посадят, – хмыкнула Нинка, одной рукой держа руль, как опытный дальнобойщик. – Ты же несовершеннолетняя.

– Пусть подождет меня четыре года! – в азарте воскликнула сестра, поцеловав экран телефона, на котором был запечатлен Фил.

Я и Нинка даже спорить с ней не стали – понимали, что бесполезно, а вот с Кирой они препирались до самого дома, к которому мы подъехали, обгоняя рассвет. Хотя время выспаться у нас еще было – церемония проводилась вечером.

* * *

Рэну хотелось веселья и ярких эмоций. Смеха, шуток, объятий красивой девушки. Именно для этого они с братом и устроили всю эту шумную тусовку, на которую в результате пришло столько людей. Рэну нравилась атмосфера драйва, нравились вечеринки и вообще собрания людей – на стадионе, в аэропорту, на концертах, и он чувствовал себя в такой обстановке, словно рыба в воде. Запись альбома основательно вымотала его, и хотелось расслабиться. Однако этого у него не вышло. К ним с Филом в дом каким-то образом попали Катя и Нина, подружки Кея и Келлы, и ему пришлось, как хорошему другу, сначала следить за Демоницей, на которую, естественно, тотчас положили глаз парни, а затем увозить из дома Алину – сестру Арина и по совместительству бывшую Кея, которая никак не могла забыть его. Рэн хорошо помнил эту черноволосую красотку с высокомерным лицом – она дважды приезжала в Берлин, что приводило к тому, что Кей и Арин начинали холодно общаться. А теперь Алина и вовсе подралась с хорошей девочкой Катей.

Хороших девочек Рэн ценил, и Катя нравилась ему своей простотой, мягкостью и искренностью. К тому же летом, во время игры, она показала себя молодцом. Ему такие девочки не попадались. Не то чтобы Рэн завидовал Кею – чувство зависти было крайне редким его гостем, но он был человеком азартным. И чувствовал, как в игре Кей обошел его. Нашел свою Катю. Ту, которая ценила не только его внешность, популярность и деньги, но и человеческие качества. Сначала Рэн считал, что это и есть основа любви – той, о которой пишут книги и снимают фильмы. Но как-то однажды Кей объяснил ему, что это не так. Тогда они как раз разговаривали про игру с девочками.

– Понимаешь, друг, – говорил Кей, сидя с сигаретой в руках в кресле, закинув ногу на ногу, – у тебя слишком однобокий взгляд на отношения. Ты имел негативный опыт, и игра для тебя стала местью за то, что играли с тобой. Ты изначально рассматривал девушек не как гипотетических возлюбленных, а как модели для своей вендетты. Ты уже был в более проигрышной позиции, чем я.

– Вот ты психолог, – делано восхищенно всплеснул руками Рэн. – Сейчас слезу пущу из-за твоих размышлений.

– Не иронизируй, ты же знаешь, что я прав, – затянулся Кей и медленно выпустил терпкий белый дым, наблюдая, как тот растворяется в воздухе. – Для меня это был способ найти своего человека. Для тебя – снова прожить ту ситуацию, в которую ты попал, при этом поменявшись местами с той, которая тебя предала.

– Психотерапия без границ, – ухмыльнулся Рэн. Но он знал, что Кей прав. И вдруг спросил прямо:

– То есть, ты изначально рассматривал Катю как девушку, которую можешь полюбить?

– Я каждой давал шанс, – отозвался Кей. – Ты – нет.

– Может, и так, чувак, может, и так. Но я не могу понять одного – Катя приняла тебя. И ты ее полюбил. Но если бы тебя приняла любая другая девушка, не Катя? Ты бы любил ее? – спросил Рэн дотошно.

– Ты все никак не можешь отойти от своего взгляда на отношения, – спокойно сообщил ему Кей, вновь выпуская дым. – Ее принятие стало основой для моих чувств. И для ее чувств – тоже. Еще до того, как она сделала свой выбор, я понял, что не оставлю ее. Понимаешь эту разницу? – Кей отпил из бокала – сегодня воду, ибо завтра был важный день.

– Понимаю, – кивнул Рэн. – А малышка, которая приезжала – Алина, она совсем мимо кассы?

– Мимо.

– Серьезно? Она такая плохая девочка? – с насмешкой спросил гитарист. Алина ему нравилась – была в его вкусе.

– Скорее, плохой человек.

– Так любишь свою Катеньку? – удивленно спросил Рэн. Сам он не чувствовал ничего подобного – ни к кому.

– Так люблю свою Катеньку, – отозвался лениво Кей.

На этом их разговор был закончен, и почему-то сегодня, когда Рэн вынужден был уводить Алину со второго этажа, он вспомнил это.

Плохой человек.

Да, она казалась классической стервой – красивой, яркой, самоуверенной, самовлюбленной. И упрямой. Зачем ей так нужен был Кей, Рэн не понимал. Такие, как Алина, могли заполучить почти любого мужчину. Или ей, как настоящей женщине, нужен был самый недоступный в окружении?

– Ты в порядке? – посмотрел он на Алину. Ее лицо было каменным, неподвижным, но вот в черных глазах плескались эмоции.

– В порядке, – отвечала девушка, не глядя на Рэна.

– Вы что, подрались с Катей? – поинтересовался он, пытаясь понять, пьяна она или нет. Вроде бы алкоголем от Лесковой не пахло.

– Какая тебе разница, – услышал он надменный ответ и усмехнулся.

– Думаю, сейчас тебе лучше уехать, – сказал Рэн. – Я тебя не гоню, ты сестра моего друга и все дела, но вам сейчас стоит побыть на разных территориях. Успокоиться.

– Я спокойна.

– Я вижу, – вновь позволил себе ухмыльнуться Рэн, но Алина одарила его таким взглядом, что он предпочел перевести тему:

– Арин здесь?

– Не знаю.

До друга Рэн дозвониться никак не мог.

– Ты на машине? – продолжал расспрашивать он, пытаясь понять, как выпроводить гостью и идти веселиться дальше.

– Нет.

– Поня-а-атно, – озадаченно протянул Рэн, все еще пытаясь дозвониться до Арина.

– Что случилось? – появился откуда-то Фил. На его щеке было много розовой помады. И Рэн молча коснулся щеки, давая понять брату, чтобы тот убрал ее. Близнец понял его без слов и принялся тереть кожу.

– Девочки не поделили Кея, – поделился с ним Рэн тихим голосом, чтобы Алина не слышала. – Подрались наверху.

Фил присвистнул. Впрочем, подобное его не удивило – из-за него девочки дрались часто.

– Арина не видел?

– Он уехал.

– Мне, что ли, ее вести домой? – рассердился Рэн на друга. Пришел, бросил сестру, смотался. А он все расхлебывай!

– Побудь паладином света, – обворожительно улыбнулся Фил.

– А ты им не хочешь побыть? – прищурился Рэн.

– А меня ждут девушки, – еще шире и обаятельней улыбнулся брат.

– Коз-зел. Я тоже хочу веселиться.

– От барана слышу, – тотчас нашелся Фил. – Кстати, где твои медиаторы?

– А тебе зачем? – мигом насторожился Рэн.

– Мы тут конкурс устраиваем. Кто лучше всех на гитаре играет, – пояснил спокойно Филипп.

– Если это будет моя гитара, я тебя уложу, – пообещал ему брат. Но Фил уже не слышал его – вновь растворился в толпе.

Алина пребывала в отстраненном состоянии и разрешала вести себя сначала вниз, а затем прочь из дома, к машинам, на которых приехали гости, припаркованным неподалеку от ворот. И даже сказала свой адрес. Рэн попытался дозвониться до Арина, но тот не брал трубку. И тогда он понял – ответственность за чужую сестру придется брать на себя. Что ж, ему было не привыкать.

Сам Рэн вести машину не мог – пил алкоголь, но попросил одного из непьющих приятелей побыть водителем. Они втроем загрузились в один из автомобилей и выехали прочь из поселка. Алина даже не сказала спасибо – воспринимала все, как само собой разумеющееся.

– Что он говорит про мышь? – спросила вдруг на середине пути девушка. Рэн, оторвавшись от телефона, изумленно на нее посмотрел.

– Какую мышь? – не понял он.

– Радову, – отрезала Алина. Фамилия соперницы в ее произношении звучала как грязное ругательство.

– Он – я так понимаю, Тоха? Любит ее, – отвечал Рэн. Ему было непонятно, зачем Лескова все это у него спрашивает. Наверняка же задавала эти вопросы брату.

– Спит с другими? – продолжала Алина.

– Не спит, – отозвался, усмехнувшись, парень. – Верный.

– Знаю, – с неожиданной нежностью сказала девушка. Она замолчала. Достала телефон и принялась листать новости.

Рэн, изредка странно посматривая на Лескову, тоже уставился в свой мобильник, время от времени переговариваясь с водителем. Они уже заехали в город и мчались вперед по ярко освещенному проспекту. В какой-то момент из переулка вдруг вынырнула юркая машина с явно неадекватным водителем, и их машина резко затормозила. Телефон Алины выпал из ее рук и попал под сиденье.

– Вот гады! – выругался с переднего сидения приятель Рэна. – Нажрутся и гоняют!

– И ментов, как назло, нигде нет, – посетовал Рэн и сказал нахмурившейся Алине:

– Я достану.

Ему искать упавший телефон было гораздо удобнее, чем ей.

Поиски увенчались успехом, и спустя секунд двадцать Рэн протягивал мобильный Алине. Он случайно задел одну из клавиш, и тотчас загорелся экран телефона. А парень не без удивления узнал в заставке фотографию с выступления «На краю» на одной из европейских площадок в марте. На переднем плане стоял держащий микрофон Кей, пояс которого был обмотан пиратским флагом, на заднем виднелись Арин и Филипп в сценических костюмах.

Фото, скорее всего, было сделано с первых зрительских рядов.

И Рэн вдруг понял, что Алина была на этом самом выступлении, но никто об этом не знал – ни Арин, ни Кей. Она приехала специально, чтобы увидеть Тропинина. Сфотографировала его во время выступления и поставила на заставку.

Почему-то вдруг это задело Рэна.

– Ты понимаешь, что это зависимость? – спросил зачем-то он. Алина выдернула телефон из его руки и одарила не слишком приятным взглядом. Рэн залез слишком глубоко. Узнал то, чего знать не должен был.

Не его дело.

Не его жизнь.

– Какая тебе разница? – с вызовом спросила Алина. – Расскажешь дружку? Или доложишь брату?

– Не расскажу и не доложу, – недовольно поморщился Рэн. – При чем тут это? Я просто знаю, что это такое.

– И что? – насмешливо спросила Алина.

– Это зависимость, – неожиданно серьезно сказал парень.

– Это любовь, – возразила с хищным оскалом девушка.

– Называй, как хочешь, – пожал он плечами. – Просто помни, что твоя зависимость делает плохо не только тебе, но и тем, кто рядом. Арину, – чуть помедлив, сказал Рэн, зная, как друг постоянно переживает за сестру, хоть и не подает вида. Недавно они курили и говорили об этом. Ну, как говорили? Арин вдруг сказал – так, между делом, когда они обсуждали отношения и странную темноволосую девчонку, которая сохла по нему – что не может быть счастливым до тех пор, пока несчастна его сестра. Сказал и замолчал, заставив Рэна скептически выгнуть бровь.

– Арину? – переспросила Алина и громко расхохоталась.

– Что ты несешь, малыш? Глупости. Моя зависимость и брат никак не взаимосвязаны.

– То есть ты признаешь, что у тебя зависимость от Тохи? – хитро улыбнулся Рэн.

– А я должна разговаривать с тобой об этом? – спросила со злой насмешкой черноволосая девушка. Она всем своим видом давала понять, что хочет закрыть тему. Это не то, что она готова обсуждать с каким-то незнакомым идиотом.

Ничего не говоря, Рэн вдруг высоко задрал майку.

– Хочешь соблазнить меня? – спросила насмешливо Алина. – Прости, низкорослые клоуны не в моем вкусе.

– Да и ты не вызываешь во мне желания, – хмыкнул Рэн, ничуть не обидевшись. – Просто посмотри на меня.

И он повернулся к ней спиной.

Алина опустила глаза, рассматривая поджарое тело парня. Выпирающие лопатки, прямая линия позвоночника, россыпь родинок, загорелая кожа… На спину причудливо падали косые тени, и Алине показалось, что на спине Рэна два крыла. А еще на его спине были шрамы. Один большой, пересекающий спину наискосок, на фоне темной кожи выглядевший белой уродливой полосой, и несколько поменьше, не таких заметных.

– И что это значит? – спросила Алина.

– Это последствия зависимости, – ответил Рэн – шрамы его ничуть не смущали. – Одни из. Можно по телу пару резаных ран, а можно по душе. Какие ты предпочитаешь для Арина?

Пристальный взгляд Алины обжег его, но Рэн лишь улыбнулся. Он точно знал, о чем говорит.

Зависимость всегда останется зависимостью, будь то от человека, алкоголя или наркотиков. Зависимость – дно пропасти, куда люди толкают себя сами, не видя ничего в иллюзии опьяняющей свободы, которой нет.

И безнаказанно зависимым можно быть только от неба. И от самого себя.

* * *

Почему-то Игорь думал, что стоит Филу вернуться домой из Штатов, как все пройдет. Вернется на круги своя. И это дерьмо закончится. Брат придет в норму, забудет о наркоте и тусовках со своими заграничными друзьями. Он станет таким же, каким и был: улыбчивым, веселым, разговорчивым, обидчивым, светлым, помешанным на музыке.

Однако зависимость так просто не отпускала Филиппа – она стала его постоянной спутницей, и крепко держала его за руки.

Игорь не знал, в какой ад он попадает. Они вдвоем прошли несколько кругов персонального ада. Шли то за руку, то по разным дорогам, то и вовсе теряя друг друга из виду.

Тот день, когда внезапно приехавший к брату Игорь застал его в наркотическом угаре, обоим врезался в память, как невидимый шрам в душе. Фил третий день был на «марафоне» – трое суток беспрерывно употреблял «фен». И только приезд Игоря заставил его остановиться. Он почти насильно утащил Фила на второй этаж дома, в одну из комнат, и запер в ней их обоих, никому не открывая.

Когда Филипп пришел в себя поутру – помятый, вялый, с бледным лицом и синяками под глазами, плохо соображающий и ничего не помнящий, он, увидев брата, сидящего на окне, испугался. Игорь никогда не видел, чтобы зрачки близнеца так бегали – он всегда смотрел прямо, не вызывающе, не дерзко, но прямо. Никогда не отводил взгляд. А тогда брат просто не мог посмотреть ему в глаза.

– Это какая-то ошибка, – говорил он, обхватив себя руками. Его трясло, по коже бегали мурашки, пульс усилился, и было видно, что Филу плохо и физически, и морально – наступил абстинентный синдром, «отходняк».

– Это случайно вышло, я и не думал, что так получится. Я не знал, что это, понимаешь? Понимаешь? Ты же понимаешь? – спрашивал дрожащим голосом Фил. Зрачки его были расширены, и радужка казалась не коричневой, а почти черной. Игорь смотрел в его глаза и не понимал: это глаза брата или чужого человека?

Тогда он поверил. Поверил в то, что наивный братишка по глупости, за компанию со всеми попробовал дурь. Или он просто хотел в это верить.

Осознать, что родной человек стал зависимым от этого дерьма, Игорь смог лишь позднее. А в те дни был согласен со всеми сказками, которые говорил ему брат.

– Не говори родителям, – попросил Фил умоляюще и взлохматил волосы.

– Если ты вернешься домой, не скажу.

– Мне надо доучиться этот семестр.

– Нет. Возвращаешься со мной, – был непреклонен Игорь. Оставлять брата одного он не собирался.

Филиппу пришлось вернуться – в родной город они прибыли спустя три дня. И за время долгого перелета почти не разговаривали. Игорь был зол, Фил – испуган.

Сначала он был замкнутым и раздраженным, то пребывал в полнейшей апатии, то вдруг без причины на всех срывался, приводя в изумление родителей – людей интеллигентных, мечтающих, что семейным делом, связанным с медициной, займется кто-нибудь из сыновей. Игорь ничего им не говорил – держал слово, данное брату.

А спустя несколько недель Фил вдруг стал самим собой: веселым, активным, жизнерадостным. Он был бодр, постоянно куда-то рвался, что-то хотел делать, отлично учился, почти не спал и очень мало ел, много времени проводил с гитарой. Он словно ожил. Между братьями снова начались перепалки, в их разговорах появились шутки и взаимные подколы, они проводили много времени вместе – и на учебе, и после нее, и Игорю казалось, что все нормализовалось. Близнец стал прежним. Все стало таким, каким и было.

То ли Игорь ничего не замечал, то ли просто не хотел смотреть в глаза реальности – и спустя несколько месяцев он не мог этого понять. Даже на то, что у него и родителей изредка пропадали деньги, Игорь не обращал внимания. Только когда у него вдруг исчезла банковская карта, на которую он откладывал деньги на машину, подрабатывая, чтобы самому себе доказать свою состоятельность, парень заволновался.

Карту Игорь искал тщательно, долго, думая, что, может быть, куда-то переложил, однако в его комнате ее не было. И тогда он пошел в комнату брата, подумав, может быть, карта где-то в его вещах – иногда они брали одежду друг друга.

Однако вместо карты в шкафу Фила он совершенно случайно нашел наркотики – остатки какого-то порошка, и все необходимое для инъекций: шприцы, ложки, воду…

Сначала Игорь глазам своим не поверил. Решил, что это – дурной сон. Или бутафория, которая зачем-то понадобилась брату. Однако реальность не отступала и буквально рухнула на него. В какой-то момент (резкий, как удар хлыста) он точно понял: его брат – наркоман.

Это изначально звучало как приговор.

Сам Игорь никогда не был хорошим мальчиком – он и курил, и, бывало, употреблял алкоголь, – как все парни, гулял с девчонками, довольно потребительски начав к ним относиться после неудачных отношений с Ульяной. Пробовал «травку». В школе из-за его поведения отец и мать были частыми гостями директора, зато Филипп был любимчиком всего класса и всех учителей. В университете ситуация была примерно та же: Фил хорошо учился, со всеми находил общий язык, участвовал во всякого рода самодеятельности. И не пил даже пиво, зато обожал шоколад.

Фил всегда был противоположностью Игоря, его светлой стороной: приличный, вежливый, творческий, добрый – действительно добрый. Он мог подобрать на дороге голодного котенка и пристроить его, мог финансово помочь другу, оказавшемуся в беде, поддержать в любой ситуации. Там, где Игорь, бывало, пускал в ход кулаки, Филипп все решал словами – он был убежденным противником насилия. И одно время даже был вегетарианцем – перед тем, как уехать за границу по обмену студентами.

Это не значит, что Фил был ангелом – как и у любого человека у него были недостатки. Но Игорь никак не мог понять – и его долго, очень долго мучила эта мысль – почему именно он стал зависимым от наркотиков? Почему именно его брат? Почему он, черт возьми?

Бездумно глядя на пакет со шприцами и всем прочим, Игорь сидел на кровати брата, запустив пальцы в волосы и не зная, что делать. Фила дома не было, и дозвониться до него он не мог.

До шприцов – своего самого большого детского страха – он больше не дотрагивался. Они валялись на кровати брата – безмолвное доказательство его диагноза. Его приговора.

Вечером Игорь все же собрался с духом и все рассказал родителям. Те пришли в ужас – никак не могли поверить, что их сын, их добрый и честный мальчик, который никогда даже не курил, стал употреблять наркотики. Мать плакала, не понимая, почему она, медик, не заметила перемен в поведении сына, занятая с утра до поздней ночи работой, а посуровевший отец, который, казалось, постарел сразу на десяток лет, категорично заявил – отправит его в больницу. Без вариантов. Он отлично понимал уже тогда, что самостоятельно Фил просто не выкарабкается. И он даже сказал Игорю, сидевшему за кухонным стулом, безвольно опустив руки на колени:

– Если бы это был ты, у тебя был бы шанс выбраться из этой ямы самому. А он один не справится.

И сжал Игорю плечо. Тот понял отца. Но ничего не сказал.

– Что ты говоришь! Хочешь, чтобы и Игорь тоже начал колоться?! – закричала мать, у которой началась настоящая истерика.

Ее долго пришлось успокаивать.

А потом они искали Филиппа.

Игорь обзвонил всех их общих друзей и знакомых, пытаясь понять, куда пропал близнец, не берущий трубку. Но никто ничего не знал. Лишь сокурсница Фила сказала, что видела его издалека утром в компании с какими-то незнакомыми парнями.

Поздним вечером с банковской карты Игоря сняли все деньги – ему пришло об этом сообщение. Вместе с суммой в сообщении была указана и информация о том, где именно были сняты деньги. Игорь с отцом немедленно поехали по указанному адресу. К ним присоединился и приятель отца, работающий в полиции.

Фила нашли в совершенно невменяемом состоянии в клубе неподалеку от банкомата. Он, ни на кого не обращая внимания, танцевал в компании таких же веселых парней, недавно принявших очередную дозу. Сопротивляющегося Фила отвезли домой, реквизировав у него и телефон, и деньги, и заперли в комнате Игоря – боялись, что у него в комнате могут быть где-то еще спрятаны наркотики. Позднее оказалось, что это действительно было так. Заначка у Фила была не одна.

Отец тотчас стал обзванивать знакомых в поисках хорошей наркологической клиники для сына. Мать беззвучно плакала, закрыв лицо ладонями, и слезы бежали по шее, впитываясь в ворот блузки. А сам Игорь лежал на кровати брата, глядя в темный потолок и не понимая, как в один момент все рухнуло.

Утром брат пришел в себя. Есть он отказывался – только пил холодную воду, сидел, забившись в угол, с трясущимися руками и забитым взглядом из-под длинной отросшей челки. Чувствовал Фил себя ужасно, его накрыло депрессивное состояние, у него болело сердце и ему все время казалось, что за ним кто-то наблюдает. Находящийся с ним Игорь просто молча сидел рядом, не веря, что все это происходит с его братом. Что этот человек и есть его брат. Смотреть на Филиппа было откровенно страшно, но Игорь никуда не уходил. Они провели вместе целый субботний день.

К вечеру Филу стало лучше. Он смог внятно разговаривать, его руки почти не тряслись, а взгляд прояснился. Ему было до ужаса стыдно, и он не мог смотреть в глаза ни родителям, ни брату; сидел, опустив голову и подтянув к себе коленки, и молчал. Иногда Игорю казалось, что беззвучно плакал.

– Давай, поговорим, – сказал он, подсаживаясь на кровать к Филу. Тот съежился.

– Я взял твою карту, прости, – прошептал брат, кусая и без того серые губы. – Не знаю, что на меня нашло. Когда ломка, в голове все путается. Забываешь, что воровать нельзя. Все забываешь.

Игорь положил ему на плечо руку, пытаясь дать понять, что он – с ним. Они же братья. Они же с детства вместе.

– Не о деньгах, – мягко сказал Игорь. – Расскажи, как это началось. Где? Когда?

– Когда я приехал. Спустя месяц или полтора. Это было умопомрачение, – говорил Филипп, все так же пряча глаза, – я не знаю, что на меня нашло. Все пробовали, и я попробовал, чтобы не оставаться в стороне. Никогда не думал, что попробую, но… Пойми, мне просто не хотелось быть изгоем, одиночкой. Я же привык всегда быть вместе с кем-то. Вместе с тобой. А там остался один. Не знал, как начать нормально общаться.

– А когда попробовал – понял? – спросил Игорь, начиная злиться.

– Когда попробовал, понял, что это – кайф, – вдруг поднял на брата слезящиеся глаза Филипп. И слабо улыбнулся. – Легкость, наслаждение, радость. Я написал до фига песен. Фен – лучшая приманка для вдохновения. Это было чудесно.

– Чудесно?! – вдруг прорычал Игорь и с размаху ударил брата по лицу. – Что ты несешь, придурок?! Ты должен сейчас каяться! Должен просить прощения у родителей! Должен умолять помочь тебе избавиться от этого дерьма! Какого черта ты не жалеешь?!

Он повалил брата на кровать, и тот не сопротивлялся – лишь кричал окровавленными губами Игорю в лицо, вцепившись в его плечи:

– Что вы все от меня хотите?! Меня все достало! Я хотел жить, хотел играть в рок-группе! Сочинять музыку! Мне не нужна эта ваша медицина! Меня заставили учиться там, где хотели предки!

– Заткнись! – со всей злостью встряхнул его Игорь, которого переполняла ярость. – Теперь у тебя предки виноваты?! В том, что ты стал нарком?!

– Ты тоже виноват, урод! Ты нашел себе эту девчонку, а куда должен был деться я? – не переставал кричать Филипп. – Я стал лишним! Я уехал! Я уже нашел себе группу, с которой хотел работать! А тут опять приехал ты! Все разрушил! И мне пришлось возвращаться!

– Мальчики, умоляю, – не деритесь! – вбежала в комнату мать. И только из уважения к ней Игорь оставил брата в покое.

Он нехотя отпустил Фила и ушел в свою комнату – остывать. Если его накрывала злость, то это было надолго – человеком он был злопамятным и мстительным. Не забывал обиды и оскорбления.

В тот день Игорь понял, как многого он, оказывается, не знал о родном брате. Не знал, что тот не хотел учиться в нелюбимом вузе, мечтал быть музыкантом, ревновал его к Ульяне – черт бы ее побрал! Боялся одиночества и хотел быть «как все». Испытывал сложности с вдохновением, над которым сам Игорь всегда смеялся, полагая, что во главе угла любой творческой деятельности стоит все же труд.

Филиппа увезли в хорошую клинику на лечение, однако врач сразу предупредил Демина-старшего – если у Филиппа нет особого желания, то он не вылечится. Все зависит только от него самого. И его прогнозы оправдались. Начался ад. Фил лечился в клинике, отправлялся домой, возвращался в прежнюю компанию, и все начиналось сначала.

В общей сложности в наркологической клинике он лежал четыре раза и два из них сбегал. По классике жанра из дома пропадали и деньги, и вещи, и постоянно устраивались скандалы, плакала мать, кричал отец, пряча все ценное в сейф, пытался что-то доказать Игорь, но Филиппа, казалось, было не остановить. Он ничего не слушал. И ничего ему не было нужно – кроме дозы.

– Ты не понимаешь, брат, – говорил он близнецу, и глаза его лихорадочно блестели, а руки дрожали от нетерпения.

– Так объясни мне! – орал Игорь. – Объясни! Или чтобы понять, я должен начать колоться вместе с тобой?!

На этом Фил затихал – тряс головой и говорил, что нет, Игорь не должен пробовать это дерьмо. Он должен держаться от него подальше.

– Так и ты держись!

– Я уже не могу иначе.

– Я тебе не верю.

– Это правильно, – шептал Филипп, и в его глазах мелькало что-то прежнее, человеческое. – Не верь мне. Никогда. Понял?

Игорь больше не видел в нем своего брата, он видел чудовище. Иногда Фил приходил в себя и тогда ужасался тому, что делает. В те дни он пытался выползти из своей выгребной ямы, терпел, плакал, выл – Игорь слышал все это и понимал, что сам плачет, но Филипп срывался. И так раз за разом. Месяц за месяцем.

Они как будто бежали по кругам ада, не останавливаясь и даже не сбавляя темп.

О музыке Фил забыл, о прежних друзьях и учебе – тоже. Круг его интересов сузился до того, как достать очередную дозу.

Когда его в очередной раз нашли в каком-то откровенного вида притоне и насильно привезли домой, чтобы запереть, это и случилось – то, что перевернуло жизнь им обоим.

В тот дождливый грозовой день в квартире с братом остался только Игорь – родители уехали по срочным делам клиники. И тогда Фил словно с ума сошел. Он кричал, метался по своей комнате, пытаясь сбежать из дома и утверждая, что за ним кто-то охотится. Говорил, что кто-то сидит в углу и наблюдает за ним. Игорь отлично понимал, что это галлюцинации. Но все, что он мог, стоять и успокаивать брата. Тот, впрочем, его не слышал. Он слушал лишь свои собственные страхи. Стук своей крови в ушах. Крики демона зависимости, обхватившего когтями его голову.

На какое-то время Филипп затих, а потом его начало вновь ломать.

– Помоги мне, – просил Фил Игоря срывающимся голосом. – Ты же мой брат. Дай мне денег и выпусти из квартиры. Мне нужен фен. Хотя бы одна доза. Понимаешь? Мне плохо. Черт, мне так плохо. Пожалуйста, Игорь. Я не хочу, чтобы за мной пришли.

– Я не могу, – раз за разом отвечал тот, понимая, что сам находится на эмоциональном пределе. – За тобой никто не придет. Тебе это кажется.

– У тебя же есть деньги. Есть! – говорил Филипп, тяжело дыша. – Ты знаешь код от сейфа предков, точно ведь знаешь! Скажи мне, а? Я возьму ровно на одну дозу, куплю и вернусь. Последний раз. Клянусь. Последний раз.

– Нет, – отвечал Игорь.

– Ты же не хочешь, чтобы я подох? Помоги. Они все смотрят на меня. Смотрят. Уйдут, когда получат свое.

– Здесь только мы вдвоем, – твердо говорил Игорь. – Успокойся.

– Помоги.

Но Фил получал отказ за отказом. И тогда взбесился – словно на несколько минут сошел с ума, позволив вселиться в него своему демону. Филипп схватил на кухне нож и, когда Игорь стоял к нему спиной, нанес косой удар – не колющий, а режущий, но глубокий, злой, со всего размаху. А потом еще и еще.

Игорь, не сразу поняв, что произошло, повернулся, попытался выхватить нож у брата, но получил еще один удар – уже колющий, в предплечье.

– Дай мне деньги! – кричал Фил, не понимая, что делает. – Я не хочу умирать! Не хочу!

Он толкнул близнеца, и тот упал на колени, цепляясь за стол. Рядом с ним с глухим стуком упал окровавленный нож. Филипп торопливо сорвал с него золотую цепочку и убежал, явно не понимая, что только что наделал.

Игорь не сразу потерял сознание. Он, зажимая руку, из которой фонтаном била кровь, сам вызвал себе «скорую», почему-то не чувствуя особой боли – лишь горячее жжение на спине и в руке, а еще – головокружение и слабость. Кое-как встал, понимая, что по спине течет что-то теплое, пропитывая насквозь футболку. Заранее открыл дверь. И упал уже в коридоре – в расползающейся луже собственной крови. Раны были не опасными, но глубокими и задели крупные сосуды.

Сознание Игорь потерял не внезапно – оно погасло постепенно. И глаза Игоря закрылись тогда, когда в квартиру вошли медики. «Скорая» успела вовремя. Парня увезли в больницу и сделали переливание крови. Раны зашили, но сразу сказали, что на спине останутся шрамы.

Когда вечером Филипп вернулся домой, видимо, осознав, что произошло, он нашел лишь засохшие лужи крови и валяющийся на полу нож – родители еще не заезжали домой, а сразу отправились к Игорю в больницу. И Фил, стоя на пороге и видя кровь брата – и на полу, и на стенах, держался за косяки дверного проема и кричал. Кричал отчаянно, как больной дикий зверь, громко, с ненавистью – к себе.

Он упал на пол, закрывая лицо руками, захлебываясь воздухом и слезами, бил себя по лицу, голове, и кричал, кричал, кричал.

Желание быть нужным и не одиноким, которое он жадно испытывал на учебе в США, желание вдохновения привели его к тому, что он хотел убить родного брата. И ради чего? Ради золотой цепочки и короткого кайфа от инъекции? Ради дня без ломки? Ради собственного самоуничтожения?

Осознание всего этого было для Фила столь остро, столь болезненно и сильно, что в его голове что-то поменялось. До этого ни пламенные уговоры отца, ни слезы матери, ни крики брата не могли заставить его измениться.

А кровь Игоря – смогла.

Филипп добровольно отправился в клинику на лечение. С полным пониманием того, что еще немного – и он перестанет быть человеком. И с мечтой стать тем, кем он был. Вернуться к прежней жизни.

Произошедшее настолько потрясло его, настолько перевернуло, вытрясло душу, что парень дал себе обещание – или вылечиться, или убить самого себя. Кроме того, он заявил, что понесет всю ответственность за содеянное, однако когда к Игорю пришли из полиции, он заявил, что раны ему нанес позвонивший в дверь незнакомый человек. Да и отец братьев Деминых прекрасно понимал, что уголовное наказание, пусть даже условное, на пользу Филиппу не пойдет и, подключив связи, замял дело.

С Игорем Фил встретился только через месяц – тот, уже придя в норму, приехал к нему в клинику, и когда они остались вдвоем, Филипп, еще больше похудевший, бледный, с выцветшими глазами и впалыми скулами, сказал всего одно слово:

– Прости.

И плакал. Плакал много, как девчонка, но не навзрыд, а тихо, дрожа всем телом – исхудавшим, слабым. Глядя на него, Игорь тоже хотел плакать – кричать на всю больницу, но он держался, сидел спокойно, положив брату руку на спину, и говорил, что все будет хорошо. Даже пытался шутить – как раньше.

– Я в тебя верю, – сказал на прощание Игорь. – Хватит пускать сопли, как девчонка. Будь мужиком, тряпка. Соберись.

– Сам тряпка, – отозвался Филипп.

Перед тем как Игорь ушел, они обнялись – впервые за много-много лет.

От своей зависимости Фил избавился – для этого потребовалось много времени и усилий, и перед его глазами долго еще стояла картина прихожей, забрызганной кровью брата. Наверное, только это его и держало первое время.

Все свои старые связи он обрубил на корню, резко прекратив общаться с прежними приятелями. С позволения родителей бросил учебу и всерьез занялся музыкой. Психотерапевт, с которым и он, и его семья встречались каждую неделю, это поддержал, сказав, что музыка может стать для Филиппа лучшим лекарством, смыслом жизни. И музыка действительно стала для него мощным стимулом, новым наркотиком – безопасным и поощряемым. Он мог целыми сутками сидеть с гитарой, не замечая ничего вокруг, и постепенно заразил этим и Игоря – у него, как и у брата, был отличный слух и хороший голос, да и сам он неплохо играл на гитаре. До брата, конечно, не дотягивал, но старался и даже получал удовольствие.

Фил мечтал создать свою команду и играть ту музыку, которая жила в его сердце. И они с Игорем даже попробовали себя в нескольких местных группах. Правда, ничего не получалось: в первой они спустя месяц поругались с вокалистом, во второй уровень музыкантов был совсем никаким, и они никак не могли сыграться, в третьей не сошлись вкусами и стилем исполнения, а в четвертой, весьма талантливой и перспективной, Демины пробыли не больше недели – Игорь с ужасом понял, что парни не прочь наглотаться «колес» или вдохнуть «треки».

На пятой, два года спустя выздоровления Фила, им повезло – они встретили Кея и Арина, которые как раз собирали группу. То, как играл Фил, безумно понравилось парням, и близнецы оказались в «На краю». Игорь прекрасно понимал, что его всерьез не рассматривают и что для Кея он – прицеп Фила. Однако сдаваться Игорь не собирался – тренировался столько, до мозолей на пальцах, что однажды даже вечно всем недовольный Кей похвалил его. И сказал, как будто бы между делом:

– Возьми псевдоним, твое имя меня раздражает.

– Ты меня тоже раздражаешь, – отвечал Игорь тогда. – Я же не прошу заменить солиста, чувак.

Но псевдоним взял, использовав японское имя Рэн, которое переводилось как «лотос». Почему именно его, он и сам не знал – это было сиюминутное желание человека, который любил аниме и японский язык, однако, как ни странно, прозвище прижилось.

Потом от них ушел барабанщик, они нашли Келлу и стали теми, кем стали.

Каждый из них стоял на краю. И у каждого был свой край. Каждый боролся со своими демонами и каждый нашел способ, как их победить.

С тех пор Фил забыл о наркотиках, не вспоминал об этом периоде своей жизни, считая постыдным и грязным, и не хотел, чтобы когда-либо эта информация всплыла на всеобщее обозрение.

Но Игорь не забывал. Он отлично помнил, что такое зависимость. И знал – быть зависимым ни от чего не хочет: ни от веществ, ни от алкоголя, ни от человека.

Он хотел лететь вверх, сорвавшись с края, а не падать вниз, в самую бездну.

* * *

– Ты думаешь, что это должно меня впечатлить? – с отвращением спросила Алина, и Рэн сам себя отругал за сиюминутную вспышку желания доказать этой девушке ее неправоту.

– Я ничего не думаю, – отвечал он, опуская майку и скрывая шрамы. – Я знаю: у нас одна жизнь. И тратить ее не на себя, а на какую-то зависимость – глупо, по меньшей мере. Даже если эта зависимость зовется Кей.

Он недоуменно пожал плечами. Рэн любил жизнь и хотел прожить ее ярко и счастливо.

– У тебя эмоциональная тупость, – хмыкнув, сказала Алина. Для нее ее чувства были всем. Частью ее самой. И Дракон был ее частью. До сих пор.

– Аффективное уплощение, – весело отозвался Рэн, поднимая кверху указательный палец и поправляя несуществующие очки. – Это не я такой умный, это Кей рассказывал. Он же у нас знатный психолог. И нет, это не ко мне. Просто я здоров, а ты… – И он замолчал, видя, как у Алины меняется лицо – печать злости исказила красивые породистые черты.

– Зависима, – развел он руками.

– Останови машину, – сказала девушка резко.

– Почему ты так реагируешь? – удивился Рэн, который искренне хотел помочь.

– Машину. Останови, – потребовала Алина вновь. И парень за рулем, с удивлением прислушивающийся к их разговору, подчинился.

– Я тебя держать не буду, – развел руками Рэн. – Хочешь – иди.

– Запомни, мальчик, – сказала Алина перед тем, как выйти из автомобиля на пустую, ярко освещенную дорогу, – никто не имеет права читать мне нотации. А такой, как ты, – тем более.

– Какой – такой? – весело спросил Рэн. Его почему-то все это забавляло.

– Второсортный, – прошептала ему на ухо Алина, щекоча дыханием и обдавая горьковатым ароматом дорогих духов.

– Зачем они тебе? – спросила Алина напоследок, прежде чем открыть дверь и уйти, и Рэн отлично понял ее.

– Чтобы помнить, – ответил он.

– Чтобы помнить, нужна память, а не шрамы, – сказала Лескова уверенно. – И громкие слова не нужны. Кей – моя любовь. Моя цель. А для такой бездарности, как ты, которая меняет девок, как я – туфли, я даже пояснять не стану, что значит любить.

Рэн вдруг подумал, что она ведет себя точно так же, как Фил, который поначалу отрицал, что наркоман, и говорил, что в любой момент может бросить.

Черноволосая девушка вышла из машины, громко хлопнув дверью, и пошла прочь, стуча каблуками. Спина ее была гордо расправлена, на лице застыло безразличное выражение.

– Горячая штучка, – проводил ее взглядом водитель.

– Обжечься можно, – хмыкнул Рэн, подумав, что Арин ему навешает за то, что он отпустил его сестричку посреди ночи. А что он мог поделать? Удержать ее силой.

Ненормальная.

А его шрамы стали частью его памяти.

* * *

Следующий день был суматошным. Я ничего не успевала и ужасно нервничала. И хотя свадьба Ниночки и Келлы несколько отличалась от других свадеб, на которых я была, не включала в себя поездку в ЗАГС, выкуп или традиционное катание по городу кортежем, но дел все равно было ужасно много.

Когда утром, поспав несколько часов, я пошла мыть голову, выяснилось, что отключили горячую воду, мне пришлось нагревать себе холодную, и все это заняло много времени.

На свадьбу лучшей подруги я должна была надеть то самое платье, которое она мне подарила: коктейльное атласное, цвета румян, с элегантно задрапированной юбкой в стиле шестидесятых и с декольте, украшенным прозрачным кружевом. Я долго искала туфли, которые кто-то явно из добрых побуждений переложил в дальний угол шкафа.

Когда я уже вышла из подъезда, выяснила, что забыла опознавательный знак подружки невесты – изысканный браслет из нежнейших пионов и бледно-розовых лент. Пришлось возвращаться.

К часу дня, запыхавшись, я, наконец, прибежала к Журавлям. Дома у них была шумная предпраздничная суматоха.

Орал по телефону дядя Витя, ругались Ирка и Сережа, пыталась воззвать всех к порядку бегающая туда-сюда Софья Павловна, мяукал кот – думаю, из вредности, и фоном играла в одной из комнат музыка прошлого десятилетия. Телефоны – и домашний, и мобильные – то и дело разрывались: о том, что Нина Журавль выходит замуж, знало, казалось, полгорода.

Сама Нинка, благоухающая свежестью после душа, сидела в нарядной гостиной в роскошном белоснежном халате с диковинной вышивкой и позировала оператору и фотографу, которые должны были провести с невестой весь день. Они же без устали снимали то висевшее тут же свадебное платье – легкое, красивое, сшитое Алексеем и его командой, то туфли, то иные аксессуары и даже попытались заснять Кота. Оператор сказал, что это будет красивый кадр: котик невесты сидит около букета или у подушечки с кольцами. И они вместе с фотографом попытались напялить на животное бабочку, за что едва не поплатились. Кот решил, что подобное оскорбление смывается кровью – ну, или чем-нибудь иным, оцарапал фотографа и едва не наделал в ботинок оператору. Спасло обувь лишь своевременное появление Сергея, который Кота спугнул и навлек тем самым его гнев на себя – уж с его-то ботинком домашний любимец не промахнулся.

– И что я должна делать? – поинтересовалась я у Нинки между делом.

– Развлекать меня будешь, – решила та. – Я тебе буду говорить название песен из детства, а ты будешь их включать.

– Не знала, что у подруги невесты такие функции, – улыбнулась я.

Однако спорить с ней не стала, и мы слушали старые песни, которые выучили еще в далеком-далеком детстве. Правда, слушать получалось урывками – Нина перезванивалась со свадебным распорядителем и принимала поздравления от знакомых. С милой улыбочкой она благодарила за добрые слова, а после того, как вешала трубку, бурчала:

– Задрали. «Совет да любовь», «совет да любовь». Любви не существует, а советы свои засуньте себе туда, куда лучи солнышка не заглядывают.

Через пару часов, когда с лицом Ниночки работал мастер – визажист и парикмахер в одном лице, один из лучших в городе, о чем мне подруга сообщила раз пять, под окнами вдруг раздался какой-то треск и громкий веселый голос, усиленный мегафоном:

– Нина!

Я удивленно посмотрел на окно, изящно задрапированное светлыми шторами, Нинка скривилась, а щетка мастера замерла в воздухе. Фотограф и оператор переглянулись.

– Нина! Нина, выходи! – не унимались на улице. Теперь орали хором несколько человек.

– Я его урою, – прошипела Журавль, узнав голос. Я хмыкнула в кулак.

– Это ваш жених? – удивленно спросила мастер. Ответить та не успела.

– Где это?! Что это?! – ворвался в гостиную отец невесты. Дядя Витя был крайне зол.

Он кинулся к окну, отталкивая заинтересовавшихся фотографа и оператора, и едва ли не позеленел. Впрочем, я понимала почему. Келла, стоящий внизу вместе с близнецами и еще какими-то парнями, выложил имя своей невесты. И не цветами, и даже не камешками – а пивными бутылками и банками. И даже выложил нечто, напоминающее кривое сердечко.

Глядя на всю эту красоту из-за спины дяди Вити, я улыбнулась. Келла в своем репертуаре.

– Опять! – заорал Виктор Андреевич. – Этот косомордый свинорыл опять позорит меня перед соседями! Сергей! – завопил еще громче глава семейства Журавлей.

– Что, пап? – заглянул в комнату парень.

– Немедленно тащи ведро воды. Будем охлаждать пыл Зелибобы.

– Лучше помои, папа, – вставила Ниночка, подходя к окну. Она распахнула его, схватила с блюда красное яблоко, которое нужно было для композиции фотографу, прицелилась и пульнула прямиком в толпу парней. Те с хохотом разбежались.

– Проваливайте, – прошипела Нина, хватая остальные яблоки. Но, увы, и они не достигли цели.

– А что с невестой? – шепотом поинтересовалась у меня мастер.

– Нервничает перед свадьбой, – отвечала я.

– Я таких нервных невест давно не видел, – услышал фотограф, который, кажется, находился под впечатлением. Зато оператор умудрялся все это снимать на камеру.

Словно подтверждая слова фотографа, Ниночка, забывшись, выругалась, аки сапожник, у которого сгорела мастерская. Хорошо, что дядя Витя не слышал – убежал за водой вместе с Сергеем, посчитав, что одного ведра будет маловато.

– Нина! – орал Келла дурашливым голосом. – Я тебя люблю! Ай лав ю! Соу матч! – и он развел руки в стороны, показывая, как сильно.

А после сложил руки сердечком и забегал под окном. Даже мне хотелось его пристрелить, честно слово.

– Катька, неси яйца, – распорядилась озлобленная Нинка, чувствуя себя оскорбленной.

– Не надо. У меня тяжелая артиллерия есть, девочки, – ухмыльнулся дядя Витя, таща полный мешок из-под мусора. Следом шагал Сергей с ведром воды.

– Может, не надо? – засомневался фотограф.

– Надо, – всегда был уверен в себе Нинкин папа. Он молниеносно швырнул содержимое мешка вниз, но парни успели разбежаться. Зато имя его дочери было теперь усеяно шкурками от бананов, пакетиками, мятыми бумажками, обертками и прочим мусором.

Как я держалась от смеха, ума не приложу. Зато Нинка взбеленилась так, что я думала, она сейчас вспыхнет синим пламенем.

– Убью, – проскрежетала она не своим голосом.

– Я сейчас отомщу, систер, – бодро подмигнул ей младший брат, схватил ведро, однако уже во второй раз представителей семейства Журавлей ждала неудача: Сергей был то ли косоруким, то ли слегка косоглазым, но он, споткнувшись о провода оператора, едва не облил Нинку – она вовремя отскочила в сторону. И пока подруга ругалась с братом, обещая его придушить прямо тут, Келла и компания убрались восвояси.

Дальше было куда спокойнее, и все, кажется, шло по плану. Нинку привели, наконец, в порядок, и визажист занялась ее мамой, сестрой и мной.

К половине пятого вечера к дому подъехал заказанный мощный лимузин «Хаммер» с блестящими черными боками, из которого с воистину аристократическим достоинством вышел Ефим Александрович, выглядящий не как рок-музыкант, а как бравый офицер в костюме-тройке темно-грифельного цвета с удлиненным приталенным пиджаком, светлой рубашкой, шелковым жилетом и в тон ему подобранным галстуком. Волосы его были зачесаны назад, открывая высокий благородный лоб, и смотрелся жених эффектно и незнакомо.

– Милая, – улыбнулся Ефим Ниночке и подал руку. – Ты такая красивая.

– Спасибо, дорогой, – с достоинством кивнула девушка.

Выглядела она, и правда, прелестно в облегающем платье цвета айвори с изумительной вышивкой, украшающей лиф и линию бедер. Мягкие ниспадающие волны юбки и шлейф подчеркивали нежность невесты. А двухслойная фата с вуалью добавляли этакой изысканности, присущей романтическим особам.

Парочка выглядела аристократично, друг другу под стать, но не строго, а с нотками небрежности, которые могут позволить себе истинные дворяне.

– Ты тоже выглядишь хорошо, – продолжила Нина. – Я тебя убью, – одними губами прошептала она тому, кто сегодня должен был стать ее мужем уже во второй с половиной раз. Однако при всех убивать его не стала. Наверное, задумала месть.

Невеста, жених, а также их друзья, среди которых были я и Антон, погрузились в черный «Хаммер», и тот неспешно тронулся в путь. Следом отправилась машина с Нинкиными родственниками.

По дороге мы пили шампанское, смеялись, поздравляли молодоженов, которые притворялись любящими, и мне оставалось, обнимая Антона, с умилением смотреть на подругу.

Пусть она найдет свое счастье.

– Хочешь так же? – шепнул Антон, на коленях у которого я сидела.

– Хочу на море, – ответила я ему. – Ты, я и море – здорово же, правда? Шум волн, солнце, соленый ветер.

– Тогда там будем только ты и я, – ответил он, смотря мне в глаза.

– Потому что море – это ты? – я не могла не улыбнуться.

– Потому что море – это ты, – эхом откликнулся Антон и сказал, осторожно касаясь волос, которые волнами рассыпались у меня по плечам:

– Твоя обычная прическа мне нравится больше.

– Вечно все испортишь! – сощурилась я.

– Я просто привык говорить правду. И браслет мне тоже не нравится. Но в этом платье ты хороша.

Это меня почему-то рассмешило, и я поцеловала Антона, чувствуя на его губах слабый привкус шампанского.

Вскоре мы приехали на место регистрации.

Она проводилась на крыше самого большого в городе отеля со звучным названием и чудесным видом на простирающиеся внизу улицы. Там нас ждали заранее расставленные белоснежные, украшенные воздушными лентами стулья, находящиеся напротив импровизированной арки из пышной цветочной композиции. Цветы на крыше были всюду: белые, розовые, персиковые, голубые, лазурные, сиреневые, песочные, малиновые – казалось, что их бесчисленное множество. Они облаком возвышались на декоративных колоннах, украшали столики с напитками и фруктами, изящно обвивались вокруг массивных перил ограждения, тянущегося вдоль периметра крыши. В воздухе витал легкий цветочный аромат. И все вокруг было так утонченно-изысканно, с налетом винтажной сказочности, что, кажется, даже Нинка осталась довольна. Мне тоже здесь, на высоте, в окружении цветов, безумно нравилось. Проходя к своему месту, я кончиками пальцев осторожно коснулась мягких лепестков на перилах и улыбнулась. На душе отчего-то было светло и радостно.

– Мама, мама, как красиво! – услышала я детский восхищенный голос – какая-то девочка лет шести с огромным бантом на голове с восторгом смотрела на цветы. Рядом с ней стояли девушка в голубом платье в пол и высокий мужественный молодой мужчина, довольно похожий на Келлу, только коротко стриженный и без дерзости в глазах.

Один из старших братьев Келлы со своей супругой и дочерью.

– Тетя Варя уже приехала? – спросил он у жены, явно веселясь. – Ей плохо станет, когда она все это увидит.

– Насчет тети Вари не знаю, но тетя Наташа уже в состоянии, близком к обморочному, – хихикнула его супруга. Я проследила за ее взглядом и узрела плотную женщину с поджатыми губами, которая прищуренным взглядом окидывала крышу и гостей. – Алина! – воскликнула девушка, видя, что девочка тянется к цветам на столике, пытаясь оторвать один из них. – Нельзя! Пусть цветочки будут вместе – так же красиво, правда?

– Красиво, – со вздохом согласилась девочка, убрав руки. – А где дядя Ефим?

– Скоро появится, – пояснила ей мать, – со своей невестой.

– Я красивее, чем его невеста, – заупрямилась малышка, которая явно ревновала.

– Самая красивая, – подтвердил ее отец.

– Пусть он меня больше любит, чем ее!

– Конечно, больше, Алиночка, – рассмеялась мать.

Мы с Антоном сели на свои стулья, стоящие в первом ряду неподалеку от края крыши, и, пока шли приготовления, я с упоением смотрела вниз, на далекие улицы, испещренные дорогами.

– Тебе нравится высота? – тихо спросил Антон.

– Нравится. Я немного ее боюсь, – призналась я и прошептала ему на ухо: – Потому что мне кажется, что высота зовет меня.

– И ты не знаешь, когда прыгнешь, – продолжил мою мысль Антон. – Боишься перестать контролировать себя.

– Да, – согласилась я, поправляя браслет на руке, – наверное, так.

– Не бойся этого, выпусти ее, – сказал Антон, почему-то глядя в небо, сегодня прозрачно-голубое, с редкими дымчатыми облаками – настоящее апрельское звенящее небо.

– Кого? – не поняла я.

– Другую Катю. Ту, которая умеет крушить все вокруг. Которая ничего не боится. И умеет защищать свое, – Антон расправил складку на моем платье.

Да, я такая. Я могу!

– Если я ее выпущу, тебе будет плохо, – уголками губ улыбнулась я.

– Мне будет хорошо, – возразил он. – Я люблю тебя разной.

На этом нам пришлось замолчать – началась церемония. Все внимание устремилось к арке, около которой появились сначала жених, а потом и невеста – ее, как и полагается, привел приосанившийся дядя Витя, облаченный во все черное. Он с горделивой ухмылкой поглядывал по сторонам и изредка встречался взглядами с высоким широкоплечим мужчиной, по всей видимости, отцом Келлы. Кажется, друг друга они недолюбливали.

Церемония длилась недолго и прошла без эксцессов. Подружки невесты, которых Журавль выбирала по принципу: «Бесит не так сильно», завистливо подглядывали на молодоженов, друзья жениха – насмешливо, родственники – оценивающе, а родители – с трогательным умилением. Даже отец Келлы успокоился и смотрел на сына с улыбкой, а своей супруге, глаза которой увлажнились от слез, подал платок. А вот в семье Журавлей было наоборот – Софья Павловна держалась, с теплой улыбкой глядя на дочь, а Виктор Андреевич то и дело смахивал скупую мужскую слезу. Правда, когда Келла откинул вуаль, чтобы поцеловать Нину, дядя Витя состроил такую кислую мину, будто бы ему внезапно стало плохо. Мне показалось, что в играющей живой музыке я явственно услышала нечто похожее на «Зелибоба».

Однако поцелуй молодых вышел почти невинным и в чем-то даже трогательным.

После начались поздравления: я крепко обняла Нину, пожелав ей всего самого лучшего в браке, за что она незаметно ущипнула меня в бок, и сказала Келле, так, чтобы подруга не слышала:

– Спасибо, что сделал ее счастливой.

Келла улыбнулся и подмигнул мне.

Кезона, сколько я не оглядывалась по сторонам, мне увидеть не удалось. Хотя какое-то время мне казалось, что старичок на третьем ряду, на чью грудь падала шикарная борода, – это и есть он. Однако выяснилось, что это – двоюродный дед Келлы. Зато среди родственников Нинки я заметила саму Эльзу Власовну, элегантную и самодовольную, в сиреневом элегантном костюме, перчатках, шляпке и с огромным колье на шее. Она так иронично смотрела на молодоженов, что мне захотелось улыбаться. Кажется, старушка знала, что делает, но вот зачем она так играет с жизнями Нинки и Келлы, я представляла весьма смутно. Разве что хочет воссоединить их сердца.

– Какой, говоришь, стиль у свадьбы? – услышала я ее высокий голос уже после регистрации, когда мы спускались вниз. И одна из родственниц отвечала:

– Эклектик, тетя Эльза.

– А я думала, убогость, – фыркнула пожилая женщина. – Не свадьба, а торжество безвкусицы. Милочка, а что это у вас в ушах, – обратилась она к одной из племянниц, которая крутилась вокруг нее, пытаясь задобрить.

– Серьги с бриллиантами, – отвечала та.

– О! А мне показалось, что ты вставила в свои уши ручки от помойного ведра. Кстати, а что это за криминальный элемент? – покосилась Эльза Власовна на Папу, прибывшего с охраной и смотревшего на церемонию весьма сурово.

– Не знаю, тетя…

– Это не ново.

– Но спрошу у Ниночки! – пообещала родственница. Та, не будь дуррой, сказала, что это – родственник Келлы, а не ее знакомый, которого Нина пригласила на свадьбу в корыстных целях – знала, что Папа сделает ей отличный подарок.

Единственное, что меня насторожило на выездной церемонии – так это присутствие Матвея, который сидел рядом с Ниночкиным крестным. Он, однако, был совершенно хладнокровен, хлопал вместе со всеми молодоженам и смотрел спокойно, но как-то уж слишком пристально. Мы встретились взглядами, и он мне холодно улыбнулся. Я вернула улыбку и отвернулась.

– Кто это? – тотчас встрял Антон.

– Давний поклонник, – хихикнула я, подначивая его. Но, видя, как у него вытягивается лицо, сообщила:

– Не мой, успокойся. Ниночкин.

И Тропинин тотчас потерял к Матвею всякий интерес.

После церемонии гости и новобрачные поехали на банкет. Поскольку на улице еще было прохладно, решено было, что торжество пройдет не на улице, а в лофт-студии неподалеку.

Это оказалось стилизованное под промышленный архитектурный стиль огромное помещение с кирпичной кладкой, высоким потолком, широкими окнами и с изысканным хрустально-цветочным дизайном. Потолок походил на небо, на котором горели сотни звезд. Стены были гармонично украшены совершенно невообразимыми цветочными композициями – так, что казалось, будто бы мы попали в волшебный сад со свисающими ветвями, на которых распускались дивные цветы. Ленты, декоративные ширмы, причудливые клетки для птиц, зеркала в массивных рамах, старинные светильники, светящиеся буквы и драпировки – все это создавало иллюзию того, что гости с волшебной крыши попали в дивный сад, в котором прятались бары: обычный коктейльный, кэнди-бар со сладостями, смузи-бар, кофейный. А также пирамиды из бокалов шампанского, фотобудка, лаунж-зона, площадка для танцев, небольшая сцена.

Казалось, все было подобрано идеально – никакого надоевшего гламура или безвкусия роскоши; девизом свадьбы были оригинальность и аутентичность. Нина добилась того, чего хотела – ее свадьбы была стильной и запоминающейся.

Гостей было множество – человек триста, не меньше. Но распорядители свадьбы ловко рассадили их за столики: круглые и похожие на кружевные зонтики, на каждом из которых заранее стояли таблички. И единственный, наверное, из всех трехсот гостей, кому происходящее казалось уродством, был Томас. Я сидела за одним столиком с ним и со всей семьей (Антон, к сожалению, находился неподалеку, за столиком с музыкантами из НК), и видела, с каким выражением лица папа оглядывает убранство зала.

– Что, – ехидно спросил Алексей, которому, в отличие от него, нравилось все, – убожество, да?

– Безвкусие, – покачал головой Томас. – Форма не должна брать главенство над содержанием.

– Вечно ты ноешь, – отмахнулся дядя. – Видел, какое я Ниночке платье сшил? Истинная королева!

– Такие девушки, как наша Ниночка, будут хороши даже в лохмотьях, – отвечал Томас. И Алексей тотчас разозлился.

– Ты имеешь в виду, что я сделал плохое платье? – поинтересовался он ядовито.

– Я имею в виду, что, если танцор хорош, ему и кривой костюм не помешает, – отвечал Томас.

Мы с Кирой с трудом их успокоили, ибо началась торжественная часть.

Молодоженов долго и упорно поздравляли, не менее долго дарили подарки, среди которых выделились не только близкие родственники жениха и невесты, но и коллеги Келлы. Парни из «На краю» сложились и презентовали молодоженам дорогущую машину семейного типа, которую пригнали из салона прямо под окна здания, где проходило веселье.

Наша семья решила соригинальничать и подарила молодоженам винную стойку из красного дерева, заполненную бутылками редких и дорогих вин – настоящий антиквариат. Томас, и Алексей решили, что это будет необычно и полезно.

– Что мы еще можем подарить им? – пожимал плечам прагматичный дядя. – У Журавлей и так все есть. Нужно что-то необычное.

Папа, конечно, не удержался и подарил молодоженам картину, и дядя Витя тотчас похвастался всем, что это – Радов, известный художник, и через тридцать лет его картины будут стоить миллионы. Правда, в какой валюте, не уточнил.

Винную стойку, слава Богу, привезли не в лофт, а в квартиру молодоженов – подарок от родителей Ниночки. Дядя Витя своим презентом очень гордился и явно давал понять всем, какой он щедрый и добрый. Это, кажется, злило отца Келлы, который подарил сыну и его невесте путевку на море, куда молодожены должны были полететь на следующую ночь после свадьбы, и довольно крупную сумму денег.

А после подарков и поздравлений начались развлечения.

Сначала гостей веселила шоу-программа – естественно, тут не было традиционного тамады с не менее традиционными конкурсами, а присутствовал обаятельный ведущий, живые выступления, световое и огненное шоу, бармен-шоу и даже выступление иллюзиониста. Гости при этом перемещались по всему пространству, и создавалось впечатление, что мы гуляем по сказочному саду, встречая в его лабиринтах артистов.

В честь свадьбы друга музыканты из «На краю» тоже выступили – исполнили на сцене несколько песен – но не тех, к которым привыкли их поклонники.

Первым к микрофону вышел не Кей, а Келла, который, к моему огромному удивлению, спел для своей жены романтическую приятную песню, которая, кажется, удивила Нинку, сидящую за столиком для молодоженов, не меньше, чем меня. Келла пел, пристально глядя на невесту, под аккомпанемент Фила, который и был автором музыки и слов, и голос его был чуть хрипловатым, но задорным. А его хмурый отчего-то отец хоть и смотрел на Ефима, сдвинув брови к переносице, но, кажется, даже проникся. Дядя Витя же сверлил зятя подозрительным взглядом, явно не веря в искренность намерений того, кто посмел сегодня орать под окнами их дома и выложить имя его дочери пивными бутылками.

– Я люблю тебя, – громко и четко сказал Келла, закончив выступление и прижав кулак к левой стороне сердца. Выглядело это мило и искренне.

Нинке, наверное, чуть плохо не стало, однако она нашла в себе силы и под громовой голос ведущего вышла на сцену к жениху, где их заставили танцевать. На этот раз вел Келла, твердо держа руку Нины в своей. И у меня появилось такое чувство, что он специально тренировался заранее, дабы не облажаться. Затем им стали дружно кричать: «Горько!», и молодоженам вновь пришлось целоваться.

– Что-то Виктор не рад, – сказал Томас, заметив хмурого Ниночкиного папу, опрокинувшего (видимо, с горя) стопку горячительного напитка.

– Интересно, почему? – съязвил Леша.

– Почему? – не понял папа. Нелли рассмеялась. Под шумок она пила шампанское.

– А, – махнул рукой дядя. – Тебе не понять.

– Почему это мне не понять? – возмутился Томас.

– Просто тебе все равно, за кого твои дочери выйдут замуж, – сказала я. – А дядя Витя переживает, знаешь ли. Ему Ниночку жалко.

– Странно, – недоуменно посмотрел на него Томас. – Жалеть дочь в день собственной свадьбы – крайне глупо. Надо радоваться! Пойду-ка к Виктору, развеселю его.

Виктор Андреевич развеселился, конечно, не особо сильно, но злобно пялиться на Келлу перестал.

Музыканты «На краю», которые были объявлены как друзья жениха, исполнили несколько каверов – любимых песен родителей жениха, а в конце я чуть не поперхнулась от удивления. За барабанной установкой сидел не жених, в котором, кстати говоря, никто синеволосого безбашенного Келлу не узнавал, а какой-то из его друзей. Парни сыграли свою собственную песню, «Колыбельную», в стиле легкой рок-баллады. И некоторые пары даже вышли танцевать, решив, что песня о любви, но конец неприятно их удивил. После НК сцену заняли другие музыканты, и веселье продолжилось.

– Вы свободны, Катрина? – вдруг раздался голос рядом со мной, и на плечи легли знакомые руки. Антон подошел сзади, наклонился и поцеловал меня в щеку.

– Почему вы спрашиваете? – спросила я и с любовью посмотрела на него, закинув голову вверх.

– Хочу пригласить вас на танец, – он подал мне руку, и я вложила свои пальцы в его ладонь.

Все то время, пока мы танцевали под спокойную неторопливую музыку, мне казалось, что за мной кто-то пристально наблюдает. Но кто, я понять не могла.

Я так была увлечена Антоном и свадьбой подруги, что совсем позабыла про Кирилла. Мне было интересно, приедет ли он на торжественную часть, однако Тропинин заставил меня забыться.

Кирилл появился совершенно неожиданно – тогда, когда я вместе с Антоном, утомленная, но довольная, возвращалась к своему столику. Он неожиданно вырос перед нами и улыбался так широко и тепло, что ему было невозможно не улыбнуться в ответ. Честно сказать, я даже не сразу его узнала: Кирилл был в светлой рубашке с закатанными рукавами, брюках с подтяжками и очках в роговой оправе, а темные волосы его были прилизаны и зачесаны назад. На самого себя он походил мало. Однако я была уверена, что Антон узнал его. Что-то странное мелькнуло в его серых глазах, но я не смогла понять, что это за выражение.

– Катя! – весело сказал Кирилл. – Вот мы и встретились!

Он протянул мне руку, и мне ничего не оставалось делать, как под настороженным взглядом Тропинина пожать ее. Пальцы Кирилла были жесткими, горячими и сухими, но само пожатие – мягким и бережным.

– Да уж, надеюсь, тебе нравится у нас, – отозвалась я и повернулась к своему парню, решив, что пора их представить друг другу:

– Антон, это мой друг по переписке Кирилл, я тебе о нем говорила. Кирилл, это мой любимый человек Антон.

– Катя много о тебе говорила, – сообщил Кирилл и с дружелюбным видом протянул ладонь для нового рукопожатия – уже Антону. – Ничего, что я на «ты»?

Тот, однако, пожимать ее не стал, так и стоял спокойно, засунув руки в карманы и пристально глядя на Кирилла. Кирилл не растерялся и пожал ладонь сам себе – выглядело это весьма забавно. Только вот улыбаться мне не хотелось – Антон вел себя не слишком вежливо, и мне было не по себе от этого. Я не понимала, почему он так ведет себя, ведь он знает, что мы с Кириллом общаемся. И знает, что Кирилл – один из солистов группы, которую он слушал.

– Кажется, я не понравился твоему парню, Катя, – вздохнул Кирилл, глядя при этом не на меня, а на Антона.

– Все в порядке, – спешно проговорила я, укоризненно глянув на Тропинина. – Антон просто немного… Сложный.

– Вроде того, – подтвердил тот с одной из лучших ухмылок из арсенала Кея. Уничтожающей.

– А я простой, как валенок, – рассмеялся Кирилл. – Думаю, мы сойдемся. Противоположности притягиваются. Верно?

И он вновь смотрел на Антона.

Нашему дальнейшему разговору, однако, помешали. Музыка на время замолкла, а где-то за спинами раздался вдруг странный шум и агрессивные крики.

– Что происходит? – тихо спросила я сама у себя.

И вдруг одна из декорированных живыми цветами перегородок упала. С нее не без труда поднялся Матвей, лицо которого было разбито в кровь. Ударивший его Келла, правда, останавливаться не собирался, и вновь набросился на соперника. Бил он яростно, коротко, без киношных эффектов, но с силой, а лицо его перекосилось от злости. Они оба что-то кричали, но я не могла разобрать слов – словно специально включили громкую музыку.

Антон, увидев это, кинул мне, что сейчас вернется, и бросился в сторону дерущихся, как и еще несколько друзей жениха. Они попытались разнять Ефима и Матвея, но с первой попытки этого не получилось.

– Ты что делаешь?! – заорали синхронно два не совсем трезвых мужских голоса, принадлежащие отцам жениха и невесты: Виктор Андреевич и Александр Михайлович нашли, наконец, точку соприкосновения – выяснили, что оба служили в одной части, и этот факт на время их примирил.

– Ефим! Прекратить! Отставить! – гаркнул Александр Михайлович.

Однако вместо того, чтобы послушать отца, Келла еще раз вмазал противнику, оседлав его сверху. Гостям оставалось лишь изумленно наблюдать за происходящим. Кто-то возмущенно перешептывался, кто-то даже подбадривал дерущихся. А я просто думала, что Келла сошел с ума. Ну зачем на свадьбе устраивать такое?!

– Не позорь отца! – орал дядя Витя, который и в такой ситуации, кажется, решил поизгаляться.

Нинка же, которую Келла на время оставил одну, не потеряла лица, а спокойно вышла из-за своего стола и направилась к месту драки с каменным лицом. Я, извинившись перед весьма озадаченным Кириллом, тоже поспешила туда, решив, что в драке не помогу, но смогу поддержать подругу.

Когда я оказалась около поверженной перегородки, парни с трудом скрутили Ефима, который до сих пор рвался в бой. Кто-то помог подняться Матвею, растирающему по лицу кровь. Крови было немного, но она казалась похожей на пролитую на пол густую алую воду, и у меня тотчас начала кружиться голова.

Алые капли стекали по шее Матвея, падали на светлый костюм, разбивались о деревянный пол… Вчера я думала, что избавилась от фобии, но сегодня она вернулась в полную силу.

А когда я увидела, что валяется рядом с перегородкой и поверженным столиком с горкой капкейков, то почувствовала, как подкашиваются ноги – от отвращения.

Рядом с раздавленными миниатюрными тортиками лежала настоящая свиная голова. И рыло ее было испачкано в воздушном креме.

В глазах помутилось, и тело прозрачной пленкой окутала слабость, сжимающая вены и ускоряющая пульс. Мышцы наполнила невесомость.

Наверное, я бы упала, если бы меня вдруг не подхватили.

И понесли куда-то.

В себя я пришла спустя минуту или две, поняв, что нахожусь на коленях у Антона – а кто еще мог держать меня у себя на руках, осторожно похлопывая по щеке? Темный туман перед глазами рассеивался постепенно, слабость покидала тело нехотя, и я не сразу стала понимать, что происходит.

– Спасибо, – прошептала я, уткнувшись лбом в мужскую грудь. Голова была тяжелая, и поднять ее не было сил. Я с трудом приподняла руку и коснулась шеи Антона кончиками пальцев. А он нагнулся и нежно поцеловал меня в щеку. Провел своими губами почти до моих губ. Остановился на мгновение.

Антон явно хотел поцеловать меня.

Но что-то было не так.

Совсем не так.

– Ты чудесная, Катя, – прошептали мне, прежде чем чьи-то губы накрыли мои.

Это был не голос Антона.

На руках меня держал Кирилл.

Этот факт так потряс и испугал, что во мне мигом нашлись силы птицей взлететь с чужих колен и отшатнуться в сторону. Голову, правда, тотчас пронзил серый луч боли, и я машинально схватилась за висок.

Кирилл смотрел на меня блестящими глазами, прикусив губу. И едва заметно улыбался, положив руки на колени. Он так и сидел на лавочке, спрятавшейся среди искусственных деревьев волшебного сада, не вскочил следом за мной.

Я попыталась понять, что произошло. Судя по всему, Кирилл унес меня с места драки в одну из лаундж-зон – мест для отдыха, скрытых от посторонних глаз.

– Ты что делаешь? – спросила я, почти со страхом глядя на него.

– Ты мне нравишься, – сказал он, не отрывая от меня глаз.

– Что? – изумленно переспросила я.

– Ты мне нравишься, – повторил Кирилл. – Притягиваешь к себе. Ты – мой магнит, – он посмотрел на свою ладонь, которой касался меня. – Это потрясающе.

– Что – потрясающе? – спросила я, сглотнув. Кирилла я воспринимала только лишь как друга, никак иначе. Более того, я это говорила ему прямо, чтобы еще в самом начале нашего общения избежать двусмысленности. И он отлично знал, что я люблю Антона.

Кирилл молчал и просто смотрел на меня – с любопытством, явно оценивая мою реакцию.

– Ты ведь шутишь, да? – проговорила я тихо, перестав понимать, что происходит.

Он улыбнулся широко, и я с облегчением подумала, что он скажет: «Да».

– Нет, – было его ответом. – Ты такая странная, Катя. Вернее, – поправился Кирилл, – необычная. Меня к тебе тянет. И это потрясающе. Я не думал, что могу испытывать такие чувства. Ты удивлена? – поинтересовалсяон, вставая и подходя ко мне. – Знаешь, я тоже.

– Ты пьян? – перебила я его, потому что слушать это больше не могла.

Он мотнул головой, коснувшись низко склонившейся ветки с искусственными плодами.

– Что за глупости ты несешь?! – я вновь прижала ладонь к виску.

– Я говорю тебе о том, что чувствую, Катя. Помнишь, мы как-то с тобой по скайпу болтали об этом? О том, как важно говорить правду, – напомнил Кирилл старый разговор, который мы вели однажды. Я говорила о том, что поняла простую истину: сокрытие правды – одна из форм лжи. А мост между душами, построенный на ней, будет шататься до тех пор, пока не рухнет в бездну.

– Я всегда так много прятал от всех. Недоговаривал. И даже хоронил в себе. А сейчас не хочу скрывать своих чувств, – продолжал Кирилл и спросил прямо:

– А что ты чувствуешь ко мне?

Он вдруг сделал шаг вперед, явно намереваясь обнять, но я не дала ему этого сделать. Его пальцы с сожалением скользнули по моему предплечью. А я вдруг поняла, что цветочный браслет помят и некрасив теперь.

– Не надо, – сказала я твердо.

– Твое сердце еще у него, да? – спросил Кирилл. И я не узнавала его. Нет, он казался дружелюбным, и в голосе его слышалась мягкость, но такая смена отношения ко мне настораживала.

Может быть, все-таки он издевается надо мной?

– Ты – мой друг. Понимаешь? И пожалуйста, не говори больше этих слов, – попросила я, поняв вдруг, что прежними наши отношения уже не будут. Даже если он все-таки скажет, что это – одна большая шутка.

Смотри-ка, а Нина-то была права!

Щека, в которую Кирилл меня целовал, до сих пор горела льдом. Мне не было приятно – ни секунды, и я не ощущала влечения к этому человеку. А еще я чувствовала, что теряю друга. И от этого было больнее всего.

Еще позавчера мы просто мило беседовали обо всем, сидя в моей кухне, пили чай и улыбались друг другу – без какой-либо нотки романтики. А сегодня он вдруг говорит такие слова и пытается меня целовать.

Мне казалось, что это предательство.

Зачем он так поступает с нашей дружбой?

– Спасибо, что не дал упасть. Но на этом нам нужно закончить наше общение, Кирилл, – тихо сказала я, глядя на нежно-фиолетовые цветы, обвивающие изгородь, которая загораживала нас от остальных.

Голова продолжала болеть, и в ногах все еще царила слабость, но я развернулась резко и направилась прочь.

– Пожалуйста, дай мне шанс, – сказал Кирилл мне в спину.

– Хватит, – не поворачивая головы, сказала я, чувствуя стеклянные режущие слезы на глазах. – Ты и сам не понимаешь, что сейчас делаешь.

– Нет, это ты не понимаешь. Чем я хуже него, Катя? – задал вдруг он странный вопрос. – Ты ведь знаешь, я куда знаменитее. И денег больше. И я могу быть таким же нежным, и все дела. Нет, я понимаю, что ты любишь его не за это. Просто… Мы так похожи. Поэтому ответь – чем я хуже? Чем, Катя?

И тут я рассердилась – так, что даже перестала чувствовать головную боль. Развернулась и закричала, забыв, где нахожусь:

– Что ты несешь, Кирилл! Он – это он, и я люблю его только за это! Ты не хуже, ты не лучше, ты – другой! Ты – не мой человек, – постучала я кулаком по груди. – Зачем ты влезаешь? Ты ничего не знаешь о наших отношениях, чтобы нести подобную чушь! Как у тебя язык поворачивается говорить это?

– Нет, – улыбнулся вдруг музыкант ласково. – Я знаю все. Больше, чем ты думаешь, Катя. И я могу быть лучше него, честно. Просто дай мне шанс, – повторил он.

И протянул мне руку. А я ее не взяла.

– Ты разрушил нашу дружбу. В момент, – сказала я.

А он, кажется, стал злиться. Не так, как Антон – эмоции того всегда были взрывным водопадом, а медленно набирая скорость чувств, как при взлете самолета. И я чувствовала его злость.

– Ты знаешь, почему я могу быть, как он? Потому что он – это я. Я его сделал, Катя, – проговорил Кирилл сквозь зубы. И повторил: – Я все знаю.

– Знать все ты не можешь, Кирилл. Ты не сможешь залезть мне в душу, чтобы узнать все. Прости. У тебя нет даже шанса на шанс, – звенящим голосом сказала я. Злость, обида, недоумение – все перемешалось во мне.

Как он мог так поступить? Как? Как?

– Уходи, пожалуйста, – попросила я.

– Почему вы не даете мне даже шанса? – внезапно задал Кирилл странный вопрос и сам же спохватился, как будто бы сказал что-то лишнее.

– О каком шансе ты говоришь? – почти взмолилась я. – Очнись!

– Я давно очнулся, Катя. И понял, что ты нравишься мне. А ты еще спишь, – грустно улыбнулся Кирилл и, кажется, вновь хотел подойти ко мне.

– А я тебе нравлюсь? – раздался вдруг голос Антона – и он появился из-за ширмы.

Хоть голос его был спокойным, но я расслышала в нем угрожающие нотки. Единственное, чего я сейчас боялась, – Тропинин вспылит и ударит Кезона. А тот ответит. Второй драки Нинка не переживет. И я тоже.

Антону веренно и крепко взял меня за руку, загораживая плечом от Кирилла, хоть тот и выглядел совсем неопасно. Мне тотчас стало спокойнее. И я облегченно выдохнула, несмотря на то, что атмосфера с появлением Антона стала иной – тревожной и давящей.

– Нравишься, – безмятежно улыбнулся Кирилл. Кажется, он не ожидал появления Тропинина и был слегка раздосадован, но не растерялся. – Неплохой вокал. Есть в нем что-то. Я вообще люблю «темные» тембры.

– До меня снизошло чудо, – холодно улыбнулся Тропинин. – В какую сторону поклониться?

– В какую ни кланяйся – везде я, – насмешливо отвечал Кирилл. И я вдруг подумала, что они все-таки знакомы: может быть, не близко, но точно встречались раньше!

– Если ты везде, значит, мне будет легко тебя найти.

– Зачем же?

– Объяснить правила поведения, – я чувствовала, что Антон едва сдерживает гнев, но он не делал ничего опрометчивого, за что я была ему благодарна.

– Правила – для глупых, – отозвался лениво Кирилл, глядя мне в глаза не мигая. – Они нужны для иллюзии поддержания порядка. Не находите, друзья?

Антон ничего ему не ответил. Посчитал себя выше этого.

– Все в порядке? – осведомился он у меня, и я кивнула.

– Идем, – тихо сказал Антон и окинул Кирилла последним тяжелым взглядом, который тот с легкостью выдержал, а после увел меня за собой.

Я ни разу не оглянулась, хотя точно знала, что Кирилл смотрит мне в спину, и смотрит взглядом странным, пристальным, зовущим, лукавым. Взглядом многообещающим. Таким не отпускают, таким провожают, зная, что будет новая встреча.

А потом он засмеялся.

Честно говоря, на душе стало как-то гадко. На белые чистые листы тетради дружбы словно накапали безобразные кляксы.

Мы с Антоном шли молча, не слыша музыку и веселые выкрики, не видя никого вокруг. И только когда оказались на тихой лоджии, выходящей на вечерний город с его дрожащими огнями, Тропинин спросил:

– Катя, что произошло?

Я вздохнула, не в силах поверить, что Кирилл устроил подобное. Это казалось бредом. Ему нравлюсь я? Я? Глупости. Это неправда.

Зато как правдивы эти шутки про френдзону!

А может быть, он все-таки так шутил?

Но вспоминая его взгляд, его слова, его губы на моей щеке – я могла сказать, что нет, это все было всерьез.

Я устало села на белый кожаный диван, опустив безвольные руки на колени.

– Ты в порядке, девочка? – Антон опустился на корточки передо мной, гладя по лицу. Я лишь кивнула. От его прикосновений становилось тепло на душе.

Но до чего же обидно. Глупая, я верила в нашу дружбу.

– Я считала Кирилла другом.

– Знаю, – кивнул Антон. – Только он тебя другом не считал.

– Ты злишься? – спросила я, кладя ладони на его плечи.

– Да.

– Прости.

– Не на тебя. На него.

– Все равно прости.

Мы замолчали на несколько секунд, глядя друг другу в глаза.

Уже второй апрель подряд в твой жизни появляется мерзкий самодовольный парень.

– Как ты меня нашел? – спросила я.

– Мне сказали, что тебе стало нехорошо и тебя унес какой-то тип, – брезгливо произнес Антон.

– Из-за вида крови, – выдохнула я. – Вчера я не боялась крови. А сегодня…

Тропинин спросил вдруг осторожно:

– Он тебя как-то обидел?

Хоть голос его был мягок, я знала, что за напускным нордическим хладнокровием прячется пылкий нрав.

– Нет, – покачала я головой.

Он взял мои руки в свои.

– Я поняла, что это не тот человек, с которым я должна общаться, – пришлось признаться мне.

– Рад, что ты это поняла, – медленно кивнул Антон. И я вдруг подумала, что он, наверное, заранее знал, как и Нинка, что наше с Кезоном общение ни к чему хорошему не приведет. Только Антон молчал: он не хотел выглядеть ревнивцем, ограничивающим мою свободу. И он верил мне.

– Не потому, что он плохой. Мне кажется, он хороший человек. Но я правда считала его своим другом. А он… Ты ведь слышал: он сказал, что я ему нравлюсь, – призналась я, потрясенно глядя на своего парня. – Просил дать ему шанс. Говорил ерунду. Боже…

Антон приподнял бровь и вдруг усмехнулся:

– Ему не стоило забывать, что тебе нравлюсь я.

Наши лбы соприкоснулись.

– Я люблю тебя, – мой голос был нежен, тих, но уверен. – Очень. Ты ведь знаешь, Антон. Но Кирилл был таким хорошим другом… Друг-музыкант, из другой страны, интересный и позитивный. Ну у кого такие друзья еще есть? Мне жаль, что так вышло. Ненавижу терять людей. Ненавижу, когда они уходят.

– Уходят только ненужные, – сказал Антон.

Он сел рядом, одной рукой обнял меня, а второй вытащил мобильник, позвонил Филу и попросил его прийти на лоджию.

И до того, как Филипп пришел, мы сидели в обнимку. Не целуясь, как обычно, не разговаривая, а молча.

В голове вился рой мыслей. Я все еще была в шоке.

Теперь ты можешь гордиться! В тебя влюблена звезда!

У меня лишь одна звезда – и ее свет греет меня сейчас.

– Ты думаешь о нем? – ревниво спросил Антон. – Думай обо мне. Всегда думай обо мне.

– В этом у тебя нет соперников, – призналась я. Я думала о нем постоянно: вспоминала, мечтала, строила планы…

– Я хочу на море, – зачем-то сказала я. – Мы ведь съездим?

– Летом. У меня будет несколько важных выступлений. У тебя – экзамены. А потом – съездим.

– И ты тоже будешь на экзаменах? – спросила я. Официально Антона перевели на заочное обучение.

– Как знать, – отвечал он. И снял с моей руки потрепанный браслет.

Пионы было жалко – как и дружбу с Кириллом. И до сих пор не верилось, что отношения можно прекратить за десять минут.

Филипп, весьма удивленный, появился довольно быстро. Как и просил Кей – один.

– Посиди с ним, – сказал Антон мне, тотчас вскочив на ноги, – пока я не вернусь.

– Куда ты? – вцепилась я в него, подумав, что Тропинин отправился к Кезону. И была права.

– Я должен с ним поговорить, – нахмурившись, сказал он. – Обещаю, просто с ним поговорю. Просто разговор.

И Антон стремительно удалился.

– Что случилось? – удивленно спросил Филипп, садясь рядом и протягивая мне молочный коктейль, который заботливо взял с собой.

– Глупость одна… Лучше расскажи, что случилось с Келлой и Матвеем? – перевела я разговор. – Все в порядке?

– Если у Келлы – то да, – отозвался задумчиво Фил. – А у второго разбито лицо. Не страшно. Но крови много было.

– Что они не поделили?! – посмотрела я на парня.

– Думаю, Демоницу, – отвечал он.

Как оказалось, Келла ударил Матвея не просто так, а за дело.

Филипп поведал мне странную историю.

Жених совершенно случайно заглянул в зону с кэнди-баром. Его туда отправила Ниночка, дав задание принести ей сладости – какие-то мудреные миндальные пирожные. Не знаю, что она пообещала Келле, но тот поручение своей Королевы решил выполнить. Однако едва он оказался в кэнди-баре, который был отгорожен перегородкой от основного зала, как весьма удивился. В кэнди-баре никого не было, кроме Матвея. И свиной головы на столике со сладостями, разумеется. Как рассказывал потом Келла, Матвей держал в руках записку и задумчиво смотрел на голову, как будто размышляя, куда эту самую записку запихать – в пасть или положить между ушами. Обалдевший Келла подскочил к ухажеру его законной дважды жены, вырвал эту самую записку, прочитал: «Подарок невесте-свинье» и, мгновенно разозлившись на Матвея за такой замечательный презент, бросился на него. Разбил ему лицо, повалил вместе с перегородкой, ну а остальное мы видели.

Парней разняли и развели по разным углам. Матвей уехал, а на Келлу набросились собственный отец и дядя Витя, которые орали наперебой. По их мнению, Ефим был неуравновешенным мужланом, который умудрился испортить даже собственную свадьбу. Правда, узнав про то, что свиная голова – подарок Матвея, оба успокоились. Зато побледнел Нинкин крестный, не ожидавший от племянничка таких фортелей.

– Это Матвей решил подложить Ниночке такой подарок? – прижала я пальцы к губам. – Ужас! Отвратительно!

– Приятного мало, да, Катенька. Зато какую песню можно написать, – сказал Филипп, у которого, как и у Антона, явно была уже профессиональная деформация: на многие вещи он смотрел под творческим углом.

– Матвей псих!

– Все мы немного не в себе, – пожал плечами гитарист НК.

– А как там Нина? – забеспокоилась я. Если бы подобное произошло на моем празднике, я бы, наверное, очень расстроилась.

– Демоница есть Демоница, – мечтательно отвечал Филипп. – Велела запечь голову. Наверное, вскоре ее преподнесут гостям.

Ну Нинка дает!

– Боже. Она тоже не в себе! – воскликнула я пораженно.

– Они с Келлой друг друга стоят, – с улыбкой подтвердил музыкант.

* * *

Кирилл словно знал, что Кей вернется к нему – для разговора. А потому никуда не ушел. Он так и сидел в той самой лаундж-зоне, только уже не на лавочке, а на подвесных качелях. И неспешно раскачивался, отталкиваясь ногами от пола.

Приход Антон заставил его улыбнуться.

Честно говоря, Кезон пожалел уже, что так опрометчиво сказал Кате о своих чувствах, хотя был искренен. Она действительно понравилась ему. То ли потому, что была особенной, то ли потому, что принадлежала Антону Тропинину – кто знает?

Важно было то, что его к ней тянуло. И когда Катя оказалась в его руках, он с трудом сдерживался от того, чтобы не сделать чего-то непозволительное.

Рядом с ней, такой беззащитной и очаровательной, хотелось быть романтичным. Дарить нежность. Проявлять заботу.

Кирилл говорил Кате правду – это чувство было фантастическим, по крайней мере, для него. Он давно не чувствовал такой привязанности к женщинам. Не испытывал желания защищать и радовать.

Антон встал напротив, сложив руки на груди и пристально глядя на раскачивающегося Кирилла. А тот выглядел мальчишкой со взрослыми глазами, которые больше не прятались за очками в роговой оправе.

– Подтолкни? – с усмешкой попросил Кирилл.

Антон словно не услышал его. И спросил негромко, с едва уловимой угрозой в голосе:

– Что тебе нужно от моей девушки?

– Ревнуешь? – рассмеялся коротко Кирилл.

Антон не ответил.

– Ревность – признак собственничества, – уколол его вроде бы невинными словами Кирилл.

Антон ненавидел ревность, но прекрасно осознавал, что ревнует, и это бесило его едва ли не больше, чем смазливая морда с темными патлами.

Ему не нравилось то, что Кезон общается с его Катей. И то, что она считает его другом, – тоже. А когда он узнал, что Лорд отправил ей подарок, взбесился так, что с трудом пришел в себя.

– Ответь на вопрос.

– Повтори, пожалуйста, я не расслышал, – скромно попросил Кезон, продолжая отталкиваться ногами и раскачиваясь сильнее.

– Что тебе надо от моей девушки? – с трудом сдерживался Тропинин.

– От какой такой твоей девушки? – поднял на него смеющиеся карие глаза Кирилл. Лицо его было совершенно спокойным, даже серьезным, а вот глаза искрились задорным весельем. Антона это бесило неимоверно, и сохранять хладнокровие – науку, которую он то успешно, то, напротив, с провалами, постигал до сих пор, становилось все труднее.

– Будто ты не понимаешь, о ком речь. Решил, что она – твоя? – с угрозой в голосе спросил Антон. И сам же себе ответил: – Ошибаешься. Моя.

– Твоя – моя… Так звучит, как будто бы ты занимаешься работорговлей. Ну или, по крайней мере, покупаешь товар, – отвечал Кирилл и сам рассмеялся своей шутке, скорчив уморительную мину. – Сколько стоит?

– Моя девушка? – глухо спросил Антон.

– Я вообще-то говорил о другом, но раз ты воспринял мой вопрос именно в этом контексте… Пусть будет так.

Щеки Антона заледенели, ладони, напротив, стали горячими, и кто-то шепнул ему в ухо, опаляя кожу дыханием: «Ударь».

– Ты, наверное, о Кате? Чудесная малышка, – словно прекрасно понимая, что происходит со светловолосым собеседником, говорил Кезон, глядя на него снизу вверх. – И как ты ее только нашел? Удивительно. Я влюбился.

Карие глаза с любопытством глянули на Антона. А тот едва сдерживал себя.

Ударь. Толчок крови по венам.

Ударь. Еще один толчок. Задержка дыхание.

Ударь. Вместе с кровью – волна гнева. Такая же алая, такая же горячая, такая же напористая.

– Знаешь, я тут подумал. Есть в ней что-то такое неуловимо тургеневское. Истинно тургеневское, я имею в виду, а не тот сопливый образ несовременной и поэтичной кисейной барышни, что сложился вокруг этого стереотипа. А-а-а, ты, наверное, не знаешь, что это значит, ты же спортсмен, – с уважением в голосе, которое больше походило на этакое специфическое глумление, произнес Кезон, медленно потирая ладони, на пальце одной из которых сиял искрящийся коричнево-оранжевый камень в оправе из черненого серебра. Взгляд Антона сфокусировался отчего-то именно на нем.

Ну же, будь сильным. Бей первым. Иди напролом. Отбери свое. Покажи себя.

И он едва сдержался, силой воли прогоняя все эти мысли из головы прочь и заглушая волну ярости.

– Просто нам, музыкантам, нужно многое понимать не только в самой музыке, но и в других областях искусства – литературе, театре… – продолжал Кезон. – Краткий ликбез, друг мой. Тургеневская девушка – тонко чувствующая, чистая, мечтательная, но вместе с тем сильная – такая, что ее силу замечают далеко не сразу. Настолько, что идет вперед, идет до конца, подпирая жалких тургеневских юношей. Обожаю этот редкий типаж, – с явным намеком подытожил он.

Антон одарил соперника долгим взглядом, словно запоминая его.

Волна растворилась во внутреннем океане. Дышать стало легче.

– Можешь говорить все, что угодно, болтун. Кстати, ты забыл упомянуть о том, что тургеневские барышни – истинно тургеневские, конечно же, – верны, а любовь их постоянна, ибо искренность бывает только вечной, или же ее не бывает вовсе, – отчеканил он. Уроки литературы Тропинин любил, да и помнил их весьма хорошо. Элитная школа, в которой он получал образование, недаром так называлась – преподаватели в ней были отменные, и знания, полученные парнем, обладающим неплохой памятью, сохранились надолго.

* * *

За одну парту с Арином они сели в классе восьмом или девятом. И сидели вместе до окончания школы, став лучшими друзьями. Они тогда вместе стали отращивать волосы – два идиота, – чтобы быть похожими на любимых дэт-металлистов. Слушали одну и ту же музыку. Ходили по концертам.

Учителя и администрация не предъявляли к ним никаких претензий – в элитной школе не смотрели на внешний вид: ходите, в чем хотите, делайте любые прически и красьтесь, как угодно – за деньги ваших родителей любые капризы. А вот сверстники, парни, стали обращать на это внимание. Естественно, негативное – по их мнению, Тропинин и Лесков хотели выделиться, и это следовало пресекать. На корню или даже раньше. Тропинин и Лесков, может быть, и хотели обратить на себя внимание внешним видом, но быть козлами отпущения не желали вовсе. А потому какое-то время они дрались. Отстаивали право быть самими собой в стычках, дрались плечом к плечу и с переменным успехом. Оба они были довольно сильными для своего возраста – Арин занимался тай-дзи-сюанем и знал от тренера некоторые приемчики, а Антон – плаванием, и очень серьезно, был КМС и подавал большие надежды. Да и выносливости у него было с избытком.

Драками друзья доказали свое право ходить так, как они хотят, и их, как-то отрешенных от мира моды, классных тачек и технических новинок, стали даже уважать, что безумно раздражало Кирилла – близнеца Антона, который все меньше и меньше тусовался с ними, предпочитая иные компании.

Тогда, на том уроке литературы, Кирилл сидел впереди вместе с Алиной, которую рассадили с Ольгой за постоянную болтовню. Шла лекция. Пожилой учитель в массивных очках и вечном серо-синем свитере неспешно, но крайне обстоятельно рассказывал ученикам о творчестве Тургенева. Рассказывал он так увлекательно, что даже Алина слушала, хотя гуманитарные науки терпеть не могла – они казались ей скучными и ненужными, в отличие от физики и математики, которые девушка, как бы странно это ни было, обожала.

– Рассмотрим образ так называемой «тургеневской барышни», – вещал литератор – его имя Антон напрочь забыл. – Кто мне скажет, что это за образ? Ведь наверняка вы раньше слышали это словосочетание!

Ученики стали выкрикивать с места.

– Дура плаксивая.

– Милая и изящная!

– Ну, такая, безвольная, но очень милая эмоциональная девушка… Тихоня…

– Культурная, воспитанная, скромная!

– Не приспособленная ни к чему, добренькая!

– Трепетная и ранимая… Как эмо, только в девятнадцатом веке, – мечтательно произнесла одна из девчонок, сидевшая позади Антона.

– Романтическая идиотка, – отчетливо ляпнул Кирилл. И Антон вспомнил, что мать так часто называла дочку своей знакомой, которая собралась поступать в театральное.

Литератор, слыша все это, просиял.

– Спасибо за ответы! Вы только что показали всем нам крайне ошибочный стереотип, сложившийся вокруг термина «тургеневская барышня»! – воскликнул он. – Но сейчас я попытаюсь донести до вас настоящую интерпретацию, то, что вкладывал в своих героинь сам Иван Сергеевич!

И преподаватель долго и с воодушевлением рассказывал об истинной тургеневской девушке, о ее благородстве, нравственности, справедливости и, конечно же, умении любить. А также о силе духа и стремлении идти до самого конца, во что бы то ни было.

Почему-то такой девушкой Антон считал Алину, в которую тайно был влюблен.

И в конце урока ему на стол прилетела записка от нее.

«Я похожа на тургеневскую барышню?» – спрашивали мелкие, но отчетливо, с силой выведенные буквы с завитушками. Лескова всегда писала черной гелиевой ручкой. Сообщение прислать она не могла. В элитной школе нельзя было пользоваться мобильниками – строгий закон, который всецело поддерживали родители, знающие цену хорошему образованию.

И тогда Антон решился.

«Скажу тебе об этом сегодня в четыре, в «Парусах», – написал он в ответ. «Парусами» называлось кафе неподалеку от школы, где они часто бывали: он, Алина, Арин и Ольга.

«Идет», – одним словом ответила Алина. Отчего-то на губах ее появилась улыбка.

А вот Кирилл не улыбался – он смотрел на брата холодно и презрительно, увидев, что тот переписывается с Лесковой. Антон лениво показал ему средний палец, заставив близнеца психануть.

Второй раз в этот день он увидел Кирилла через стекло кафе, когда сидел в нем вместе с Алиной.

О том, похожа ли она на тургеневскую барышню, он так и не сказал ей; зато они говорили о многих других вещах. Куда более важных.

С братом с тех пор они почти не общались, хоть и жили в одном доме.

Алина выбрала Антона.

* * *

Все это махом пронеслось в голове Антона – как порыв ветра, и секунды не прошло.

И он вдруг подумал, что образ тургеневской барышни больше применим к Кате, не к Алине. Тогда он слишком сильно романтизировал ее. Почти боготворил. Как выяснилось – напрасно.

– Ты такой начитанный, оказывается, – одарил Тропинина новой улыбкой Кезон. – Кстати, с Катей мы как-то читали одну кни…

– Заткнись, – перебил его в своей обычной нагловато-хамоватой манере Антон, понимая, что оставаться в этом месте больше не может. Из-за драки с этим уродом могут быть проблемы. И он обещал Кате.

Он может себя контролировать, черт возьми, может! Может, может!

Покажет этому уроду, что у него нет прав на Катю, и уйдет. Не поддастся на провокации.

– Ух ты-ы-ы, как невежливо, – протянул Кезон.

– Да мне плевать. Просто запомни: Катя – моя. Не бери чужое, малыш. Чревато неприятностями.

– Ты мне их, что ли, доставишь? – отчего-то потемнели и без того темные глаза Кирилла.

– Может, и я, а может, и нет, – туманно отвечал Тропинин. – Тот, кто их ищет, всегда найдет, – позволил он себе кривоватую улыбочку, более похожую на оскал, придававший его лицу хищное, не слишком приятное выражение.

– Как грозно, – покачал головой Кезон, продолжая раскачиваться. – Кстати, я тут подумал. Так странно выходит. Я сделал тебя тем, кем ты являешься. Своей копией. А та, которая мне нравится, выбирает тебя, а не меня. Не смотрит на оригинал. Несправедливо?

– Тебе плохо? – осведомился Тропинин. Волны гнева вновь зашептали, но он держался – теперь было легче.

– Да, мне плохо. Катрина сегодня меня расстроила, – резко остановился Кирилл, тормозя о пол. – И ты меня тоже расстроил. А расстраивать продюсера – дело ли это?

– Что ты несешь? – с великой неприязнью смотрел на него Антон.

– Истину глаголю, – притворно вздохнул Кирилл. – Неужели ты до сих пор не знаешь, почему стал популярным? Почему смог достичь того, чего не смогли достичь другие? А ведь ты не единственный талантливый парень в этом городе, Тоха.

Он попытался положить руку на плечо Антону, но тот тотчас сбросил ее.

– А ты любишь провоцировать, – усмехнулся он.

– Это не провокация. Это правда, которую ты не знаешь, – ответил серьезно тот. И добавил: – Блóнди.

* * *

Они познакомились на одном из прослушиваний, когда «На краю» только начинали. С ними уже связался Андрей, видевший их выступление и искавший для группы способы реализации.

В тот далекий холодный день Андрей сказал Антону, что на прослушивании в клубе будет какой-то важный тип, открывший свою звукозаписывающую студию. И что он ищет группы, которые будет раскручивать.

– У него много денег, а у вас – много шансов, – сказал Андрей тогда, и Антон почему-то ни разу не сомневался, что «На краю» понравится этому продюсеру.

Откуда у него появилась такая самоуверенность, он понятия не имел – просто знал, что однажды НК повезет. Потому что парни жилы рвали на постоянных репах. Делали все возможное, чтобы звучать лучше. Хотели идти дальше. И самое главное – горели. И сердца их горели, и глаза, и надежда – тоже горела как факел, освещая путь вперед.

И сам он вкладывал в музыку всего себя – полностью, искренне, безотчетно. Пути назад для Антона не было. Позади – только море. Без берега и кораблей.

…В клубе, куда «На краю» в полном составе приехали на прослушивание, было душно, накурено и многолюдно. Не только они хотели попасться на глаза продюсеру – счастье решили попытать многие, но не у всех был Андрей Коварин, человек, взявший на себя непосильную задачу найти финансирование для группы и возможности для раскрутки.

Может быть, Антон был уверен в успехе и благодаря ему. Андрей был не тем человеком, которого можно с легкостью назвать филантропом. Он не занимался благотворительностью, он делал деньги и за провальный проект никогда бы не взялся. Если бы НК не виделись ему перспективной группой, он бы и не посмотрел на них.

Но ток по нервам все равно был.

Антон нервничал, как и его парни.

Группы выступали одна за другой на тесной сцене клуба, а продюсер сидел наверху, в нависающем над музыкантами балкончике с комнатами для особо важных гостей, и его даже не было видно. Поэтому понять, понравилась ли ему та или иная группа, было невозможно.

От выступления к выступлению у Антона росла уверенность в том, что они лучшие – по качеству и звучанию, в первую очередь. К тому же «На краю» не стремились копировать кого-то из знаменитых музыкантов – на этом с самого начала настаивал Тропинин, который точно знал – чтобы найти слушателей, надо прежде всего найти себя. Нервозность, однако, ни у него, ни у его музыкантов не пропадала. Единственный, наверное, кто казался беззаботным в те часы, – так это Келла, про которого Рэн шутил, что его подобрали с улицы. Они действительно познакомились в переходе. Кей просто услышал, как тот играет на гитаре, и потащил с собой на репетиционную базу, там оказалось, что Келла еще и стучит по тарелкам, а «На краю» как раз искали нового барабанщика.

Все шло хорошо до того момента, как после небольшого перерыва, тогда нужно было идти на сцену настраивать свое оборудование, Антон и Арин не столкнулись с каким-то странным парнем в темно-красной худи с капюшоном, закрывающим пол-лица. Он налетел на Тропинина в полутемном коридорчике и едва не сбил его с ног. Тот едва удержал равновесие – все мысли в его голове были только о гитаре за спиной.

– Осторожнее, – довольно грубо оттолкнул его Антон. Парень в худи оказался не самым вежливым человеком в этом заведении и послал светловолосого далеко и качественно. Тот не мог не ответить. Завязалась перепалка. Слово за слово – и они зацепились друг за друга. Как так случилось, даже сам Антон не понимал. Минута – и он дышал огнем, когда как незнакомец в капюшоне, казалось, глумился над ним, не показывая лица.

– Кей, пойдем, нам пора, – тронул за плечо друга Арин, терпеливо ждущий, пока Тропинин остынет. У того в последние годы часто бывали вспышки агрессии, а после расставания с Алиной ему иногда и вовсе сносило башню.

– Иди-иди, – засмеялся тип в худи. – Выступать, что ли, пошел, блонди? Куда тебе, фальцетом там кукарекать начнешь?

Антон был так зол и ему так была нужна эмоциональная разрядка, что он от души ударил того, кто смеялся над ним и его командой.

Парень, кажется, не ожидал подобного – он был не готов к внезапной злой атаке и не успел блокировать удар, пришедшийся не в скулу, не в челюсть, не в губу, а прямо под глаз.

– Кей! – схватил Тропинина за плечи Арин. – Ты с ума сошел? Никаких драк.

Антон исподлобья глянул на обидчика и ухмыльнулся.

– Проваливай, крошка.

– Ты пожалеешь, – сказал вдруг парень – совсем иным голосом. Без тени глумления и насмешки. – Понял?

– Тебя – может быть, – легко согласился Антон. – Испытываю патологическую жалость к носителям большего числа хромосом, чем нужно.

Парень расхохотался.

– Люблю дерзких девочек. Я запомнил тебя, блонди.

И на этом он удалился, а Арин едва удержал вырывающегося друга, желающего еще раз врезать наглецу по морде.

Вскоре они уже выступали на сцене перед ленивой толпой и сидящим где-то там наверху продюсером. Антон был так зол, что и песня получилась резкой и агрессивной, и это даже немного завело скучающую толпу. Все свои эмоции, свой гнев и разочарование в людях он выплеснул в той песне, и когда они ушли за кулисы, долго не мог отойти от сценического яростного образа – эмоции внутри хлестали жгутами.

А после к ним подошел Андрей, серьезный и едва сдерживающий торжествующую улыбку.

– За мной, – только и сказал он, и парни отправились следом – на второй этаж, прямиком в ту комнату, в которой находился таинственный продюсер.

Злость Антона почти торжествовала – музыканты отлично понимали, что их не просто так повели наверх, однако какое бешеное злобное разочарование поджидало его за дверью, которая отделяла НК от продюсера!

На низком алом диванчике, перед столиком с напитками и закуской, закинув ногу на ногу, сидел тот самый тип – Антон тотчас узнал его по темно-красной худи. Капюшон был снят. А под глазом его виднелась примочка – под тем самым глазом, в который его ударил Антон. И парень недобро ухмылялся, глядя на лидера группы. Тот упрямо не отводил глаз.

Лицо продюсера в ярком электрическом свете было неуловимо знакомо.

– Это Кезон из группы «Красные Лорды», – сказал Андрей, не придавая значения взглядам, которыми обменивались Антон и продюсер.

Услышав столь громкое имя, парни изумленно переглянулись. Такого поворота они явно не ожидали. Слишком известной была эта группа, чтобы можно было взять и поверить в то, что один из ее членов просто так приехал в их город и решил продюсировать кого попало.

Это казалось нереальным. И было похоже на розыгрыш.

– Да ну, – насмешливо сощурился Келла. Он, кажется, единственный не поверил. – Гон!

– Ефим, – терпеливо попросил его менеджер. – Помолчи. Сядь. Все сядьте, – велел он.

– Не стоит, я скажу быстро, – махнул рукой Кезон и отпил темного пива из высокого стакана. И кто бы мог подумать, что Лорд – их соотечественник?!

– Да, меня зовут Кезон, и как вы понимаете, в музыке я разбираюсь более чем. Вы мне понравились, парни, честно. Крепкий середнячок. И знаете, я бы хотел дать вам шанс стать рок-старс и все такое. Это крутая жизнь, поверьте: деньги, фанаты, девчонки, – со знанием дела сказал Кезон. – Но есть один неприятный факт. Неприятный и болезненный.

Лорд поднес указательный палец сначала к собственному подбитому глазу, затем ткнул им в сторону крепко стиснувшего зубы Антона.

Андрей изумленно глянул на знаменитого музыканта, как будто бы тот нарушал некую договоренность. Он смолчал, однако видно было, что все это ему не нравится.

– Из-за этого урода никаких шансов, чуваки. Он ударил меня. Это больно и неприятно. А прощать я не умею, – пожал сочувствующе Кезон плечами. – Так что сегодня вы в самом большом пролете.

Антон смотрел на глумящегося Лорда глазами, в которых полыхало море кипящей ярости. Фил и Арин молчали, Рэн и Келла одновременно заговорили, но их никто не слушал.

– Я ведь сказал, что ты пожалеешь, принцесса, – улыбнулся Кезон, и теперь уже вся группа удерживала Кея от того, чтобы тот не набросился на звезду мировой сцены вновь.

А тот только смеялся звонко. И даже Андрей не понимал, что происходит.

Вовремя подоспела охрана и выпроводила «На краю» вон. Они уходили из клуба оглушенные, потрясенные и злые, но поникшим был только солист.

Антон молча сел в свою машину и резко сорвался с места, не слушая крики друзей.

Он провел всю ночь, сидя на крыше отцовского дома, не отвечая на звонки, и Арин с трудом нашел его перед рассветом – не сразу сообразил, где может прятаться Тропинин наедине с собой.

– Я все испортил, дружище, – заплетающимся языком сказал Антон, увидев Арина. Тот сел рядом, не боясь испортить одежду. Зеленые глаза его скользнули по пустым бутылкам, бровь чуть вздернулась.

– Все в порядке, – сказал длинноволосый, глянув в небо, на котором только-только загорелся рассвет: неровная раскаленная полоса зажглась над горизонтом, разгоняя дымные сизые тучи.

– Испортил всем вам будущее, – отпив прямо из горлышка, сообщил Антон с горькой насмешкой и повторил слова Кезона:

– Урод.

– Глупости. Хватит пить, – вырвал у него из рук бутылку Арин. – Вставай и пойдем.

– Сам иди, – отмахнулся Тропинин и рывком взъерошил выбеленные волосы, закрыв лицо руками. Длинные пальцы его, на которые были нанизаны перстни, слегка подрагивали.

Нет, естественно, в серых глазах Антона не было слез, но выражение их было таким, что Арину стало не по себе. В этих глазах не было боли или отчаяния, что-то другое пряталось за ресницами. Но вот что?

Злость?

Ярость?

Ненависть?

Наверное, так. Только к кому?

И когда пьяный Антон упал на спину, Арин понял, что к самому себе.

Но что он мог сделать? Арин сам искал утешение в музыке, и бас-гитара заменила ему любимого человека.

Приехавшие вскоре Келла и Рэн помогли ему дотащить старого друга до дома, и когда ребята уходили с крыши, закат играл над ними в полную свою силу, алыми всполохами жаля перистые тонкие облака.

Ак полудню их всех ждали странные новости.

Андрей сообщил, что все-таки нашел продюсера для НК – не Кезона, а некого бизнесмена, который хотел вложить деньги в развитие музыки. Он готов был дать уже сейчас крупную сумму.

Парни согласились единогласно.

И дальше все завертелось само собой, словно и не было того неприятного инцидента. Репетиции, запись песен, ротации, выступления, клипы, грамотный пиар, поклонники…

С бизнесменом – он просил называть его меценатом – музыканты виделись нечасто: когда заключали договор и еще несколько раз. В остальное время работали с менеджером и исполнительным продюсером, который отвечал не за финансы, а за, собственно, музыку. Да и вообще команда у НК была большая и грамотно составленная, в том числе, и для продвижения их в массы. Чего стоит только то, что в этом мае парни должны были выступать на одном из самых известных и многочисленных фестивалей в США. Как они туда попали, для самих музыкантов оставалось почти загадкой, однако то, что это стало для НК отличной рекламой, было фактом. Их известность росла уже не только в Европе, но и за ее пределами.

О том, что Кезон из «Красных Лордов», которых Кей уважал, и песня которых стала для него началом новой жизни, парень старался не вспоминать – да и некогда было. Музыка, игры, самокопания – для воспоминаний оставалось мало места.

Однако для него было большим сюрпризом, что Лорд до сих пор помнит ту их старую, почти детскую стычку. И пытается отомстить.

Через его Катю.

Через, мать его, Катю!

Через нее он хочет его покусать!

Этого Тропинин не собирался терпеть.

* * *

Антон смотрел на Кезона удивленно и почти с жалостью, не понимая, что тот несет, однако того такой взгляд не смущал.

– Как ты думаешь, чувак, почему вы стали такими популярными? – продолжал Кирилл глумливо и сам же ответил:

– Не потому, что вы – таланты, бриллианты в куче навоза современной музыки. И не потому, что в вас вкладывали огромные бабки. – Он сделал эффектную паузу. – Потому что вашим корабликом рулил я.

– Что ты несешь? – нетерпеливо спросил Антон. Его рука, сжатая в кулак, подрагивала. Он был не против повторить тот свой удар многолетней давности. Разбил бы этому ублюдку все лицо в кровь.

– Истину, мой маленький вспыльчивый друг, только истину, – отвечал темноволосый музыкант. – Я тебе сейчас скажу одну вещь, но ты не плачь. О’кей? На самом деле я вас не бросил. Я взялся за вас, несмотря на твое поведение. Просто не хотел, чтобы вы знали, кто стоит у руля, – подмигнул он напрягшемуся Антону.

– Бред.

– Реальность, – улыбнулся ослепительно Кирилл. – Я попросил Андрея не говорить, что решил взяться за вашу команду. Попросил дезинформировать моих ребяток. И даже нанял человека, который играл роль мецената.

Это было ударом. И не по лицу – по сердцу. По душе.

– Зачем? – прямо спросил Тропинин, чувствуя, что Кезон не врет.

Врать о таком – глупо. А если и врет, то он все равно узнает.

– А ты как думаешь? – изучающее, вприщур взглянул на него Лорд.

Издевательская улыбка исчезла с его лица. Ее будто волной смыло, как нарисованный пальцем смайл с золотого песка.

– Ну же? – подбодрил его Кезон. Антон молчал.

За шелухой всех его слов скрывалось что-то иное. Странное.

Вызывающее желание позабавиться? Страсть к розыгрышам? Или к унижениям?

Что?

– Ну же, – вновь шепотом подбодрил его Кезон.

И Антон вдруг понял, что с ним играют. И ему это очень не нравилось.

Он сам часто забавлялся с людьми, как с красивыми податливыми куклами, не особенно заботясь о том, что чувствуют они. И это было сродни болезни, запрещенному плоду, вкушая который, Антон чувствовал себя на время легче.

Нет, он не пытался самоутвердиться. Он лишь хотел отыскать свое «я» среди бесконечного коридора с зеркалами, отражающимися друг в друге.

Он хотел быть нужным.

А что хотел Кезон, играя с ним?

Катю?

Или что-то иное?

Антон не понимал.

Кирилл смотрел на него почти с надеждой: «Ну, давай же, догадайся. Пойми. Ты же умный», – читалось в его глазах.

Это была не месть: это оказалось бы слишком глупым даже для Кирилла, который иногда забывался.

Напротив, тогда, в том клубе он сам специально толкнул Антона. Хотел посмотреть его реакцию.

И приехал он тоже – специально, потому что знал, что Тропинин стал заниматься музыкой.

Это было не желание стать учителем или наставником – на людей Киру было, в принципе, плевать. И ничего гениального в музыкантах он тогда не увидел – да, старательные, да, техничные, да, с изюминкой – но им еще работать и работать. Он вообще не верил, что начинающие группы могут поразить чем-то необыкновенным, особенно таких, как он – искушенных. Можно быть тысячу раз талантливым, но без должной работы и упорства кануть в лету безвестным.

«Ты ведь понимаешь меня?» – спрашивали карие глаза, хотя точно знали ответ – Антон не понимает. И не помнит его. Одну из встреч.

* * *

Все началось с наивной детской мечты. Найти отца.

Тогда, с первой попытки у него ничего не получилось. И он на время забыл об этом.

Не то чтобы Кирилл чувствовал себя одиноким – его никогда не обделяли вниманием девушки, да и друзья у него были отличные, однако все же изнутри его грызло неприятное чувство сиротливости, особо остро ощущаемое по праздникам. Он не чувствовал себя сопричастным какой-либо семье или клану, не ощущал поддержки со стороны людей, в жилах которых текла такая же кровь, как у него, не испытывал ни к кому, за исключением друзей, глубокой эмоциональной привязанности.

Кирилл не встречал таких, как он, и в глубине души осознавал, что это неправильно – быть одному.

Много лет ему снился один и тот же сон: нестрашный, но похожий на дурман. В этом сне он чувствовал себя цветком, единственным на всей крохотной планетке, который замер, вцепившись корнями в землю. И небо над ним было черное и в подтеках.

Может быть, такой сон снился ему потому, что любимой книгой Кирилла с детства был «Маленький принц» Экзюпери. А может, потому что в нем всегда жило одиночество.

Нет, парень не поддавался отчаянию и не жалел себя, напротив, Кирилл, взявший себе звучный псевдоним Кезон – от латинского имени Kaeso, жил полной жизнью, обретя, как считал, настоящую свободу. Только вот мать так и не узнала, что у него все получилось. Что он стал заниматься тем, чем мечтал. И заниматься успешно, черт возьми!

Но мертвые не услышат живых – и Кирилл это отлично понимал.

Живых слышат только живые, и однажды, когда у него появились деньги, он снова решил найти родного отца.

Да, первая попытка не увенчалась успехом, подарив лишь мимолетную встречу с Катей и отобрав гитару. Зато вторая, спустя год, была удачной. Его отца все-таки нашли.

Когда-то давно они даже виделись – в далеком детстве, когда Киру было лет десять или чуть больше. Только отец не понял, что он – его сын. А сам Кирилл не сохранил в голове его лица. Помнил только, что тот был большим и казался сильным.

Мать тогда привезла его в соседний город к родственникам и повела в парк. Купила сахарную вату – иногда Кириллу казалось, что он до сих пор помнит ее приторный клубничный вкус и липкие пальцы, покатала на аттракционах и сводила в комнату страха. А когда они уже направлялись по аллее к выходу, держась за руки, то встретили мужчину со светловолосым мальчиком, который был на несколько лет младше Кирилла.

Мужчина увидел мать и подошел к ней, а та побледнела, и пальцы ее сильнее впились в ладонь сына.

– Давно не виделись, – сказал мужчина с улыбкой, вполне искренней. – Замужем? Сын? – кивнул он на ребенка с ватой в руках.

– Да, – твердо отвечала его мама. – А это твой… сын? – посмотрела она на маленького мальчика, который был спокоен как удав, созерцая леденец на палочке. Мама Кириллу такие никогда не покупала, считая, что они вредные и сделаны в антисанитарных условиях. Даже на вату согласилась с трудом.

– Мой, – с улыбкой потрепал ребенка по светлым волосам мужчина.

Он стал спрашивать ее о чем-то, она – нехотя отвечать, и они разговорились. А Кирилл, которому стало скучно, смотрел на светловолосую малявку, думая, что здорово было бы забрать у него леденец, и размышляя, как бы половчее это сделать. Тот тоже смотрел на Кирилла большими серьезными глазами, а когда их родители распрощались, молча вдруг протянул леденец Киру, как будто прочитал его мысли. И Кир его взял – какой дурак будет отказываться от подарка?

Мужчина улыбнулся, посадил сына себе на шею, и они ушли вперед, к аттракционам.

Только Кирилл уже больше не смотрел на них – заподозрив неладное, глядел на мать, на которой лица не было.

– Мам, а кто это? – спросил он тогда.

– Знакомый дядя, – отозвалась та, кусая губы.

– Он плохой? – нахмурился Кирилл, не понимая, почему мама так расстроена.

– Нет, что ты, – она рассеянно погладила его по голове, взяла за руку и направилась к выходу. Шагала она так быстро, что сын едва за ней поспевал. А потом, когда они уже вышли из парка, села на лавочку напротив фонтана и закрыла лицо руками, так, как будто бы очень устала.

– Ты чего? – спросил Кирилл.

А мама молча отобрала подаренный леденец и выбросила в урну.

Только по возращении в родной город Кирилл подслушал ее телефонный разговор и понял, что в парке они встретили отца. Ну и брата, наверное.

Кирилл тогда долго ревел в своей комнате, потому что хотел, чтобы и у него был папа и брат, но маме ничего не говорил. И она ему тоже ничего не говорила. Зато он решил про себя, что однажды найдет этого мужчину, и этого мальчика – тоже. Против брата, пусть даже мелкого, Кир не возражал. К тому же малявка добрый.

Детская мечта сбылась спустя годы.

И Кирилл даже с каким-то внутренним трепетом открывал электронный документ, присланный из России частным детективом, в котором содержалась подробная информация о его родном отце.

Карие глаза быстро перебегали со строки на строку и с жадным интересом рассматривали одно фото за другим.

Олег Иванович Тропинин, средних лет, бизнесмен.

Внешность приятная: высокий, статный, с уверенным разворотом плеч. С чувством юмора и без вредных привычек. Не скуп, умен, имеет прекрасную репутацию среди партнеров.

Разведен и часто проводит время с девушками модельной внешности. В браке был один раз и имеет двоих официальных детей: близнецов Антона и Кирилла.

Читая это, Кезон не мог не ухмыльнуться. Ну что за насмешка судьбы? Двоих из трех сыновей этого Тропинина зовут Кириллами! Честно говоря, это даже удивило его тогда – он никак не мог предположить, что у малявки из детских воспоминаний есть близнец!

Забравшись в тот вечер после концерта на низкий диван в техасском отеле, Кирилл внимательно рассматривал общую фотографию Тропинина и его сыновей, которым на снимке было лет восемнадцать. Они не были похожи, – видимо, парни пошли в мать, но, как и у отца, их волосы и глаза оказались светлыми, плечи – широкими, а рост – высоким. Кезон же на Олега Ивановича не походил ни капли: темноглазый, темноволосый, с более узкой костью и явно ниже ростом. Казалось, их ничто не роднило, однако факт оставался фактом.

Он был его родным отцом.

И Кирилл захотел познакомиться с ним.

Нет, он не строил иллюзий на счет того, что его полюбят безмерно и примут в семью. Он не собирался навязываться и просить денег или внимания. Кир просто хотел знать, что есть люди с таким же набором генов, как у него.

Может быть, он бы подружился с братьями – они ему даже понравились: наверняка несносные, как и он сам. Особенно тот, который с длинными волосами, дерзким взглядом и пирсингом в ушах. Почему-то Кезон думал, что именно его зовут Кириллом, и решил для себя, что они с ним похожи. Но нет, Кириллом звали другого брата: с серьезным взглядом и вздернутым подбородком.

Кир вновь прилетел в родную страну, когда «Лорды» взяли недельный перерыв, хотя денег у него было в обрез после услуг детектива – в тот момент они только-только набирали популярность, но за выступления получали еще не так уж и много.

В тот сентябрьский день пошел неожиданно снег – Кирилл запомнил это отчетливо: белый снег падал на зеленую еще траву и хлопьями оседал на только начинающих краснеть листьях. Было холодно, а Кир весь день просидел на заборе перед въездом в жилой комплекс, в котором находилась квартира отца. Он хотел увидеть его, понаблюдать, прежде чем познакомиться.

Его, правда, он тогда так и не увидел – оказалось, Тропинин улетел в командировку. Но его ожидания оказались не бесплодными – Кирилл встретил братьев.

Сначала увидел того, которого звали Антоном. Он вышел в обнимку с яркой брюнеткой, и они постоянно останавливались, жарко целуясь. Снег их нисколько не пугал.

За братом Кирилл наблюдал без злости, но с огромным любопытством. Одно дело видеть только на фотографии, а другое – вживую. К тому же за спиной у него была гитара в чехле – видимо, Антон интересовался музыкой.

В какой-то момент брюнетка вдруг отстранилась от парня и, проведя небрежно рукой по его длинным – до плеч, светлым волосам с пепельным оттенком, спросила раздраженно:

– Антон Тропинин, ты можешь их подстричь, наконец?

А он лишь улыбнулся и вновь попытался ее поцеловать.

– Отстань, – резко изменилось настроение девушки. Только что она целовала его с умопомрачительным пылом, а теперь оттолкнула. – И ответь: ты можешь выглядеть нормально?

Кирилл усмехнулся. Брат явно был неформалом, предпочитая молодежный небрежный стиль в одежде, а вот его девчонка выглядела стильной, прикид имела модный и выглядела как с обложки журнала.

– Нормально – это как? – спокойно спросил Антон.

– Мне под стать, – огрызнулась девушка. – С нормальными волосами, в нормальной одежде. Я тебя даже познакомить с тусовкой не могу! Бесит! Понимаешь? – схватила она его за ворот кожаной куртки.

– В чем проблема, Алина? – мягко отстранил ее Антон.

– В тебе, – выдохнула она. – Все, я домой. Не раздражай меня. – И она, словно забыв, что только что кричала на парня, притянула его за шею к себе и вновь поцеловала.

Кажется, эта Алина была довольно странной и крайне непоследовательной.

Однако уйти она не успела – подъехала машина такси, и из нее вылез второй брат Кирилла и его тезка.

С Антоном они не были точными копиями друг друга, но сходство удивляло. Как и различие. В отличие от брата Кирилл казался прилежным студентом американского университета. За его спиной был рюкзак, поверх куртки – завязан шарф.

Насколько близнецы были похожи, ровно настолько же были разными.

Кирилл такими больными глазами взглянул на черноволосую Алину, что Кезон, с интересом наблюдающий за своими родственниками, сразу понял – мальчик любит ее, девушку брата. А той, кажется, до его чувств не было дела.

Кезон продолжил наблюдать, грея пальцы в карманах тонкой ветровки – кто же думал, что в сентябре тут будет снег?!

О чем разговаривали его братья по отцу, он слышал плохо. Кажется, они спорили, и Кирилл обвинял Антона в неблагодарности, наглости и тупости.

– Возвращайся домой, тупица! – заорал он, в конце концов, на всю улицу. – Хватит расстраивать мать!

– Ей на меня плевать, если ты не заметил, – отозвался не менее громко Антон. – Можешь радоваться. Хотя бы она считает тебя лучшим. Ну, в отличие остальных, – явно имел он в виду Алину, стоявшую рядом. Она не делала попыток остановить ссору близнецов, но и не вмешивалась.

– Кого – остальных? – взбеленился Кирилл.

– Моей девушки, например, – положил Антон руку Алине на плечо, поверх черных блестящих волос. Она засмеялась громко. А Кирилл, не выдержав, попытался двинуть брату по лицу – неумело, но с искренней яростью.

Тот явно был сильнее и повалил Кирилла прямо на присыпанную снегом-пудрой траву.

И Кезон, решив, что лучшего шанса пообщаться с братьями у него не будет, бросился их разнимать. У него это даже почти получилось. Кирилл психанул и уехал, прижимая тыльную сторону ладони к разбитой губе. А Антон вновь впал в немилость – Алина, накричав на него, ушла, гордо подняв голову.

– Какая у тебя эмоциональная девушка, – покачал головой Кезон. Пока он разнимал братьев, ему тоже досталось.

– У нее бывает, – отозвался Антон. – Пройдет.

Кирилл всегда умел ладить с людьми, поэтому завязать разговор с Антоном Тропининым ему ничего не стоило. Они даже пошли вместе в какой-то бар неподалеку.

Общаться с Антоном оказалось очень странно – вроде бы чужой человек, один из тысячи знакомых, а ощущения при разговоре были такими, будто бы они сто лет знакомы и встретились после долгой разлуки. Может быть, это были лишь иллюзии одиночества, но тогда Кирилл решил отчего-то, что Антон похож на него. Не внешностью – вкусами и взглядами на жизнь. Почему он так решил, Кирилл и сам не знал.

Умело напоив младшего брата, он узнал от него кое-какую информацию: о том, что тот живет с отцом, потому что с матерью отношения натянуты, и мечтает стать музыкантом – с плаваньем не получилось, а быть никем Антон не желает.

Кирилл тоже не хотел быть никем.

Почему они должны быть никем, если могут многое?!

В полночь брата пришлось тащить домой – слишком много он подлил ему спиртного, зато так Кезон встретился с отцом, который к тому времени был уже дома.

Кир, прикинувшись приятелем Антона, взял его телефон, набрал отца и позвонил.

Первый разговор с тем, чья кровь бежала в его жилах, вышел до обидного будничным.

– Здравствуйте, я друг Антона, – сказал Кирилл, глядя на зеленую траву в снегу – ее хорошо было видно под ярким фонарем. – Он тут напился. Куда его девать?

– Оставить там, где пил, – усмехнулся Олег Иванович.

– Не могу, – отозвался парень, глядя на нарядные дома жилого комплекса, окна которых сияли пустотой – почти все жители уже спали. – Мы около вашего дома. Но нас не пускают на территорию.

– Пару минут, – тотчас сказал Тропинин-старший. – Сейчас спущусь.

Он действительно спустился, и они вместе дотащили Антона до квартиры. Тот смешно брыкался и иногда нес какую-то зарифмованную ахинею. Зато когда оказался в своей кровати, затих, перевернувшись на живот.

– Спасибо, что не оставил его, приятель, – сказал Олег Иванович Кириллу, не подозревая, что это – его сын. – Понятия не имею, как он умудрился так напиться, – мужчина, покачав головой, последний раз посмотрел на спящего Антона и закрыл дверь в его комнату – чтобы не мешать.

– Не за что. Я пойду, – с сожалением глянул на него Кирилл, поняв точно, что своего сына Тропинин любит. И, наверное, гордится.

А им, будущей знаменитостью, тем, кто своими зубами вырыл себе лестницу в яме, чтобы выбраться из нее, – нет. Да ему вообще было плевать на него. И на мать – тоже.

Жаль.

– Ночевать оставайся, – сказал вдруг Олег Иванович, внимательно поглядев на парня. Словно понял, что тому некуда идти.

– А не боитесь, что я бандит? – спросил прямо Кирилл.

– Не боюсь, – усмехнулся мужчина.

– Почему?

– Бандиты таких вопросов не задают.

Парень хмыкнул.

– Хотел бы, моего идиота обчистил еще на улице.

Олег Иванович Тропинин был улыбчив и разговорчив. И спрашивал даже, чем Кирилл занимается и как живет, пока они сидели в гостиной за чаем.

Кирилл беззастенчиво врал.

Сказал, что учится в столице, упомянув экономический факультет известнейшего университета и намекнув, что он – один из лучших студентов, и занимается спортом – теперь КМС по фехтованию. А еще его ждет стажировка в Штатах, а после он хочет помогать отцу с бизнесом.

В разговоре с отцом Кирилл создал идеального себя.

Кажется, Олег Иванович был впечатлен.

– Ты молодец, парень, – говорил он с одобрением. – Должно быть, твои родители тобой гордятся, а?

Кирилл выдавил улыбку.

– Не знаю. Я никогда не спрашивал. Да и чем гордиться? Я делаю то, что должен.

– Поверь, есть чем, – улыбнулся ему неожиданно хозяин квартиры. За чаем, а потом и за коньяком с лимоном он разоткровенничался. – Если бы мои сыновья были хотя бы вполовину такими, как ты, я бы был горд.

– А они какие? – спросил его жадно гость.

– Кирилл – хороший мальчишка, но полностью под контролем матери. Надеюсь, из него выйдет толк. Он умный, но вот не туда его несет, не туда… Антон – ему ничего не нужно, кроме музыки и девушки. И девушка, честно скажу, та еще… – Тропинин промолчал, но Кирилл его и без слов понял – видел эту странную особу. Нет, было в ней что-то притягательное и сексуальное, но ее нрав явно оставлял желать лучшего.

– Музыка – это хорошо, – сказал Кирилл задумчиво. Музыка была его наркотиком, его жизнью, которую он вкалывал себе в вены через капельницы из струн. И он знал, что достигнет еще большего успеха, чем сейчас. Надо просто подождать.

– Что в ней хорошего? – не понял Тропинин-старший, посмеиваясь.

Друг Антона ему нравился, хоть он, человек с хорошей интуицией, отлично понимал, что мальчишка врет, и не учится он ни в какой Москве, и с родителями, видимо, проблема, но молчал, справедливо решив, что это не его дело.

Если бы Кезон узнал мысли отца, без слов бы ударил его. Но он не знал и продолжал разговор:

– Самоудовлетворение. И плюшки: слава и деньги.

– Если деньги – то тогда это обычный бизнес, – явно веселясь, сказал Олег Иванович.

– Вы не правы, – покачал головой Кирилл, и в глазах мужчины вдруг превратился на миг из странного забавного парнишки с проблемами в уверенного в себе типа с усмехающимися глазами. – Цель бизнеса – бабло, как можно больше бабла, так?

Тропинин кивнул.

– А цель музыканта – самодостаточное творчество. Выжимка своего мировоззрения, облеченная в ноты и слова. И если за это платят – то тогда можно не думать о том, как достать денег, чтобы выжить. Тогда можно заниматься творчеством без оглядки на социум.

– Вот как, – приподнял бровь Олег Иванович. Ему интересны были эти максималистские взгляды на жизнь. – А ты бы хотел быть музыкантом?

– Как знать. Вы бы хотели, чтобы ваш сын занимался музыкой? Или чтобы все-таки делал бабло?

– Я бы хотел, чтобы мой сын – а лучше оба – были счастливы, – отвечал Олег Иванович.

«Не оба, а трое», – с усмешкой подумал Кирилл.

Они долго говорили и о музыке, и о бизнесе, и даже о политике немного, а после отправились по комнатам.

Заснуть Кирилл не мог, продумывая, как расскажет Тропинину о существовании еще одного сына, но уже через несколько часов уходил из квартиры по-английски тихо, не прощаясь.

Кириллу позвонили из детективного агентства и сообщили, что никакой Тропинин ему не отец – а тот, кто вел его дело, взял большие деньги и сбежал, прислав досье на постороннего человека, с которым его мать когда-то была просто лишь знакома, и поддельные результаты анализов. Кир, отчего-то решив, что мальчик с серыми глазами из детства – и есть Антон, принял все за чистую монету.

Хорошо, что коллеги, которых детектив также не забыл кинуть на деньги, предупредили Кира – они получили настоящие результаты анализов.

В тот день он был так зол, что в кровь разбил руку о дверной проем. И даже в самолете не мог успокоиться.

Отца Кирилл нашел потом, спустя некоторое время, но тот отказался с ним общаться. Не дал шанса.

Никто не давал Кириллу шанса: ни мать, которая против воли увезла его в другую страну, решив, что там сыну будет лучше, ни отец, который даже не захотел просто поговорить с ним, ни первая и единственная любовь.

А он хотел дать шанс человеку, похожему на него.

Не забыл об Антоне Тропинине.

И когда узнал позднее, почти через два года, из соцсети, что тот собрал группу и пытается заниматься музыкой, вышел на своего дядю – Андрея Коварина, который в это время как раз стал интересоваться музыкальной индустрией, и попросил его обратить внимание на группу «На краю».

– Зачем тебе это? – спросил дядя, который был в курсе, какого успеха добилась группа племянника.

– Стань их менеджером, – повторил тот.

– Я собираю девичью поп-группу, – усмехнулся Андрей, знающий толк в шоу-бизнесе. – Зачем мне какие-то рокеры?

– Я смогу сделать их известными. А ты заработаешь неплохие деньги, – отвечал Кирилл.

И Коварин согласился. Для этого он даже переехал из Москвы в город Тропинина. Андрей связался с НК, предложил свои услуги менеджера и даже несколько месяцев спустя привел в тот самый клуб, где находился уже Кирилл под видом продюсера, ищущего группу для совместной работы.

В Антоне Кирилл видел себя, как в преломленном зеркале. И захотел помочь. Зачем – и сам не знал.

Однако все сразу пошло не так. Уже в клубе, когда он специально толкнул Тропинина, чтобы удобнее было познакомиться и завязать разговор, они поссорились, и Антон его ударил.

Кезон вспылил и решил в отместку поиздеваться над группой Антона, отказавшись от них якобы из-за поступка фронтмена. Но все же решил продвигать, заявив обалдевшему дяде, что не хочет, чтобы парни знали, кто их продюсер, и велел все держать в тайне. Коварин, явно думая, что племянник сходит с ума из-за звездной болезни, согласился. Ему было все равно, от чьего имени делать деньги. Он отлично понимал, что «Лорды» буквально выстрелили своей музыкой и образами, и теперь о них знали не только поклонники тяжелой музыки, в какой-то момент группа стала настоящим мейнстримом. Образцом настоящего рока. Идолами.

Появились толпы ненормальных поклонниц и отбитых фанатов. Тусовки с зашкаливающим количеством всевозможных видов грязи. Гастрольные туры по всему миру. Реклама. Естественно, и денег резко стало больше.

Киру некуда было их тратить и некому давать. Поэтому продюсирование группы человека-зеркала стало его небольшим вложением, и, надо сказать, успешным. Да и вклад в развитие отечественной музыки хотелось сделать.

Все шло успешно, но странно.

Кирилл искренне восхищался голосом Антона, ставшего Кеем, и его работоспособностью – чем-то тот напоминал ему Гектора, однако при этом Антон всегда его дико раздражал. Он видел в нем себя, свои привычки, свое одиночество, свою неспособность любить и быть любимыми, даже свои страхи напополам с гордыней.

Зная, что на свете есть такой же человек, как и он сам, становилось спокойнее. Пусть не брат по крови, но по духу же они похожи, верно?

Как-то уже позднее, Кир поймал себя на мысли, что он собственноручно взрастил себе конкурента. Но только вот зачем? Потому что ему было скучно? Или потому что он не мог простить себя и наказывал таким способом?

Или он не хотел быть столь малодушным, как все те, кто не дал ему шанса, и сам себе доказывал, что он не такой?

А может быть, вся эта игра в благодетеля и кукловода давала ему вдохновение?

Сам Кирилл не знал ответа на этот вопрос.

В какой-то момент он отпустил Тропинина в свободное плаванье. К тому времени ему порядком все надоело: он устал и от звездной жизни, и от игры с «братом по духу», и от череды девушек: от групи до топ-моделей, сменяющих друг друга. Даже от музыки начал уставать, теряя запал.

Но тут появилась Катя, и почти остановившаяся карусель вновь закрутилась. Он вновь почувствовал себя… живым?

Кирилл считал, что будет справедливо, если Антон отдаст ему Катю. В знак благодарности за все, что он сделал. С ней же он счастлив. А они одинаковые… Что хорошо одному – хорошо и другому.

Если Катя сделала счастливым Антона, значит, сделает счастливым и его?

В то же время он понимал ущербность собственных мыслей, и это неимоверно его злило, но свой эксперимент по общению с девушкой он не прекращал. Даже купил ей тот ацтекский амулет-кулон с логограммами – не то чтобы поверил словам продавца на рынке в Мехико, но все же заинтересовался.

А потом его начинало тянуть к Кате.

И он метался между этими тремя состояниями.

Ими же и вдохновлялся.

* * *

– Я тот – кто тебя сделал, – с довольным видом повторил Кирилл, глядя на Кея, который, казалось, не сразу понял смысл его слов. Он смотрел на темноволосого музыканта, как на душевнобольного: и с опаской, и с жалостью.

– Сам подумай, Кей, ты ведь так на меня похож, – тихо сказал Кезон почти с торжеством. – Ты мыслишь, как я. Ты тащишься по той же музыке, что и я. Ты даже счастлив с той, которая могла бы сделать счастливым меня – просто ты первым добрался. Хотя познакомились мы раньше… Неважно, – сам себя оборвал Кезон. – Ты – мое подобие.

Антон молчал.

– Все так здорово обернулось, да? – продолжал темноволосый музыкант. – Я создал НК, и мне принадлежат – как забавно! – права на тебя, на твоих парней и даже на название твоей группы. Ты так смотришь на меня, – улыбнулся он, – что я чувствую себя Дартом Вейдером, говорящим Люку Скайвокеру, что он – его отец.

– Ты круче, ты победил, – скучающим голосом отвечал Антон, которому стоило больших сил не показать свои истинные эмоции. А их было много!

Гордость, казалось, изрезали на куски осколками разбитой чужой мечты. Самолюбие искромсали вдоль и поперек – как на салат. Амбиции истоптали. И в душу – плюнули.

Антон сам не понимал, как еще подавлял себя, свой гнев, свою злость.

Тот ли это человек, песни которого он запоем слушал еще несколько лет назад? Он ли вместе с Гектором создавал знаменитого «Архитектора»?

Если это все правда, если этот чертов псих – продюсер его группы, то дела плохи.

Тогда… весь их успех – это только его заслуги?

«Молчи, замри, не шевелись», – шептало что-то внутри него.

Антон прикрыл глаза, едва слышно выдыхая.

– И все? – разочарованно вытянулось лицо Кезона. – А где твои фирменные истерики с разнесением всего в округе? Где обещания прикончить меня на месте, если я не заткнусь? Где вопли удивления и вырывание волос с корнями из всех частей тела? Где, Кей? – заглянул он в каменное лицо Тропинина. – Или у нас остался только Антошка? Маленький, глупый Антошка, который так облажался на первом концерте? Или который играл с девчонками? Я все про тебя знаю, копия. Все.

Зачем Кир все это говорил, он и сам не знал. Из-за Кати? Вполне. Из-за ревности? Может быть. Из-за зависти? Возможно.

Он ждал эффектное шоу, фонтаны эмоций, угрозы, крики ненависти, удары в лицо. Но, кажется, Тропинин повзрослел и не собирался устраивать представление. Молча смотрел на него страшными глазами. И сжимал кулаки.

– Меня ждет девушка, – сказал негромко Антон хриплым голосом. – Если у вас, господин продюсер, все, я пойду. Будут вопросы – свяжитесь через менеджера. – Он пошел прочь, но обернулся:

– И да, я еще раз напоминаю: со мной ты можешь делать все, что захочется, но тебе стоит держаться подальше от Кати.

– Все, что хочу? – задумчиво спросил Кирилл. – О’кей, я запомнил.

В голове его появилась классная идея, и он улыбнулся, но улыбка вышла усталой.

– Надеюсь, у тебя хорошая память, – было ему ответом, и Антон стремительно ушел.

Направился он не к Кате, а в туалет и долго плескал в лицо ледяную воду, пытаясь понять, что происходит. Ледяная вода жгла кожу, тонкими струйками текла под рубашку, мочила волосы, а Антон словно набирался сил. Упершись кулаками в раковину, он посмотрел на свое отражение.

С лица, которое под ярким электрическим светом казалось почти белым, фарфоровым, неестественным, как маска, стекали капли воды. Но в глазах уже не было былой ярости. Казалось, в них появились отблески отчаяния.

«Ты справишься», – сам себе сказал Антон. И на миг ему показалось, что отражение кивнуло ему.

Куклой, которую дергают за веревочки, он быть точно не собирался. И делать из его парней или любимой девушки живые игрушки Кезону позволить не мог.

Он стоял, глядя самому себе в глаза, и думал, составляя свой план действий и пытаясь рассчитать дальнейшие поступки Кезона.

«Ты справишься. У тебя нет иного выбора».

Музыка – свет. Она – поможет. Иначе зачем она нужна?

И он последний раз плеснул в лицо холодной водой.

К Кате парень вернулся спустя минут пятнадцать, и та, увидев его, тотчас вскочила с диванчика, на котором сидела с Филом.

– Антон! – воскликнула она нервно. Кажется, девушка уже и не знала, что подумать. Его слишком долго не было.

– Все в порядке, – сказал Тропинин спокойно, обнимая ее и кивком благодаря Фила за услугу. – Мы просто поговорили.

– Извини, – опустила вдруг она голову. – Это из-за меня. Не нужно было общаться с Кириллом. Он, наверное, специально так делает. Тебя задирает, – почему-то не думала она, что действительно так понравилась Лорду.

– Глупая, – вздохнул Антон. – Все в порядке. Он просто выпил лишнего.

Ему не хотелось, чтобы она переживала.

– А почему у тебя волосы влажные? – растерянно коснулась его головы девушка. Некоторые пряди и правда намокли.

Не отвечая на вопрос, Антон поцеловал ее коротко, взял за руку и повел в зал – хотел, чтобы она немного отвлеклась от произошедшего.

Кирилла они больше не видели.

Из здания, в котором находился лофт, они вышли под утро. Антон все так же держал Катю за руку, как будто бы боясь отпустить ее. На улице было тихо и прохладно. Была слышна музыка со свадьбы – многие гости явно решили веселиться до самого утра, и далекий шум машин.

– Ты не против, если я закурю? – спросил Антон Катю. Ужасно нервничал. Наверное, еще бы год назад, услышь он подобное, хорошенько вмазал Кезону, и бил бы, испачкав кулак в крови. А теперь – сдерживался.

– Кури. Что с тобой? – нахмурилась Катя, прижимаясь к нему – так было теплее.

Антон молчал. И вместо того, чтобы закурить, зачем-то обнял ее.

– Ты из-за него… так? Не переживай, пожалуйста, – попросила Катя. – Мы с этим справимся.

Парень внимательно посмотрел на нее – знала бы Катя, с чем именно он должен справиться.

Но все решаемо.

Следом за ними вышли из здания и жених с невестой, которых сопровождали несколько Ниночкиных подружек, пара приятелей Келлы, Арин, Фил и Рэн, на ходу переписывающийся с одной из кузин Журавля, с которой успел познакомиться и очаровать.

Все вместе они сели в две большие машины, одну из которых вел никогда не пьющий Фил, а вторую – друг Келлы, ввиду болезни тоже алкоголь не употребляющий, и поехали кататься по городу – бесцельно, распивая шампанское, делая фото и веселясь.

Нина была довольна – за исключением драки Келлы с Помойкой, свадьба прошла замечательно, и она чувствовала себя настоящей королевой, вокруг которой суетились многочисленные подданные. Самое главное – она видела зависть в глазах гостей, и это безумно тешило ее самолюбие. Даже Эльза Власовна не испортила ей настроение.

– Совет да любовь, – заявила ей тетушка довольно-таки ехидным тоном и добавила: – Платье ужасное, туфли безобразные, макияж портит лицо.

Услышав это, Келла рассмеялся. Зато его Эльза Власовна поздравила от души и добавила:

– Надеюсь, твоя гордость обрела покой, мальчик.

«Чтоб ты сама покой обрела поскорее» – зло подумала Нинка, но вслух промурлыкала:

– Ну что вы, тетушка, какая гордость. Ефимочка искренне меня любит, а я так же сильно люблю своего котеночка.

Котеночек странно на нее покосился, но промолчал. Его пленяло декольте на платье Королевы, и он больше думал о нем, нежели о том, что там сейчас с его гордостью. Не то чтобы он был счастлив – жениться в столь раннем возрасте парень не собирался, но в душе его почему-то царило умиротворение. Он все-таки обуздал эту строптивую девицу.

Эльза Власовна просидела с ними на правах почетного гостя довольно долго, о чем-то разговаривая с Ниной, а после степенно удалилась домой. Заявила, что в ее возрасте следует бережно относится к себе и не участвовать во всяких там дорогих попойках. После ее ухода Ниночка была задумчивой.

– А потом мы куда поедем, к тебе или ко мне? – прошептал Келла, стоя на смотровой площадке, с которой видно было центральную часть города. Дул ветер и было еще прохладно, однако их компания не боялась плохой погоды. Они стояли с бокалами в руках и бутербродами, которые, как оказалось, умыкнул запасливый Фил, и встречали рассвет, огромной розовой звездой вспыхнувший над горизонтом.

– В гостиницу, – отвечала Нина, чувствуя, как гудят от усталости ноги. Все, что она хотела – снять туфли, избавиться от неудобного платья и завалиться спать. Но перед этим – обязательно пересчитать подаренные деньги! – У тебя память, как у комара. Я же тебе сказала: забронировала номер.

– Для новобрачных? – ехидно поинтересовался жених. Он тоже порядком устал от всего этого фарса.

– Президентский пентхаус. Сам оплатишь, – хмыкнула Нина.

– Я и на лавке поспать могу, на улице, – отвечал Келла.

– Ты такой придурок иногда, Рылий. Форменный. Учись у Клея. Смотри, какой он нежный, – покосилась влево невеста. Подруга и ее блондин самозабвенно целовались, стоя под деревом. Антон отстранился, прошептал что-то Кате, а она рассмеялась и уткнулась лбом в его грудь.

– Сопли, – поморщился Келла, оглянувшись на друга. И присоединился к друзьям, которые поднимали бокалы за молодоженов. Кея он искренне не понимал, зато себя считал самостоятельным, свободным и совершенно не зависящим от своей женушки.

По домам вся компания разъехалась только тогда, когда на небе вовсю уже сверкало солнце, золотя дороги и крыши домов. Нина и Келла отправились в гостиницу, где в номере – не в президентском и не для новобрачных, а в двухкомнатном люксе, их уже ждал дядя Витя, бережно собравший все денежные подарки. Увидев его, Келла, у которого были свои планы на Королеву, едва не позеленел – тесть успел достать его хуже горькой редьки.

– Ну что, – хмурясь сказал Виктор Андреевич, поставивший декоративный домик, в который гости складывали конверты, прямо на супружеское ложе. – Будем деньги считать, Ефим Александрович?

У Ниночки тотчас загорелись глаза, зато Келла помрачнел. Сидя в кресле с бутылкой, воду из которой он пил прямо из горла, парень молча смотрел на жену и ее папочку, размышляя о будущем.

Покинул их Виктор Андреевич не скоро. И молодожены, уставшие за весь день, рухнули на кровать. Правда, перед этим долго вытрясали из платья и волос невесты рис. Гости обильно обсыпали жениха и невесту лепестками роз, конфетти и рисом.

– Эй, – потыкала Ниночка Келлу в бок, прежде чем закрыть глаза и провалиться в сон.

– Что? – недовольно открыл тот один глаза. И явно подумал не о том. – Все завтра.

– Нет, сегодня, – вновь потыкала его пальцем в бок Журавль – уже больнее. Эй, животное! Не спи!

– Да что тебе надо?! – резко поднялся с постели Келла. Он ненавидел, когда его будят.

– Спой мне колыбельную, – умилительно глядя на него, попросила девушка.

– Сейчас соберу парней, Королева, и устроим тебе джем, подожди пять минут, – перевернулся на другой бок Келла. Глаза у него слипались.

– Ты же музыкант, – возмутилась такому нахальству Нинка и легонько ударила супруга по плечу. Тот дернулся.

– Я еще и человек. Дай поспать, не то запру в ванной, – пригрозил Келла.

– Тогда принеси мне сок, – постучала ногой по его согнутому колену Нинка, явно издеваясь. Настроение у нее было хорошее.

– Я тебе не мальчик на побегушках.

– А кто? – расхохоталась девушка.

– Будешь наглеть, разведусь и не получишь наследство.

– Ой, Келла, милый, зайка, пупсик, ну что ты, я же пошутила, – засюсюкала Нина язвительно, закидывая на него руку и ногу и, как пиявка, плотно прижимаясь к спине. Она жарко задышала ему в шею, и Келла, не выдержав, стряхнул с себя настырную супругу. Та снова принялась цепляться за него, как кошка за шторку. Не выдержав, он встал и пошел к бару, чтобы налить ей апельсинового сока на голову, но когда вернулся, Нина уже сладко спала. Ему оставалось лишь лечь рядом.

Их ждал второй свадебный день и путешествие.

* * *

Катя и Антон поехали к Тропинину, и как бы Антон ни старался скрыть свое настроение, девушка все равно поняла, что с ним что-то не то. Слишком долгими были паузы, слишком уставшим – взгляд. И он снова много курил, глядя на солнечный город, находясь в тени.

– Расскажи, что случилось, – мягко попросила она, подходя к Антону, сидящему на диване, кладя руки ему на плечи и целуя в макушку.

– Проблемы по работе, – задумчиво отвечал он, поднимая голову, чтобы видеть Катю. – Ничего серьезного.

– Если бы это было несерьезно, ты бы не был таким загруженным, – резонно заметила девушка и села рядом с парнем. – Я переживаю, Антош. Это из-за Кирилла? – в который уже раз спросила она. Вспоминать о нем до сих пор было обидно и неприятно.

– Отчасти, – ответил Антон, склонив голову и коснувшись ее волос. Катя нахмурилась.

– Рассказывай. Рассказывай все, – велела она. – Тропинин, я ведь с ума сойду. Если ты не в курсе – я беспокоюсь за тебя.

– А я – за тебя. И не хочу грузить.

– Ты не думал, что это – вопрос доверия? – спросила Катя.

Эти слова Тропинину не понравились, и он вдруг вспыхнул – слишком болезненной была для него тема доверия, слишком он боялся, что Катя все еще не простила его и не доверяет его словам, его поступкам, его чувствам.

– Не хочу говорить об этом.

– Не моего, твоего доверия, – тихо сказала девушка, сразу все поняв. И добавила почти неслышно:

– Пожалуйста.

И он рассказал – с горечью, с болью, которую не хотел показывать ей, с эмоциями. Рассказал все: и то, как хотел стать музыкантом, вырваться на свободу, выразить себя и свои мысли, подарить миру свою музыку, и про первую неудачу, и про то, как собрал вместе с Арином «На краю», и как они старались, сутками зависая на репетиционной базе, и как подрался с Кезоном тем знаменательным вечером. И про то, что продюсером его группы, которому по факту принадлежало все – даже название, является Кезон, рассказал тоже. Не умолчал и о том, что позвонил Андрею и потребовал объясниться – до последнего думал, что это глупая шутка.

Катя слушала его внимательно, не перебивая. А когда он закончил, вцепившись в волосы пальцами, погладила по руке.

– Я не знаю, как помочь тебе и что сказать, – призналась она. – Но я хочу, чтобы ты знал: я – с тобой. Что бы ни случилось.

– Знаю.

Его раздирали эмоции. В артериях бурлила морская вода. Льдом стыла в жилах. Подбиралась по венам к сердцу.

– Злись в голос, – сказала вдруг Катя, понимая, что происходит с Антоном. И он вдруг осознал, как сильно она повзрослела.

– Сейчас я хочу молчать.

– Тогда я буду молчать вместе с тобой. Ложись, – и Катя улыбнулась ему, похлопав ладонью по колену.

Антон лег на диван, согнув ногу, и положил голову на колени Кати, глядя в ее лицо и задумчиво накручивая на палец прядь темных волос.

– Нет, скажи мне что-нибудь, – тихо проговорил он.

Почему-то звуки ее мягкого голоса успокаивали его. И Антон Тропинин, человек, искушенный в музыке, искушенный в звучании и в звуках, в который раз поймал себя на мысли, что ему нравится ее голос, ее смех и даже ее слезы. Шепот, крики и даже ее молчание.

– Все будет хорошо, – повторяла она, как мантру, гладя его по волосам. – Все будет хорошо. Хорошо. Я верю в тебя. И в ребят. И знаешь, любимый, я просто верю в людей.

Голоса были для Антона вторыми лицами, по которым он многое мог сказать о человеке. Голоса завораживали, голоса выдавали, голоса заставляли любить и ненавидеть.

Ее голос был воздухом.

Ее голосом должно разговаривать небо.

Антон незаметно заснул, а Катя просто сидела, боясь пошевельнуться и разбудить его, и думала: о себе, о нем, о них. О Кирилле.

Когда Антон проснулся, она попыталась отвлечь его от темных мыслей. Много разговаривала, смеялась, потащила в кафе, а потом – на прогулку. Он, кажется, ожил, стал таким же ироничным, как и обычно, даже называл ее «деткой», явно подначивая.

А после, уже ближе к вечеру, они поехали на продолжение свадебного банкета. Второй день торжества проходил вполне традиционно. На нем настояли родители, которым хотелось ближе познакомиться, особенно Виктору Андреевичу и Александру Михайловичу, общие воспоминания об армии которых помирили только на один день. Родственников пригласил к себе дядя Витя – на Семейный ужин; очень уж не терпелось ему показать свое превосходство над папашей Ефима. Он даже позвал Томаса Радова, дабы показать, какой он интеллигентный и дружит с людьми искусства.

Молодожены же и их близкие друзья отправились в Нинкин любимый клуб, где заранее был снят ВИП-зал с изысканным интерьером, в котором странным образом сочетались классическое убранство и современный небрежный шик. Настоящий богемный стиль.

– Мы могли поехать на дачу и жарить шашлык, – сказала подруге Катя, которая разглядывала бело-золотые стены, скульптуры и кожаные диваны с некоторым скепсисом в глазах. Ей казалось, что это место – слишком искусственно, хоть и красиво. Единственное, что ей нравилось – панорамные окна, выходящие на реку, в которой начали тонуть вечерние огни.

– Ничего ты не понимаешь, Радова! – покровительственно сказала Журавль, которая маниакально желала быть первой во всем. – У меня должно быть все самое лучшее.

– Кроме жениха, – пошутил Келла, услышав это, за что получил локтем в живот. И захохотал.

– Молчи, образина, – прошипела Ниночка и тотчас заулыбалась какой-то из подружек, которая подскочила к ней, чтобы похвалить платье в стиле бохо – белое, как горный снег, из тончайшего шифона, с отделкой из кружева. Воздушный образ подчеркивали распущенные длинные волосы, струящиеся по плечам, которые украшала замысловатая диадема с этническими мотивами.

Веселье было бурным, музыка – громкой, и лишь спустя пару часов Кате удалось остаться наедине с Ниночкой. Они с ногами сидели на кожаном диване, и у обеих в руках был безалкогольный мохито. Нина – в белом эфирном одеянии, а Катя – в черном, почти строгом, разные, как день и ночь. Но близкие.

– Ну как там прошла брачная ночь, вернее, утро? – спросила весело Катя. Она никак не могла спокойно, без улыбки, смотреть на подругу и ее парня, вернее, теперь уже мужа.

– Какое там ночь – утро? – хмыкнула подруга. – Деньги считали! И чертов рис выколупывали из платья!

– Как он туда попал? – изумилась Катя.

– Вот так! – мрачно отозвалась Журавль и поделилась почти интимными подробностями:

– Я его чуть ли не из трусов доставала. Кстати, представляешь, какой-то покойничек подарил… Угадай, что?

– Что? Картину маслом с пауками? Или террариум? – Катя улыбнулась. Нинка была в своем репертуаре.

– Пустой конверт, – кисло сказала она. – Нет, ты представляешь? Пустой конверт! Пустой, мать его, розовый с узорчиками конверт! И это наверняка кто-то из мразеродственничков.

– А почему покойничек-то? – полюбопытствовала Катя. Отчего-то ей стало весело.

– Потому что папочка узнает, кто эта змеина, и ей не жить.

– А дядя Витя откуда знает про пустой конверт? – крайне удивилась Катя.

– А папочка с нами деньги считал, – отвечала Нинка. – Специально приехал в гостиницу.

– Дважды пересчитывал, собака! – раздался и голос Келлы, который плюхнулся на диван к подругам.

– Кого ты назвал собакой, псина ты смердящая, – заорала немедленно Нинка.

– Будешь орать, тетушка Эльза не получит наших счастливых фото, – заметил Келла, зная, чем можно шантажировать Журавля.

Катя зашлась смехом, представив вдруг эту картину: злой Келла ждет не дождется момента, когда сможет уединиться в номере отеля вместе с дорогой дважды супругой. А она вместе со своим папочкой усердно считает деньги, находит пустой конверт и начинает на пару с отцом разоряться и грозить посмевшему преподнести такой презент всеми смертными карами.

– Не смешно! – надулась Нина.

– Не смешно, – поддержал ее Келла. – А потом она мне спать не давала.

– Не заслужил, – прищурилась невеста.

Келла обиделся и ушел, не забыв забрать из рук девушки бокал. Та обозвала мужа вслед, но за ним не побежала.

– Ты бы с ним поласковее, – покачала головой Катя.

– И так сойдет. Кстати, Катька! – вспомнилось Ниночке. – Отец же по камере наблюдения посмотрел, когда все ушли, и узнал, кто подарил мне свиную башку. – Она весело рассмеялась, наверное, вспомнив, как Келла дрался с Матвеем.

– И кто же? Разве не Матвей? – удивилась темноволосая девушка.

– Нет!

– А кто? – искренне изумилась Катя.

– Кузина моя дорогая, – нараспев произнесла ее подруга. – Обзавидовалась, жаба, что Эльза на меня завещание написала.

Обзавидовалась, надо сказать, не она одна – многие Журавли были в настоящем трауре, узнав сию новость. Кто-то даже не смог заставить себя приехать на свадьбу.

– Прикинь, Катька, – вдруг сказала Нинка довольно серьезным тоном. – Ведьма перед тем, как уехать, подходила ко мне, – явно имела в виду она Эльзу Власовну. Сказала, что я не такая уж и ограниченная, – рассмеялась она.

– В смысле? – удивилась я.

– Она выпила лишнего, и ее на разговоры пробило, – сообщила Нинка. – Я с ней минут сорок сидела, чуть уши не завяли. Только так странно…

– Что странно?

– Показала фотку, где молодая, с мужиком каким-то – прикинь, а он на Синего похож чем-то. Рыло в рыло. В общем, Фимочка понравился ей из-за того, что напоминает ее древнюю любовь. У них с этим мужиком, с фото, не сложилось, они поссорились из-за какой-то фигни, и она его кинула. А он взял и помер до того, как Эльза решила его простить. В общем, она мне сказала, чтобы я не повторяла ее ошибок. А еще заявила, что я на нее похожа. Что, правда?!

– Есть такое, – улыбнулась Катя.

– Как жить? – трагически изрекла Журавль. Она помолчала и спросила вдруг осторожно: – Кать, я ведь правильно поступила?

– Правильно, – твердо сказала подруга. – Ты должна быть счастлива.

И она действительно так считала. Любовь может вырасти из многого – так ей сказал Антон. И она была с ним согласна.

– Видишь, как Блондинчик на нас смотрит? – рассмеялась Нина. – Наверняка, ревнует. Иди к нему. А лучше не ходи – пойдем веселиться!

И она потащила упирающуюся Катю на танцпол.

Веселье продолжалось почти до самого утра. И река за окном стала неподвижным черным небом со своими звездами – отблесками городских огней.

Незадолго до рассвета, когда небо было еще черным, а по городу с реки ползли клочья тумана, Антон и Катя вышли на улицу – шум клуба надоел им обоим, и хотелось свежего воздуха. А еще – побыть наедине друг с другом. Как вчера. Они, стук их сердец и утро, которое вот-вот наступит – романтика.

На улице, с задней стороны клуба, было безлюдно. Предрассветные сумерки окутывали дома, деревья и машины сизой пугливой дымкой, которая должна была растаять с первым лучами пробуждающегося солнца. Раздавался едва различимый мерный гул поезда, хотя железнодорожные пути были далеко от центра города.

– Надеюсь, тебе лучше, – сказала Катя, обнимая Антона – почему ее с такой силой тянуло к этому человек, она и сама не понимала.

– Мне и не было плохо, – улыбнулся он. – Минутная слабость.

– Я знаю, что музыка – твое все, но обещай, что не будешь делать глупостей. Хорошо? И… Антон, – вдруг сказала Катя удивленно, глядя через его плечо на подъехавшую машину.

– Что, моя девочка? – спросил музыкант, не отпуская ее.

– Там, кажется, твой брат, – проговорила растерянно Катя.

Антон нехотя отпустил руки девушки, обернулся и увидел Кирилла, который вышел из-за угла. Лицо его было решительным, и направлялся он к ним нервным быстрым шагом. Следом за ним, держась на некотором расстоянии, шли четверо парней. И они очень не понравились Тропинину – было в их походках, выражениях лиц и жестах что-то неуловимо знакомое, агрессивное.

Воздух сгущался и наливался алым.

Антон напрягся, поняв, что сейчас что-то произойдет.

– Уходи в клуб, – шепнул он Кате. Та испуганно на него взглянула.

– Уходи, – повторил Антон и пошел навстречу брату, лицо которого искривила злая улыбка.

Гул поезда затих. И стало совсем тихо.

* * *

Алла Адольская ненавидела, когда ее будят. Особенно если будят до того, как прозвенит будильник. И когда телефон затрезвонил на всю квартиру, отпугивая и без того хрупкий сон, налаженный лишь с помощью лекарств, она, проснувшись, выругалась сквозь зубы.

– Да, – проговорила Алла, решив, что если это опять нерадивые подчиненные, которые недавно напортачили с документами, – она их просто уволит. Однако звонили не они, а Кирилл. Сын.

– Мама, – голос сына был сбивчивым, нервным и ужасно перепуганным.

– Что случилось? – тотчас нахмурилась женщина. Она еще не совсем отошла от его глупого поступка. И что-то ей подсказывало, что Кирилл звонит не с извинениями столь ранним утром.

– Мама, – повторил Кирилл, явно позабыв все остальные слова.

– Говори уже! – прикрикнула раздраженно Алла. – Ты пьяный, что ли?

– Мама, я его убил, – выдавил Кирилл. Его сбивчивое дыхание нервировало.

– Кого? – не поняла сначала Адольская даже смысла его слов.

– Я убил Антона, – едва слышно проговорил Кирилл. В его голосе слышались слезы.

Аллу как будто бы оглушили. Телефон едва не выпал из ослабевших в одно мгновение пальцев женщины. Однако голос ее сохранил прежнюю твердость.

– Что ты несешь? Дорогой, ты пьян? – с надеждой спросила она.

Наверняка пьян. Или еще что похуже употребил. Несет бред. Потому что такой правды – не бывает. Ее дети будут жить вечно.

– Нет. – Кирилл выдохнул как-то странно, и Алла поняла, что он плачет.

От непонятного ужаса дыхание ее перехватило, словно на шею накинули железную удавку, и ей стоило немалых усилий не закричать во весь голос.

Никогда в жизни ей не было так страшно. Страх вонзился в ее душу медным копьем и пробил ее насквозь.

– Что произошло с Антоном? Говори немедленно! Отвечай! – потребовала она резко срывающимся голосом. Однако сын не отвечал, и Алла поняла, что ничего от него сейчас не добьется. Особенно – криками.

Он тяжело дышал в трубку, не в силах произнести ни слова.

– Кирилл, я прошу тебя – успокойся. И расскажи маме, что произошло.

Однако Адольская расслышала всего лишь одно слово: «драка».

– Где ты? – спросила она, чувствуя, как колет сердце – в него медленно вгоняли гвоздь, как в крышку гроба. – Скажи, где ты, и я приеду. Кирилл. Ответь. Где ты?

Сын не без труда назвал номер городской клинической больницы, в центральном корпусе которой находился. Больница располагалась недалеко от дома Аллы, в десяти минутах езды.

– Как ты туда… попал? – вымолвила его мать мертвым голосом. Происходящее казалось ей дурным сном, и она мечтала сейчас только об одном – проснуться. Дыхания не хватало.

– Драка… Черепно-мозговая… Не страшно.

– Где Антон? – продолжала женщина, пытаясь сохранять спокойствие, однако внутри все переворачивалось. Трескалось и разрывалось на части.

Кирилл опять замолчал.

– Говори, где твой брат! – повысила голос Алла.

– Тоже… Тоже в больнице. Сказали… Кома, реанимация, мало шансов, – только и смог выдавить сын. Он был перепуган и находился в состоянии, близком к истерике.

Все-таки еще жив…

Алла стиснула пальцами нежную ткань сорочки на груди. Выдохнула, прикрыв глаза.

– Это я, мама, это я… – И он вновь заплакал, беззвучно. В детстве так всегда плакал Антон. А Кирилл ревел белугой.

– Что делать? Что мне делать, мама?

Что делать ей?

Быть сильной. Ехать к Антону. Пытаться его спасти.

– Жди, я сейчас, – тихо велела ему мать, пытаясь сделать так, чтобы голос ее звучал уверенно.

Она не стала метаться по квартире – накинула поверх ночной сорочки пальто изумрудного цвета из дорогого кашемира, схватила кошелек, ключи от машины, телефон и выбежала из квартиры. Мать близнецов так спешила, что споткнулась на лестнице, но, не замечая боли в ноге, быстро двинулась к автомобилю, припаркованному на стоянке около дома.

На улице было уже светло, и небо было солнечным и теплым: акварельные краски рассвета смылись, но кое-где все еще плавали грязно-ржавые облака, как будто бы пропитанные кровью, которую кто-то долго пытался стереть.

Нервы сдавали. Сердце кололо. Трясущимися руками Алла едва открыла машину, а когда завела ее – далеко не с первого раза – и проехала несколько метров, резко затормозила, упав на руль, и закричала от внезапного приступа отчаяния.

Антон был сыном, который много лет не радовал ее.

Сыном, который все делал не так, как она хотела.

Сыном, который слишком сильно был похож на своего отца.

Сыном, который отказался от нее.

Сыном, которого она любила, несмотря даже на то, что он раз за разом своими глупыми поступками разбивал ей сердце.

Но все же сыном.

Которого она родила.

Которого кормила грудью.

Которого целовала и которому улыбалась, когда улыбался он.

Алла приподняла голову, и если бы кто-то увидел сейчас выражение ее лица, на котором явственно пробивался отпечаток горя, ни за что бы не подумал, что эта женщина может принимать волевые решения и жестко руководить большой компанией, исходя лишь из своих интересов.

…После того, как Антон ушел из дома, став жить с отцом, Алла ни минуты не радовалась за него. Как она могла радоваться тому, как прожигает он свою жизнь с гитарой в руках? С непонятными друзьями, легкодоступными девицами, алкоголем, наркотиками и грубой вульгарной музыкой?

Она не видела для Антона перспектив, и ей казалось, что у него нет будущего. Что он пропадет, сгниет в безвестности, нищете, позоре, одинокий и никому не нужный. Невостребованный. Никчемный. Несчастный.

А Алле, как и любой другой матери, хотелось, чтобы сын был счастлив, только он активно этому сопротивлялся. И тогда, когда Антон поступал по-своему, она против воли видела в нем Олега и начинала ненавидеть – не сына, а отца в его глазах. Алла раздражалась, злилась, срывалась, могла сказать отвратительные вещи и также отвратительно поступить, потому что считала свое мнение правильным, единственно верным.

Но ведь это не значило, что она не любила его.

Что не думала о нем.

Что не переживала.

Переживала, думала, любила! Своеобразно, но искренне.

Именно из любви к детям Адольская заранее до мелочей продумала их жизнь, распланировав ее четко, как по графику. Только Кирилл безропотно принял ее решение, а вместе с тем и счастье, а вот Антон сопротивлялся, и все бы ничего, да отец поддерживал его, потакая всем прихотям. Наверняка – назло ей.

Но… Как могло это быть?.. Как могло с ее Антоном что-то случилось?

Что Кирилл ему что-то сделал?

В ее ушах до сих пор стоял дрожащий отчаянный голос сына: «Мама, я убил его».

Убил.

Один сын.

Убил.

Другого.

Разве это возможно?!

Что ей теперь делать? Как жить? Как жить Кириллу? Выживет ли Антон?

Из ее груди вырвался короткий стон отчаяния.

И без того раненое сердце словно копьем пронзили, и она выдохнула от боли, прижимая кулак к левой стороне груди.

«Успокойся, – велела сама себе Адольская, тяжело дыша, – он еще жив. И ты должна ехать к нему. Больница – дрянь. Нужно перевести его в частную. В Москву. За границу. Успокойся, успокойся, – повторяла она, сдерживая полустоны – полувсхлипы. – Успокойся, твою мать! Антону нужна твоя помощь, дура. Собралась!»

С этими мыслями Алла, стиснув зубы, выпрямилась и вновь надавила на газ.

Сердце рвало на части безумное копье, но женщина не обращала на это внимания, как и на боль в лодыжке. Она крепко вцепилась в руль и, явно нарушая правила, мчалась к больнице. По пути Алла останавливалась, включая аварийку, еще дважды, когда понимала, что сейчас ее вновь накроет волна ужаса, паники и страха.

И каждый раз с трудом заставляла себя очнуться. В этом помогала цель, которую она четко поставила перед собой: как можно быстрее оказаться в проклятой больнице и помочь Антону, перевести его в частную клинику, найти хороших врачей, оплатить лекарства, операции – все, что нужно.

Кома… Из комы же выводят, верно?

Как она доехала до больницы, Алла помнила плохо. Все вокруг было подернуто дымкой тумана. Она хорошо запомнила лишь то, чтобежала, не обращая внимания на лужи, к главному корпусу больницы. И боли тоже не чувствовала.

Кирилла она увидела, едва только распахнула дверь. Он сидел на лавочке в приемном отделении, привалившись к стене. Голова его была перевязана, на лице – синяки и ссадины, но самым страшным казались в этот момент его глаза – в них застыл безмолвный ужас: как тонкий лед на озере с мертвой водой.

Видя мать, Кирилл встал. Его слегка покачивало. И не сказать, что взрослый самостоятельный парень – запуганный ребенок.

– Что случилось? Говори мне, что случилось, – стала трясти его за ворот Алла, не в силах больше сдерживаться. Нет, она не плакала, потому что слезы куда-то пропали, но чувства одолевали ее такие страшные, что иногда она переставала себя контролировать.

– Что с Антоном?! Что ты с ним сделал? – кричала она. – Где он?

А Кирилл молча смотрел на нее, не делая ни малейших попыток высвободиться, и губы его едва заметно дрожали.

– Вы его так не трясите, – посоветовала проходившая мимо женщина в белом халате. – Сотрясение, как-никак, – кинула она выразительный взгляд на перевязанную голову молодого человека. – Если ищите родственника – то он в реанимации. Сама звонила, спрашивала, – очень меня уж ваш сыночек достал.

Алла все же отпустила Кирилла, вновь пытаясь взять себя в руки.

– И раз уж состояние тяжелое, просите дежурного врача, чтобы пустил в отделение, – от души посоветовала медсестра. – Если попрощаться хотите.

Это были самые страшные слова в ее жизни. Но с сыном Алла прощаться не собиралась.

– Где отделение реанимации? – только и спросила она.

– На первом этаже, вам налево, а потом прямо…

Договорить женщина в белом халате не успела. Адольская, схватив Кирилла за руку, быстрым уверенным шагом направилась по указанному направлению. И лицо ее было бледным и решительным.

– Даже спасибо не скажут, – покачала головой медик.

Больничные темно-зеленые стены давили, потолок грозился вот-вот упасть на голову, погребя под собой и тоннами дурных мыслей, пахло фенолом – сильным антисептиком. Невидимый пугающий дух больницы грозился вот-вот сломать и здоровых людей, и какой-то момент Алла вдруг подумала почти отрешенно, что, наверное, отдала бы многое – или все, чтобы с Антоном ничего не случилось, чтобы сейчас он не находился в этом страшном месте, воздух в котором насквозь пропитался лекарствами.

Если выживет – она для него все сделает.

Хочет жить с этой девчонкой – пусть живет.

Хочет заниматься музыкой – пусть занимается.

Хочет прожигать жизнь – пусть прожигает.

Но пусть останется живой и невредимый.

Господи, ну пожалуйста, пусть он будет живой.

Она едва не упала, но Кирилл вовремя подхватил мать.

– Я не хотел, – прошептал он.

– Молчи, – приказала ему Алла и, невзирая на дикую боль в ноге, потащила его дальше.

Отделение реанимации и интенсивной терапии Адольская нашла быстро, но туда, естественно, не пускали абы кого. Одна из замотанных дерганых медсестер, пробегающих мимо, подтвердила, что в реанимации лежит Тропинин, и велела ждать дежурного врача, потому что никакой информацией, кроме той, что пациент в коме, не располагала. Или просто не хотела говорить.

Врач пришел отнюдь не сразу, не по первому требованию Аллы, которая привыкла к иному отношению. И за это время, пока они ждали перед дверями отделения реанимации, женщина заставила все-таки Кирилла рассказать, что произошло. Он, запинаясь и сбиваясь, рассказал.

Он, правда, не хотел.

Не думал, что так будет.

* * *

Кирилл узнал о том, где находится брат, от отца. Честно говоря, он не желал видеть его до боли знакомую мерзкую морду и, если бы не алкоголь и отчаяние, не отправился искать его этой ночью.

И тогда бы ничего не произошло.

Все началось с того, что Алла узнала о связи Кирилла и Алины. И он думал, что матери обо всем рассказал брат, желающий ему насолить. Откуда он мог знать, что это сделала Катя?

Тогда, еще осенью, Алла, весьма заинтересовавшись этим фактом, собрала в своей квартире обоих: и Алину, и Кирилла, который не ожидал такого поворота событий.

Разговор был короткий, но жесткий: мать, сидя напротив них в своей огромной гостиной, популярно разъяснила обоим, что собирается с ними сделать, если они не перестанут общаться. Алина, кажется, ее словами не впечатлилась, но спорить не стала, потому как отлично понимала, что Адольская – ее временная союзница на пути завоевания Антона. Зато Кирилл пришел в ярость. И когда Алина ушла, они с матерью стали ругаться. Вернее, орать начал он, а Алла лишь, сидя в кресле, как на троне, наблюдала, как сын мечется по комнате.

– Я запрещаю тебе общаться с Лесковой, – сообщила она ему в ответ на вопли о любви, которую считала блажью. – У тебя есть Дина, милый. Все, что ты получаешь от Лесковой, вполне можешь получить от нее.

– Какая разница! – кричал Кирилл в бешенстве. – Какая разница, кто из нас будет с Алиной! Тебе ведь выгодно иметь ее в невестках!

– Допустим, разница есть, – холодно ответила женщина. – Во-первых, договоренности с родителями Дины. Во-вторых, ты рядом с Лесковой как тряпка, дорогой мой. Антона она любит, а ты ей не нужен. И если ты не в состоянии это понять, то мне жаль тебя, милый. Мне не слишком приятно видеть, как об тебя обтирают ноги. Даже такие красивые, как у нашей замечательной Алины. Не промах девочка, – покачала она головой, делая глоток красного вина.

Честно говоря, ей уже надоело, что эта девчонка играет с ее сыновьями. Да, она импонировала Алине – слишком хороша та была: умна, амбициозна, богата, эффектна – куда до нее этой дочурке художника, да и малышка Дина не дотягивала, за исключением, разве что, связей отца, которые были нужны Алле.

Алина даже частично напоминала Адольской ее саму.

Когда-то, очень давно, Алла с таким же почти упорством добивалась своего Олега, который на момент их знакомства встречался с другой девушкой. Они учились в одной группе, и все вокруг считали, что у них – настоящие большие чувства. Разумеется, все, кроме Аллы, которая влюбилась в него с первого взгляда, переведясь из другого университета в параллельную группу и едва только увидев в толпе.

Увидела и поняла, что этот высокий сероглазый парень – ее.

Она отчего-то точно знала, что Олег с той своей девицей – как ее звали? Яна? – не будет и вполовину счастлив, как с ней. И упорно шла к своей цели – быть с ним. Поначалу ничего не получалось. Даже старший брат, который в то время уже давно преподавал в университете, успешно защитив кандидатскую, говорил, чтобы она оставила Тропинина в покое, а Алла лишь улыбалась. Отступать было не в ее правилах.

И шаг за шагом у нее получилось – Олег поссорился с Яной, которую, судя по всему, невзлюбила его семья, и обратил свое внимание на Аллу. Они начали встречаться. А дальше как в сказке с плохим концом: свадьба, дети, измены, развод… И вместо любви осталась ненависть и горечь. И желание сделать детей счастливыми. Хотя бы их.

Поругавшись с матерью, Кирилл одумался на следующий день и сказал даже, что больше с Алиной встречаться не будет – мол, он все понял и раскаивается. На это его надоумила сама Лескова, которая терпеть не могла, когда ей что-то запрещают. К тому же Кирилл стал для нее этаким наркотиком – когда она была с ним, она всегда представляла его брата, каким бы странным или даже извращенным это ни казалось.

Естественно, встречи хоть и редкие, но продолжились, и, кажется, Кирилл жил только ради них, все больше и больше понимая, как любит Алину. Чувства из глупого подросткового возраста, когда она выбрала не его, а брата, преследовали его всю прожитую жизнь.

Мучительные встречи продолжались до апреля, сводя с ума. Алина была то нежна, то вдруг отталкивала его прочь. Он понимал, что она думает о его брате, и это его и унижало, и злило. Кирилл безумно ревновал, но молчал. Наперекор Алине он пошел только однажды – когда она, охваченная безумной идеей, вдруг захотела поехать вместе с ним в Берлин. Кирилл сначала согласился, однако потом, когда узнал, зачем, пошел в отказ. Алина хотела сделать фото с ним на фоне Берлинских достопримечательностей, чтобы прислать Кате Радовой, девушке брата. И дать ей понять, что она, Алина, проводит время с Антоном.

– Ты разве не понимаешь, что это ненормально? – говорил Кирилл в тот день. – Оставь его в покое. И, думаешь, будет не понятно, что это он, а не я?

– Я хочу, чтобы мышка сомневалась в нем, – отвечала Алина. – Ты же понимаешь, как это важно?

Кирилл все же не согласился. И долгое время они не виделись. Однако стоило Лесковой ему позвонить, как он сорвался и кинулся к ней, вновь оставив и работу, и Дину, которая порядком раздражала его, и свою гордость.

А потом мать узнала о них. И Кирилл, которого Алина часто обвиняла в мягкотелости, наконец, решился. Он долго к этому шел, не желая противоречить матери, но все же понял – больше не может так жить, мечась между Алиной и Диной. Любовью и долгом.

К тому же Дину было жаль – кажется, девчонка что-то напридумывала себе и решила, что влюбилась.

Кирилл пошел на отчаянный для себя шаг. Несколько дней назад он сказал матери, что не женится на Дине. Она ему не нужна – он не любит ее и не чувствует, что будет испытывать хотя бы симпатию к ней.

– Для меня она – маленькая девочка, – сказал с вызовом Кирилл, глядя молчавшей матери в глаза. – И да, мама, я с ней уже расстался. Сегодня. Она опять приехала, и я сказал ей все. Что не могу так больше. И что со мной она будет мучиться. И да, по телефону поговорил с ее родителями. Извинился.

Алла устроила ему страшный скандал: для нее подобное заявление было поистине ножом в спину от сына, на которого она возлагала большие надежды. Кажется, даже на Антона она так не злилась, когда он собрал вещи и ушел из дома к папаше. Алла кричала, пыталась воззвать то к совести, то к доводам рассудка, то угрожала, но Кирилл держался. Его словно заклинило на своей Алине.

Сама Алина, узнав о поступке Кирилла, долго смеялась. Звонко и высоко. Надменно.

– Зачем ты это сделал, идиот, – говорила она по телефону. – Ты на что надеешься? Я тебе тысячу раз говорила, ничего серьезного между нами не будет. Боже, ну ты меня и насмешил. Шутник.

– Давай, попробуем быть вместе, – попросил Кирилл. Но получил лишь жесткий отказ. И новую порцию смеха.

А после звонила Дина и плакала в телефон, просила вернуться, клятвенно обещала, что все забудет, кричала, что станет лучше – ради него и что будет любить его так, как никто не любил.

Кирилл отвечал ей коротко и грубо. А после разговора поймал себя на мысли, что с бывшей невестой ведет себя не лучше, чем Алина – с ним.

После всех этих разговоров он, поддавшись эмоциям, не выдержал, позвонил ненавистному брату, приехавшему на время в город, и наорал на него, обвиняя во всем, потому что сил сдерживаться не было. А тот Кирилла просто послал.

Было обидно, горько, больно. Кирилл отлично понимал, что его поведение – детское, безвольное, и от этого становилось еще более мерзко. В какой-то момент он даже стал задаваться вопросом: отчего он так любит Алину? За что? Почему, когда он почти забыл о своей детской любви, она вновь появилась в его жизни?

Кирилл вдруг решил, что, наверное, ему пора к психотерапевту. И даже записался к нему.

Только к нему он так и не попал, потому что на следующее утро (как раз тогда, когда Антон вернулся со свадьбы) к Кириллу неожиданно приехала нетрезвая Алина. Она стояла за порогом: красивая и несчастная, в коротком, соблазнительно задравшемся платье, с карминовыми губами и странно горящим взглядом. Где она была и что делала, он не знал. А она не говорила. Молча зашла в его квартиру, не снимая туфель.

– Ты пьяна? – спросил Кирилл.

Но Алина ничего не ответила. Подошла близко – так, что в полутемной комнате стали видны ее зрачки под густыми ресницами, и схватила его за предплечья.

– Я не хочу так, – прошептала она. И первой поцеловала его – с неожиданной жадностью, до крови кусая губы. От нее пахло алкоголем и сигаретным дымом, терпкими духами и чем-то своим, особенным, родным. Целуя ее в ответ и позволяя делать себе больно, Кирилл забыл обо всем на свете.

Ему казалось, будто он целовал луну – светящую по-зимнему сдержанно, холодную, но прекрасную. Она не давала тепла – она лишь забирала его. Но Кирилл был согласен и на это.

Срывая с него одежду, Алина толкнула его на кровать. Тряхнула волосами и, изогнув спину, как дикая кошка, нависла над ним – как над добычей. Склонила голову, касаясь прядями волос его плеч, проложила дорожку неожиданно ласковых поцелуев от ключицы к губам и потерлась носом об его нос.

– Я люблю тебя, – прошептал Кирилл, обнимая ее так крепко, как мог. Ладони легко скользили по обнаженной загорелой коже.

Алина не ответила ничего – снова поцеловала его в ноющие губы, снова укусила и сама же зализала рану.

А потом назвала именем брата, шепча на ухо, как заклинание: «Антон, Антон, Антон», но обнимая при этом за плечи Кирилла. Но его так тянуло к ней, что он, даже слыша чужое имя, не смог ее оттолкнуть, ненавидя себя за слабость и наслаждаясь близостью той, которая украла его чувства.

Они уснули, и во сне Кирилл видел, как его отражение в большом круглом зеркале трескается и с грохотом падает на пол.

Проснувшись вечером, Тропинин сидел на краю кровати, пытаясь понять, что с ним происходит и как он должен реагировать на все это, Алина села к нему на колени, положив руки на плечи, и сказала, гладя по волосам:

– Сделай такую же прическу, как у него. И набей такие же тату. Хочу, чтобы ты был еще больше на него похож.

Кажется, это было той самой точкой невозврата.

Кирилл ненавидел Антона. Ненавидел себя.

За то, что он был его копией, а не наоборот.

Все всегда считали Антона успешнее: он лучше учился, он был выше, он был сильнее, он успешно занимался плаванием, он всегда знал, чего хочет, он стал знаменитым. И его, именно его, выбрала Алина. А он, Кирилл, всегда оставался на втором месте, где-то в тени.

Всю жизнь он пытался выбраться из этой тени. Перестать быть отражением чужого сердца.

Но ему до сих пор говорили, что он удивительно похож «на того рок-музыканта из крутой группы», и он ужасно злился. Не Кей похож на него, а он – на Кея. Это выводило из себя.

Единственное, где он затмил брата, так это в глазах матери. Кирилл с детства точно понимал, что она хочет от сыновей, и старался быть для нее самым лучшим, даже если ему все это ужасно не нравилось. Например, как помолвка с Диной. Он согласился на нее только ради матери. А теперь и ее разочаровал.

– Зачем тебе это? – спросил Кирилл безжизненно.

– Я хочу его.

После слов Алины Кирилл дернулся, оделся и молча ушел прочь из собственной квартиры. Он направился в бар, выпил лишнего и отчего-то решил, что должен прямо сейчас, немедленно, увидеться с Антоном.

Сонный отец, которому он позвонил ночью, сказал, что брат находится на свадьбе – на втором ее дне, и даже дал название клуба, в котором веселился Антон.

– Зачем он тебе? – удивился Олег Иванович. – Что-то случилось?

Но Кирилл ничего не ответил ему – бросил трубку. Он, вызвав такси, поехал к Антону. Решил, что вот прямо сейчас набьет ему морду. За все.

За то, что он – его тень.

За то, что он – номер два.

За то, что Алина видит в нем его. Его брата.

Кирилл, у которого голова кружилась от ревности и алкоголя, и не видел, когда садился в такси, что следом за ним поехал «Порше», в котором сидело четверо парней. Они хотели подойти к нему еще около бара, но там было слишком многолюдно, и парням пришлось просто тащиться следом.

Ему повезло. Едва только Кирилл вышел из такси и подошел к клубу, в котором, по всей видимости, радовался жизни братик, увидел его. Антон вместе со своей девушкой стоял около безлюдного входа.

Только вот встреча получилось не совсем такой, как Кирилл представлял себе.

Все произошло быстро. И внезапно. Совсем неправильно.

Антон шепнул что-то своей девушке, и она, глядя на Кирилла огромными испуганными глазами, вдруг убежала – скрылась в дверях. А Антон пошел навстречу.

«Меня испугался? – подумал тогда плохо соображающий Кирилл. – Девке велел убраться».

Его это так развеселило, что он почти засмеялся, но смех застрял в горле, когда вдруг Антон рванулся к нему и неожиданно оттолкнул в сторону – так, что Кирилл едва не упал. Почему ненавистный брат так сделал, он понял лишь тогда, когда на пытавшегося защитить его Антона набросились непонятно откуда взявшиеся парни в количестве двух штук, но Антон успешно от них отбивался. Третий кинулся на самого Кирилла и ударом в лицо повалил на асфальт.

А четвертый – со знакомым смазливым лицом порочного ангела, со впалыми щеками и васильковыми глазами, стоял и не мигая смотрел на происходящее.

Кирилл не был хорош в драках – ненавидел насилие и жестокость, но он сдался далеко не сразу, хоть и чувствовал вкус крови во рту. А вот у Антона дела шли намного лучше – он почти справился с обоими противниками, методично уворачиваясь от них и нанося ответные удары. Но двое против одного – всегда нечестная борьба, и Антону, кажется, приходилось не сладко.

– Сегодня не твой день, – сказал парень с васильковыми глазами крайне неприятным злым голосом, нависнув над валяющимся на асфальте Кириллом, ловящим воздух ртом от резкого хука в живот. – Это тебе – за сестру, падаль!

И несколько раз ударил его в лицо и под ребра, а после – по голове.

Последнее, что Кирилл увидел перед тем, как потерять сознание – нож в руке парня, который с самого начала кинулся на него – и этот нож опасно завис над беззащитной спиной Антона.

– Сзади! – Кирилл не помнил, смог ли прокричать это или нет. И его накрыла густая, как кровь, горячая тьма.

Вот так все враз и перевернулось с ног на голову. Любовь вдруг отошла на второй план, и злость, и ревность, и ненависть – все. Остался только страх. Терпкий, глубоко въевшийся, черный.

Какая, оказывается, малость отделяла Кирилл от брата. Всего лишь нескольких минут хватило ему для того, чтобы понять: все, что между ними было – шелуха по сравнению со смертью.

Очнулся он уже в больнице – с тяжелой головой, которую успели перебинтовать, но в относительном порядке, и тут же начал пытаться выяснить, что с братом, отказавшись от госпитализации.

– Поймите! – говорил он взволнованно – нож все еще стоял перед его глазами. – Там был мой брат! Его ведь привезли вместе со мной? Скажите!

Медсестра, сжалившись над буйным пациентом, даже позвонила в приемное отделение.

– Как там у родственничка твоего фамилия? – спросила она.

– Тропинин, – не без труда вымолвил Кирилл.

– Сонечка, здравствуй еще раз, – сказала медсестра в трубку. – Скажи-ка, к вам привозили тут одного… Тропинин фамилия. Ага… Ага, поняла. Спасибо. Ну, парень, – обратилась она в Кириллу. – Привезли родственничка твоего. В реанимации, в кому впал. Тяжелый.

У Кирилла от ужаса помутилось в глазах, а голова, казалось, готова была разорваться на части.

– Он выживет? – только и спросил он.

– А мне-то откуда знать? – пожала плечами медсестра. – Это надо в реанимацию идти и с доктором говорить.

В ее устах все звучало обыденно и просто. А Кирилл чувствовал, как сходит с ума, и страх гложет его душу, как уличная собака – кость.

Плача, Кирилл позвонил матери.

Он убил своего брата.

* * *

– Из-за меня. Это я его убил, получается. Я, мама, я, понимаешь? – говорил без остановки Кирилл, сидя под дверями реанимации. Он качался туда-сюда, не понимая, что происходит и как теперь сможет жить.

Если бы он не поехал к Антону, ничего бы не было. Брат-близнец умирает из-за него за стеной. Из-за цепочки его поступков.

На него напали из-за Дины: тип с васильковыми глазами (в точности как у нее) – ее брат. Остальные – его дружки. Если бы Кирилл не бросил Дину. Если бы он не хотел быть с Алиной. Если бы он не ревновал брата. Если бы…

Если.

Если бы не все это, с Антоном, умирающим в реанимации, ничего бы и не случилось.

«Если» – самое мерзкое слово, слово-предатель мечты, слово-скальпель. Любимое слово неудачников.

Все как-то почти в одно мгновение переосмыслилось и казалось нелепым, глупым, детским. И осталось только чувство пожирающего, как стая пауков, страха.

– Молчи, – попросила Алла, набирая на телефоне непослушными пальцами кого-то из высокопоставленных знакомых, чтобы выйти на главврача. – Молчи, Кирилл, просто молчи.

С одной стороны, она была рада – думала уже, что Кирилл лично что-то сделал Антону: такого она бы точно не пережила, а с другой – чувствовала, как по клеточке умирает душа: безвестность убивала.

Алла не понимала, что с сыном. Она боялась за сына. Она молилась о сыне – впервые за много лет обратившись к высшим силам.

Время тянулось медленно. Секунда казалась минутой, а минута – часом.

Когда к ним вышел, наконец, мужчина в белом халате и с совершено уставшим лицом, Адольская тотчас подскочила к нему, перегородив путь.

– Дежурный врач? – спросила она.

– Родственники Тропинина, я так понимаю? Давайте поговорим. Но никаких прогнозов давать пока не могу, – сразу же предупредил мужчина.

– Просто скажите: выживет или нет? – пересохшими губами спросила Адольская. Сердце снова кольнуло.

– Если выйдет из комы в ближайшие несколько суток, можно будет говорить о благоприятном прогнозе для пациента, – осторожно, обтекаемыми фразами отвечал врач. И уточнил: – Вы ему кто?

– Мать, – тихо ответила Алла. Она ведь мать, верно? Несмотря на то, какие между ней и Антоном отношения? Она всегда оставалась его матерью. Всегда.

– Кто-о-о? – протянул врач и даже очки снял с носа, с недоумением глядя на светловолосую статную женщину, у которой из-под пальто виднелась сорочка.

– Мать, – повторила Адольская.

– Может быть, правду скажете? Я могу разговаривать только с близкими родственниками, – недовольно поджал губы врач.

– Вы глухой или тупой? – прошипела женщина, которая точно не ожидала такой реакции.

– Идите-ка вы, мать, шутить в другое место, – резко отвечал мужчина в белом халате. – Это отделение реанимации, а не цирк. Мать она! Мы тут за жизни боремся, а она устраивает непонятно что!

От этих слов в глазах Аллы помутилось.

– Слушай, ты, любезный, ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? И как разговариваешь? – заговорила женщина жестко – так, как привыкла, и врач опешил. – В вашей реанимации мой сын, – ткнула она себя в грудь. – И если с ним что-то случится, ты легко не отделаешься, дорогой мой. Я тебя не просто посажу, я всю твою семью…

– Мама, – вдруг неуверенно произнес Кирилл, трогая Аллу за плечо, но она не обратила на это никакого внимания.

– … понял меня? Я все тут по кирпичикам разложу, – продолжала гневно женщина, которой в эти секунды казалось, что там, за темно-зеленой стеной, из-за того, что этот козел в белом халате ничего не делает, умирает ее родной сын. – И тебя разложу.

Кирилл вновь тронул ее за плечо.

– Посмотри назад, – тихо сказал он.

– Да что тебе надо?! – закричала Алла, но все же обернулась. И замерла.

Кто-то там, наверху, услышал ее молитвы.

Позади них стоял совершенно здоровый Антон, держащий за руку свою девчонку, и смотрел на происходящее с огромным интересом. Наверное, слышал все ее слова.

– Что происходит? – спросил он, переводя взгляд с матери на брата.

– Женщина нашла своего восьмидесятилетнего сына Игната Федоровича Тропинина, – ядовито произнес доктор, который, правда, за время работы привык к неадекватным родственникам, перепуганным за жизнь и здоровье любимых людей.

– Мы перепутали, – сказал Кирилл, глазам своим не веря. – Однофамильцы.

– Вот как? Вам бы, женщина, сдержаннее быть. Это реанимация, а не базар. Всего хорошего, господа, – и мужчина в белом халате скрылся за дверями отделения.

Алла молча подошла к Антону, осмотрела его внимательно, положив ладони на его щеки, и, лишь убедившись, что тот в полном порядке, кровью не истекает и умирать не собирается, опустилась на скамью в полном изнеможении.

Алла не вешалась сыну на шею с радостными криками, не плакала от счастья, не била от переполняющих ее эмоций – просто села и уставилась в одну точку.

– Живой, – только и сказала она, а Антон лишь смотрел на нее изумленно и не знал, что ответить. Он отлично слышал громкие, переполненные злостью и неподдельным отчаянием слова матери и догадался – она отчего-то решила, что ему плохо и он в реанимации.

То, что она способна переживать за него, стало открытием, и Антон, решивший уже, что для матери он никто, был ошеломлен.

Все для него был удивительным: и то, что пальцы ее на его щеках дрожали, и то, что выглядела она сейчас – ненакрашенная, без укладки, в криво застегнутом впопыхах пальто – не как бизнес-леди, а как обычная, уставшая женщина. С тенями под глазами, морщинками, растерянная, а не воинственная. Какая-то совершенно другая и – парадокс – живая.

Они оба молчали – и мать, и сын. Она сидела, он – стоял рядом. И смотрели они оба в одну и ту же сторону, не зная, что нужно сказать.

Катя, которая стояла в стороне, глядя на них, лишь вздохнула. Она перевела взгляд на близнеца своего любимого человека и поняла, что глаза у него мокрые, и в них все еще остается страх: терпкий, липкий, противный…А где-то там, за страхом, – свет.

Кирилла ей отчего-то тоже стало жаль.

* * *

Все произошло совсем не так, как представлял себе это Кирилл.

Потеряв сознание, он не увидел, как Антон в последний момент увернулся, услышав слабый крик брата, и почти тут же ему на помощь бросились парни, которых позвала перепуганная Катя. Впереди всех мчался радостный Келла, кровь которого кипела и требовала веселья. Да и охрана клуба быстро среагировала.

Увидев всю эту толпу, брат Дины и его друзья опешили и, решив оставить сведение по счетам до лучших времен, бросились к своему «Порше», который с визгом газанул и скрылся за углом.

Антон был в порядке – так, пара ушибов, пустяки, зато Кирилл находился без сознания, и ему тотчас вызвали «скорую». Он без движения лежал на асфальте с окровавленной головой, и Антон сам измерил ему пульс, повернул на бок, подложив под голову свою кожаную куртку, и не отходил от Кирилла до тех пор, пока не приехали врачи.

Он смотрел в бледное лицо брата, впервые за долгое время видя его так близко, и в какой-то момент Антону показалось, что он смотрится в зеркало. Сложно было сказать по выражению его глаз и сжатым губам, что он чувствует, но Катя, стоявшая позади, точно знала – Антон переживает за брата. За то время, пока они были вместе, она научилась читать его – не полностью, но частично. И этих знаний ей хватило, чтобы понять – любимый человек сейчас, хоть и молчит, но на пределе своих эмоций.

«Скорая» приехала на удивление быстро. Доктор – молодой еще совсем парень – велел грузить Кирилла в машину. А сам остановился на мгновение напротив Антона и сказал задумчиво:

– Вы мне оба кого-то напоминаете. Певца какого-то.

– Нам это часто говорят, – согласился Антон.

На такси он направился следом за «скорой», и хоть просил Катю остаться в клубе, она решила, что не бросит его одного. Ехала вместе с ним и просто держала за руку – за что Антон был ей благодарен.

Они приехали в травмпункт при одной из клинических больниц с некоторым отставанием от машины «скорой помощи». Антону сообщили, что брат пришел в себя и его отправили на рентген, и он, взяв Катю, вышел на улицу: боялся, что сейчас в «травме» его девушка вновь увидит кровь и ей станет плохо. Тропинин отвел ее к набережной, которая находилась за больницей. Некоторое время они гуляли, а затем вновь вернулись в травмпункт, только брата там Антон уже не застал. Охранник сообщил ему, что Кирилл подорвался куда-то и убежал плача что весьма озадачило Антона, который слабо представлял, из-за чего мог зарыдать близнец. Он даже предположил, что братец тронулся, и, ругаясь сквозь зубы, отправился его искать. Нашел уже около отделения реанимации – уже позднее выяснилось, что туда по странному стечению обстоятельств поступил их пожилой однофамилец с тяжелыми травмами, и Кирилл был дезинформирован, решив, что в коме находится его брат.

Но все это стало ясным потом, а сейчас Кирилл вдруг засмеялся – явно не из-за того, что ему было смешно: через нервный смех выходили его эмоции и напряжение. И это словно стало спусковым крючком.

Антон, желая нарушить тишину, сделал ему замечание, Кирилл огрызнулся сквозь смех, и между ними завязалась вялая перепалка.

– Знаете что, дорогие мои. Убирайтесь-ка оба, – махнула вдруг рукой Алла и встала. Ногу пронзила резкая боль, и если бы не Антон, вовремя подхвативший мать под руку, она бы, наверное, упала. Да и сердце у нее все еще болело – правда, меньше, зато вдруг заломило виски.

– Что с тобой? – испуганно спросил Кирилл. Честно говоря, он сам чувствовал себя не слишком-то хорошо: голова кружилась, и предметы двоились, и тошнило – как-никак, сотрясение, и ему сейчас нужно было лежать, а не ходить, находясь на грани помешательства из-за брата. Он уже успел преждевременно обвинить себя в его смерти и испытал столько эмоций, сколько, наверное, никогда ему прежде испытывать не доводилось.

– Подвернула ногу, – сдавленно отвечала Алла, которая ненавидела чувствовать себя слабой. И почему только раньше она ничего не чувствовала – вела машину, бежала даже.

– Травмпункт рядом, – тихо сказал Антон, чувствуя себя не в своей тарелке. – Пойдем.

Алла ненавидела больницы, и еще больше – больницы государственные, но отчего-то не стала сопротивляться и разрешила сыну довести себя до травмпункта при клинике, который также располагался на первом этаже.

Кирилл шагал следом, слегка покачиваясь, и молчал. Он уже успел уже поругаться с братом, и выглядел до сих пор потрясенным, но отчего-то впервые за долгое время не чувствовал ревности, хоть мать и шла с Антоном впереди, припадая на ногу. Он чувствовал лишь облегчение от того, что все разрешилось благополучно, и в эти часы забыл обо всем, даже об Алине.

У Аллы оказалось сильное растяжение – ничего серьезного, но боль была острая, резкая, и на больную ногу она ступала с трудом. Антон вывел ее на улицу – уже с перетянутыми бинтом ступней и голенью, и они медленно пошли к ее машине, которую он заранее подогнал настолько близко к выходу, насколько это было возможно.

Кирилла, который хотел выйти следом за ними, вдруг кто-то тронул за предплечье и, обернувшись, он увидел Катю. Все это время она была рядом с ними и молчала.

– Что? – спросил он удивленно.

– Пусть они вдвоем побудут, – сказала девушка, – немного.

– Зачем? – явно не понял молодой человек, но Катя взглядом указала ему на свободную скамейку, и он не стал сопротивляться – сил не было.

Антон и Алла шли очень медленно, и сын держал ее осторожно, боясь, что его неосторожное движение причинит ей боль, но Адольская была действительно железной леди – почти железной, и никак не показывала, что ей больно.

Она вдруг вспомнила, как однажды Антон вывихнул ногу, упав на лестнице перед школой, и она также вела его в травмпункт и обратно – только в другой, детский, поддерживая под руку. И тогда тоже было весеннее солнечное утро, безоблачное и безветренное, и тени от зданий и деревьев были такими же длинными и острыми.

«Мама, я пропустил олимпиаду по математике», – сказал тогда Антон. Мать всегда требовала, чтобы дети учились хорошо, и обрадовалась, когда сына отправили на районную олимпиаду.

«Ничего страшного, сынок», – ответила Алла, которой было не до математики: сначала она перепугалась, что сын и вовсе сломал ногу.

«Я думал, ты будешь ругаться».

«Нет, все хорошо. Главное – ты в порядке».

Антон посмотрел на мать и вдруг увидел, что глаза ее блестят. И, кажется, не от солнца.

– Что? – только и спросил он.

Алла покачала головой и остановилась, чувствуя, что не в силах больше сдерживаться и быть сильной.

На половине пути, под утренним солнцем, она заплакала, опустив голову, а Антон, растерявшись и не зная, что делать, несмело обнял ее одной рукой за плечи, второй продолжая поддерживать под локоть. Вид у него был растерянный, и он смотрел в голубое звонкое небо слегка покрасневшими глазами, боясь, что кто-нибудь увидит их.

Алла плакала – молча, почти беззвучно, уткнувшись сыну в плечо, а тот опустил взгляд, словно боясь, что и ему в глаза попадет яркое утреннее солнце.

– Все в порядке, – сказал Антон тихо. – Пойдем в машину.

Мать подняла голову и улыбнулась ему сквозь слезы.

«Мама, я не хотел, чтобы все так получилось».

«Ничего страшного, сынок».

* * *

После всего, что произошло в клубе и в больнице, домой я вернулась часов в девять, вымотанная, но, как ни странно, довольная. Антон встретился с матерью, и, кажется, между ними что-то произошло – не на внешнем уровне, а на уровне эмоциональном, глубоком. Возможно, между ними вновь протянулась та самая тонкая, пока еще совсем слабая нить, соединяющая мать и сына. По крайней мере, я надеялась на это.

Я видела, как плакала Алла Георгиевна, уткнувшись сыну в плечо, а Антон обнимал ее осторожно, вполсилы, и выглядело это весьма трогательно. Я была уверена, что они уже много лет не стояли вот так близко и не обнимали друг друга, и в какой-то момент поняла, что не только Антону было тяжело. Наверняка и Алла нелегко переносила их затянувшийся конфликт и совершала все новые и новые ошибки, упрямо не замечая этого и считая, что желает своим сыновьям лишь добра.

В эти минуты, пока они стояли вместе, она выглядела беззащитно, как всякая мать, боящаяся потерять своего сына.

Вся злость на Адольскую куда-то пропала. Осталось сожаление. И какая-то странная печаль. Наверное, позднее, злость на нее вернется, но сейчас мне было чисто по-человечески жаль ее и Антона.

Мы с Кириллом наблюдали за ними из окна напротив. Он смотрел на мать и брата спокойно, с каким-то ревнивым облегчением, а потом вдруг сказал:

– Все это так знакомо.

– Почему? – удивленно спросила я.

– Один раз я толкнул его, и он вывихнул ногу. Мама поехала с ним в травмпункт, а я сидел дома и ревел, потому что боялся – вдруг Антон больше не сможет ходить? И что мама узнает и накажет меня. Он ведь еще и олимпиаду пропустил. А он ничего не сказал. За это я его ненавижу.

Последнее слово он сказал совсем не тем тоном, которым признаются в ненависти, и мне показалось отчего-то, что Кирилл не такой уж и плохой, а скорее, по-своему несчастный.

Кажется, не зря они с Антоном близнецы – оба смогли найти отличный повод, чтобы чувствовать себя несчастными.

За руль в машине Аллы сел Антон, Кирилл устроился рядом, то и дело непроизвольно хватаясь за голову рукой. А мы с Аллой расположились на заднем сиденье и не смотрели друг на друга. Она отвернулась к окну, думая о чем-то своем, а я уставилась в телефон.

Дом Аллы находился неподалеку от больницы, и приехали мы довольно быстро, но к ней в квартиру я не пошла – благоразумно решила, что ей, Антону и Кириллу нужно побыть вместе; пусть между ними и не будет откровенных разговоров с громкими словами и признаниями, но, возможно, именно сегодняшний день станет новой точкой отсчета в их отношениях. А я в них буду лишней.

Поэтому я сказала Антону, что до дома я доеду самостоятельно, тем более, остановка не так далеко. Он не хотел меня отпускать, сердился даже, но я все же настояла на своем, и, распрощавшись с семейством Тропининых – Адольских, ушла. Такси я тоже не разрешила ему вызвать – хотела немного прогуляться на свежем воздухе. В голове было столько эмоций, столько впечатлений, что мне нужно было все это уложить по полочкам, находясь в одиночестве.

Несколько остановок я бодро прошла пешком: в туфлях, в коктейльном черном платье, поверх которого была накинута ветровка, с сумочкой на цепочке, перекинутой через плечо, и едва чуть не обзавелась новым знакомым – какой-то парень прицепился ко мне, захотев познакомиться.

Прогулка пошла на пользу, и домой я вернулась бодрая. Все мои домочадцы еще спали, а я пила горячий кофе с молоком и думала, как там Антон. Мы перебросились несколькими сообщениями, и он сказал, что все хорошо, и он приедет ко мне вечером. А еще звонил Кирилл – но я не взяла трубку.

В ожидании Антона я, думая обо всем, что с нами произошло, уснула.

* * *

Алла и ее сыновья сидели за столом на кухне, освещенной апрельским утренним солнцем, и разговор поначалу не слишком клеился, однако и напряжения, которое раньше искрилось между ними, не было. Скорее – пустота. Не та, которая холодная и безразличная, полная безнадежности, а та, которую еще предстояло заполнить.

Алла пришла в себя, стала такой же уверенной, как и прежде, даже грубоватой немного, но Антон почему-то так и видел в ней ту заплаканную потерянную женщину, которая, положив холодные дрожащие ладони ему на щеки – как когда-то в детстве, смотрела на него испуганными глазами. Которая боялась, что он – умер. Хотя Антон думал, что для матери уже давно умер.

Он понимал, что следовало много говорить, вспоминать прошлое, смеяться, но не мог заставить себя сделать хоть что-то. Молча сидел и пил горячий кофе, который сам и заварил для них всех. Кирилл тоже больше молчал. А разговаривала мать. Просто рассказывала что-то совершенно нейтральное. Казалось, что она в полной норме, но Антон своими глазами видел, как она пьет лекарства от сердца.

– Почему ты переехала из нашего дома? – спросил зачем-то Антон, когда вновь наступила странная пауза. Почему-то понял вдруг, как давно не был там, где прошло его детство, не видел старую комнату, в которой вырос. Он так отчаянно хотел убежать оттуда, а теперь вспоминал если не с ностальгией, то с теплотой. Там был творческий беспорядок, вид из окна – прямиком на запад, на кусок огромного неба, и много неспетых песен и несочиненных стихов.

– Зачем мне одной такой большой дом? – пожала плечами мать. – Квартира удобнее. И ближе к офису.

Она говорила обыденным тоном, но Антон вдруг почувствовал укор. Нет, его укоряла не мать – она лишь излагала факты, он укорял себя сам. И как-то внезапно для самого себя осознал, что он и брат, как и отец, оставили ее, ушли.

Они все были виноваты.

Не она одна.

– Голодны? – спросила Алла вдруг.

Парни молчали. Почему-то переглянулись. Этот простой вопрос звучал совсем знакомо – как в детстве. Когда они вместе завтракали, обедали и ужинали: то наперегонки, то подкидывая друг другу еду, пока не видели взрослые.

– Голодны, – констатировала мать.

Кирилл, которого тошнило, все же покачал головой, а Антон кивнул. И тогда мать стала готовить ему обед. Из-за поврежденной ноги ей было тяжело передвигаться по огромной стерильной кухне, поэтому Антон ей помогал. Ничего особенного не происходило, они почти не разговаривали – зато, как давным-давно, почему-то играло радио. Стало спокойнее, и пустота немного заполнилась.

– Вашу музыку ставят на радио? – спросил Кирилл.

– Нет, – настороженно ответил Антон, не став объяснять, что их музыка – неформат. И для ротации на популярных волнах не подходит.

– Меня часто путают с тобой, – сказал зачем-то Кирилл. – Бесит.

– Когда меня в школе путали с тобой – тоже бесило, – ответил, хмыкнув, Антон.

– По-моему, только полные идиоты не способны вас различить, – вмешалась Адольская и велела:

– Антон, достань из холодильника молоко.

Кирилл ушел спать, почувствовав себя совсем плохо, к тому же ему прописали постельный режим, и Антон с матерью остались вдвоем. Они сидели за одним столом – не напротив друг друга, а рядом и ели – Алла приготовила совсем простые блюда, которые не должна была готовить бизнес-леди: поджарила котлеты, сделала картофельное пюре, заварила травяной чай со смородиной.

Антон не так часто ел домашнюю еду, а домашнюю еду, которую приготовила для него мать, не ел уже несколько лет. Он совсем забыл, как она хорошо готовит. И Антону вдруг показалось – он снова ребенок, и снова сидит на старой кухне и обедает вместе с родителями и братом. В какой-то момент он даже перестал жевать, не понимая, почему его так накрыло ощущением прошлого.

– Нравится? – спросила Алла.

– Нравится, – эхом отозвался Антон.

– Я давно никому не готовила. Да и себе готовлю редко, – призналась она. Если хочешь – возьми с собой. Ты у отца живешь? Его тогда не корми.

– Не буду, – усмехнулся Антон.

Когда они пили чай – тоже словно из детства, мать вдруг взяла его за руку. Провела ладонью по кончикам его пальцев с загрубевшей от игры на гитаре кожей.

– Ты все-таки стал развлекать других, – сказала она, но как-то без злобы.

– Стал, – согласился Антон.

– Нравится? – поинтересовалась Алла.

– Нравится. – Он напрягся, думая, что мать снова начнет нести ерунду про музыку и музыкантов, но она сдержалась.

– Надеюсь, ты не употребляешь наркотики и не пьешь, дорогой мой, – усмехнулась она.

– Нет, – спокойно ответил Антон.

– Судя по вашим клипам и текстам песен, можно сказать иначе, – покачала головой Алла.

– Ты смотрела? – удивленно спросил он.

– Смотрела. Слушала. На концерты, прости, не ходила.

– И тебе не понравилось, – констатировал Антон. И сам понял – что с сожалением.

– Не понравилось, – согласилась Алла. – Что мне может понравиться в твоей музыке, мальчик? Но ты же сказал, что нравится тебе. Играй. Пой. Живи.

В ее глазах вновь что-то мелькнуло, но женщина сдержалась и сделала большой глоток обжигающего чая.

– Я думал, тебе будет все равно, – вдруг сказал Антон. И Алла поняла, что он говорит про свою смерть.

– Ты – бессовестный, наглый, эгоистичный мальчишка, – медленно произнесла она, глядя на него поверх кружки. – Ты привык делать то, что ты хочешь. Ты не ставил меня ни во что. Но ты – моя кровь.

Возможно, Алла хотела добавить что-то еще, но не стала этого делать.

– Прости.

Антон и сам не знал, почему у него с губ сорвалось это слово, легкое, как прозрачная птица, почти невесомое – легче солнечного луча, скользящего по потолку.

– И ты. Прости.

Они вновь замолчали.

– Скажи, что нужно купить, – нарушил тишину Антон. – Привезу тебе. И лекарства.

– Я не беспомощная, – рассмеялась Алла. – Всего-то подвернула ногу. У меня есть домработница и водитель. Если нужно будет что-то – попрошу…

– Я хочу сам, – перебил ее Антон.

Он и правда получил от нее целый список и, пока брат спал, сходил в супермаркет неподалеку, не забыв заглянуть в аптеку. Врнулся он с полными сумками, весьма удивив Кирилла.

– Маменькин сыночек? – ехидно спросил он, почему-то пребывая в отличном настроении.

– Пошел ты, – отвечал ему Антон.

Еще пару часов он просидел у матери и лишь к вечеру засобирался домой.

– Мне пора, – сказал Антон, глядя на время в телефоне, – меня Катя ждет.

Алла кивнула и, когда он уже открывал дверь, сказала:

– Приходи еще.

– Приду, – ответил Антон внезапно горячо. – Когда приеду после фестиваля.

И вдруг добавил:

– Я все-таки стал знаменитым.

Алла лишь улыбнулась.

«Я скоро вернусь».

«Буду ждать, милый».

* * *

Антон, как и обещал, приехал вечером, невыспавшийся, уставший, но очень спокойный. Я спросила его, все ли нормально с матерью и братом, и он только кивнул. Я поняла, что все хорошо.

Мы долго сидели у нас дома, слушая очередную лекцию Томаса, не так давно вернувшегося из Италии, где при участии господина Бартолини проходили его выставки. Бартолини отчего-то испытывал к творчеству папы странную любовь и, кажется, даже считал Томаса другом, поэтому презентовал ему довольно эксцентричный подарок – бриллианты. Зачем, для чего, почему именно их – я понятия не имела, скорее всего, подарок заключал в себе некий метафорический смысл, но у меня сложилось представление, что итальянец – просто чокнутый миллионер, которому некуда девать деньги.

Как папа провез их через границу и почему его еще не ограбили, я не понимала, со священным трепетом глядя на пластиковый пакетик из супермаркета, в котором Томас умудрился хранить футляры с сокровищами, явно относясь к ним с пренебрежением, как и ко всему материальному.

Бриллианты, у каждого из которых имелся сертификат, Томас решил торжественно раздарить всем членам семьи, и Леша едва не заплакал от горя.

– Ты вот как был дурак-дураком, брат мой Тимка, дураком и останешься! – кричал он на весь дом. – Мы могли бы продать цацки, свое дело открыть и горя не знать!

– Я и так горя не знаю, – отозвался отец.

– И счастья, видимо, тоже, – буркнул Алексей, жадно глядя на камни. Ему, да и мне тоже, страшно было подумать, сколько они стоят.

– Счастье не в деньгах, счастье – в голове, – постучал себя по виску Томас.

– Лучше покрути, – хмыкнул дядя. – Правильнее будет.

Томас, не обращая больше внимания на младшего брата, рассадил нас и торжественно начал процедуру дарения подарков. А нам лишь оставалось потрясенно наблюдать за ним.

Алексея он облагодетельствовал первым, и тот чуть ли не в пляс пустился, потому как самый большой и чистый камень достался ему.

– Боже, я дожил до того дня, когда мой старший брат-придурок стал большим человеком, – проговорил он, за что получил подзатыльник.

Мне, Нелли и порядком удивленной Кире достался нежно-розовый аккуратный камешек, искрящийся под электрическим светом. Эду – чуть больше, но с желтоватым оттенком.

Антон тоже не остался без подарка – он получил от Томаса небольшой голубой, круглой огранки, камень. Тропинин отказывался, конечно, но Томас заявил, что, если его второй сынок не возьмет подарок, он очень обидится и перестанет с ним разговаривать. Уже потом, из уважения к моему отцу, Антон стал носить камень в виде кулона на серебряной цепочке, и мне вдруг подумалось, что это достойная компенсация за выброшенный мною подарок с топазом, сделанный когда-то Алиной.

Она была для него топазом.

А я – бриллиантом.

Настоящим бриллиантищем!

– Вы – мои сокровища, – заявил отец спустя час едва ли не со слезами на глазах. – Мой друг господин Бартолини сказал мне, что я могу делать с камнями все, что захочу. А я хочу обменять их на ваши чувства.

– Купить пытаешься? – попытался пошутить Леша, до сих пор потрясенный. – Господин Бартолини случайно не был пьян, когда тебе такой подарок делал?

– Алексей! Что за мысли! – попытался воззвать его к совести папа. Мы с Нелли захихикали.

– Вдруг он опомнится и потребует назад?!

– Я не отдам! – возопила Нелька, хватаясь за камень.

Томас их обоих просто проигнорировал и продолжил торжественно вещать о том, как мы ему дороги. А в конце, словно подводя итог, объявил:

– В общем, я вам – подарки, а взамен все вы будете позировать мне для моего нового проекта – портретного. Между прочим, гиперфутуристического андеграунда.

– Что, прости? – приложил руку к уху дядя. – Для чего нужно позировать?

– Для искусства, олух, – отвечал Томас.

И по кухне, где мы собрались, пронеслись вздохи. Быть запечатленным на папиной картине никому не хотелось, кроме, наверное, Антона, готового рисковать и экспериментировать.

– Я больше не хочу, – жалобно посмотрел на брата Леша, который уже однажды пал жертвой экспериментов Томаса. – Мне того раза хватило.

Но кто его слушал?..

В результате на наброске Леша напоминал кальмара с отрубленными щупальцами и собственной галактикой вместо головы. В галактике плавали извивающиеся глисты. А в правом углу портрета, кажется, виднелись выбравшиеся обратно наружу кусочки непереваренной пищи.

– Это что? – возопил дядя, глядя на портрет.

– Это твоя сущность, – заявил папа и обиженно уставился на всех нас – мы смеялись. Даже Эду было смешно.

– Ты все сублимируешь, сублимируешь, насублимироваться не можешь, – сказал Леша, с огромным скепсисом глядя на свой гиперфутуристический портрет. И вынес суровый вердикт:

– Женщину тебе надо.

В гостиной вновь раздался смех, и папа надулся. Заявил, что его единственная женщина – это муза.

– Кстати, – вдруг вспомнила я об Оксане. – А хозяйка «Старого парка» – твоя поклонница, – пришлось мне несколько покривить душой. – И пишет картины. Она была бы рада с тобой встретиться. Не хочешь зайти к нам как-нибудь на кофе?

– Хозяйка кафе – это хорошо, – тотчас вклинился Леша. – Перспективно. Сколько ей лет? Замужем? Дети есть?

– Меня не интересуют женщины, – заявил папа. – Моя женщина – это муза.

– Оксана красивая, – сказала я. – И разбирается в искусстве.

А это была уже совершеннейшая правда.

Томас долго отнекивался, однако тот факт, что Оксана – его поклонница, папу сильно заинтересовал. И в конце концов он дал себя уговорить и через недели полторы все же приехал в «Старый парк». Одет при этом был крайне демократично, если можно так сказать: возвращался папа из мастерской: заляпанный красками жилет, изрядно помятая футболка и драные джинсы, на которые он перед уходом пролил ацетон, а потому пах соответствующе. Да и растрепанные темные волосы, которые он собрал в хвост, особой элегантности его образу не придавали.

Первое, что папа увидел, оказавшись в кафе, – картины Оксаны. Не замечая меня, сидевшую за одним из столиков, он поплыл прямо к ним – искусство Томаса так и манило.

Не замечая ничего и никого вокруг, Томас подошел к стене, сцепив руки за спиной, и стал рассматривать работы хозяйки кафе. Лицо его при этом было каменным, словно читал он матерные надписи на заборе и пытался провести лингвистическую экспертизу. То, что на него с удивлением смотрят посетители кафе, папа не замечал.

Когда он, протиснувшись между стеной и стулом с какой-то дородной дамой в возрасте, подошел к следующим картинам, то искренне стал недоумевать, почему эта самая дама стала орать на все кафе:

– Что за местечко?! Почему в ваше заведение приходят такие маргинальные типы?! – возмущалась она, глядя на папу. – Эй, господин лохматый! Это вам не богадельня! – зачем-то сообщила дама Томасу.

– Это вы мне? – с искренним удивлением обернулся он.

– Вам! Выйдите отсюда!

– Правильно! Что за обслуживание? – раздалось со всех сторон. – Почему бомжей пускают?

– Покиньте, пожалуйста, наше заведение, – тотчас нарисовалась одна из девочек-официанток, услышав шум и гам. Я, поняв, что случилось непоправимое, заспешила к ним.

– Почему? – искренне недоумевал Томас.

– Потому что, – стушевалась моя коллега.

– Алкоголик! – наградила папу новым званием дама, и ее со всех сторон поддержали.

– Что-о-о? – протянул он, явно начиная сердиться. – Милочка, вы в своем уме или уже благополучно выжили? – осведомился он у кричащей дамы. – Или вы запах ацетона от спирта отличить не можете?!

– Что происходит? – появилась в зале и Оксана, в отличие от папы одетая в строгое малахитового цвета платье, выгодно подчеркивающее фигуру. Томаса она тотчас узнала и потеряла дар речи.

– Да вот пускает ваш персонал в заведение кого ни попадя. Шмыгает по всему залу. Наверное, на бутылку своровать денег хочет! – пожаловалась ей дородная дама, поняв по бейджику на груди Оксаны, что она тут – самая главная.

– Знаете что, – явно обиделся папа. – Я сюда – ни ногой. Дурдом. Вот и пытайся нести искусство в народ, – сказал он с горькой усмешкой. – Всюду – быдло.

– Вот бомжи обалдели. Небось бывшая интеллигенция, – сказал какой-то мужчина, сидящий за столиком рядом.

– Это не бомж! – громко сказала я. – Это мой отец. Он художник. Извинитесь, пожалуйста.

– Катрина, – рассерженно произнес Томас. – Мне не нужны никакие извинения. Немедленно пойдем отсюда.

– Боже, Томас, прошу извинить, – проговорила опешившая Оксана, которая явно не думала, что встреча произойдет именно так.

– И картины здесь бездарные, – не слышал ее разгневанный папа. – Техника есть, а умение выразить себя потерялось в глухом лесу подсознания. Отвратительно. Уходим, дочь.

– Папа! – почти в отчаянии выкрикнула я, видя, как бледнеет хозяйка кафе. – И вообще, это – Оксана.

Томас осекся и пытливо посмотрел на женщину, явно оценивая по известным ему одному параметрам.

– Прошу извинить, – пришла в себя Оксана. – Пожалуйста, пойдемте на второй этаж – там вас ждет особый столик для наших самых любимых гостей.

– Пойдем, – попросила папу и я, беря под руку и чувствуя себя вдвойне неловко – и из-за ситуации, и из-за его слов.

Томаса уговорили подняться на летнюю террасу, которая недавно, по случаю хорошей погоды, была открыта для гостей, и посадили за один из столиков, на котором уже стояла бутылка лучшего вина, какое только имелось в кафе.

– Простите великодушно, дорогая моя, – говорил Томас, быстро остыв и поняв, что резко отозвался о работах своей поклонницы при ней же самой. – Не смог сдержать эмоции.

– Ничего, все в порядке. Вы простите за столь неожиданный прием, – отвечала Оксана, которая явно не думала, что услышит от моего отца такие слова.

– Папе понравились твои картины, – смущенно говорила я. – Просто он бывает резковат.

– Почему же, – тронула легкая улыбка губы Оксаны. – Я всегда открыта для конструктивной критики. Мне было бы интересно поговорить об этом с действительно знающим человеком.

Томас приосанился. Чувствовать себя действительно знающим человеком ему нравилось.

– Понимаете, дорогая, у вас есть потенциал, умение слышать суть вещей и частично передавать ее с помощью холста, – вещал он, держа в руке бокал с белым вином. – Но вы совершенно не знаете, как использовать ваш потенциал.

– И как же? – слушала его хозяйка кафе, подперев кулаками подбородок.

– Я могу с вами поработать.

На этом я ушла, решив оставить их наедине. А они даже и не заметили.

* * *

Медовый месяц Ниночки и Келлы на Филиппинах был коротким – всего несколько дней. Зато провели они его с пользой и весьма горячо: все время ссорились – из-за любой мелочи. Кто первым пойдет в душ, кто допьет сок, кто выбросит коробку из-под пиццы – все, что угодно, могло стать поводом для стычки. Келла и Нина бурно возмущались, сердились, кричали – почти строго по очереди. А потом столь же бурно мирились, неистово целуясь и пытаясь положить друг друга на лопатки.

И казалось, что обоим это безумно нравится. Этакое семейное развлечение.

– Ты меня любишь, холоп? – высокомерно спросила Нина, которая лежала, укрытая легкой простыней – хоть за окном и стояла удушающая жара, в номере было прохладно из-за кондиционера. Девушка болтала в воздухе ногами и листала новости в Интернете.

Лежащий рядом Келла, не отрываясь от просмотра нового видеоклипа его приятелей – панк-группы «Санаторий», легкомысленно сказал:

– Неа.

И тотчас получил ногой по спине.

– Да люблю я тебя, люблю, – отодвинулся он подальше, не отрывая глаз от планшета.

– Тогда принеси мне холодной воды, – велела Нинка. – Сейчас же.

– Рабом быть не нанимался.

– Ну пожалуйста, – заныла девушка. – Я хочу пить.

– Хоти, сколько влезет.

– Я з-з-запомню, – пообещала Нинка.

– Ага, – вновь должным образом не отреагировал парень. Видео парней ему нравилось.

Отомстила она ему поздним вечером, когда они вернулись с пляжа. Келла сидел перед телевизором, умудрившись отыскать какой-то российский спортивный телеканал, по которому показывали важный футбольный матч.

– Эй, малышка, – велел он, следя за тем, как один из спортсменов передает другому мяч точным пасом. – Принеси мне чипсов.

– Да, милый, сейчас, – промурлыкала Ниночка и встала с дивана, на котором сидела и делала маску для лица. – Тебе каких, с беконом или с сыром?

– С сыром, – не понял издевки в ее голосе Келла, которого полностью поглотил футбол. Слишком сильно он болел за одну из команд.

– Да! Да! Давай! – азартно кричал он, следя за футболистом. – Куда ты мяч передаешь, идиот! Черт, штанга! Вот же!..

Ниночка встала, коварно ухмыльнулась и принесла чипы. Сама даже раскрыла пакет, а потом, неслышно подойдя сзади, вывалила чипсы Келле прямо на голову.

– Вкусно? – спросила она, прежде чем он понял, что произошло, и вскочил, стряхивая чипсы с головы и плеч.

– Совсем с ума сошла?! – заорал парень.

– Хотела тебя угостить, лапуль, – засюсюкала Нина. – Давай теперь ты откроешь рот, а я тебе туда начну закидывать чипсы с дивана. Как собачке вкусняшку.

Тут, как назло, команде, за которую болел Келла, забили гол. И он разозлился еще больше. Теперь была ничья.

Следующие полчаса были для него адом – ситуация на экране накалялась, команды вели за мяч нешуточную борьбу, а Журавль не отставала, требуя внимания. Она то крутилась рядом, одетая столь соблазнительно, что если бы не футбол, Келла бы на нее набросился, то обнимала его, то целовала и лезла на ручки. В конце концов, в перерыве, парень не выдержал – он хитростью заманил ее в ванную комнату и закрыл там. В отместку этой же ночью вдоволь наоравшаяся Нина, сделавшая вид, что простила мужа, проделала еще более забавную, по ее мнению, штуку.

Она увела его – довольного из-за того, что его футбольная команда выиграла, в спальню, и сказала, что хочет с ним поиграть. Глупый парень купился. В результате Нина, нежно его целуя, попросила закрыть глаза, а после ловко пристегнула наручниками к кровати. Наручники эти, между прочим, принадлежали Келле – их ему подарил Рэн, явно с намеком, что только с ними синеволосому удастся укротить свою Демоницу. Тот смеха ради взял наручники с собой – мало ли, вдруг пригодятся. Пригодились.

– Расстегни, – сквозь зубы проговорил Келла, слишком поздно понявший, что его надули.

– Посиди и подумай над поведением, – сказала Нина, ухмыляясь. – А я – танцевать.

– Уйдешь – можешь не приходить, – пообещал взбешенный парень.

– А я у тебя спрашивать не буду, Рыло.

– Лучше бы спрашивала. Не боишься потерять бабки? Я ведь могу и бросить тебя, – пригрозил Келла. Делать ему этого точно не стоило, потому что Нина вдруг закусила удила. И она, выхватив из шкафа короткое платье, ушла, не обращая внимания на крики мужа.

Девушка, гордо задрав голову, направилась в клуб, находящийся через дорогу от их отеля, расположенного на первой береговой линии. Там как раз проходила тематическая вечеринка, и были приглашены лучшие местные диджеи. Жизнь в ночном заведении кипела и искрилась, громко играл хаус, танцевали, веселились и пили коктейли люди, и воздух вокруг был наполнен драйвом, который так хотела заполучить и злая Нинка, сразу же направившаяся на танцпол. Иностранцев здесь было очень много, и вскоре она уже познакомилась с каким-то приятным на вид австралийцем. Он даже угостил ее коктейлем, когда она, порядком измотанная, подошла к барной стойке. Они разговорились, и Ниночка даже пофлиртовала, явно наслаждаясь восторженным взглядом австралийца. Они вышли на улицу, решив посидеть на террасе с видом на океан, что располагалась около клуба, дабы отдыхающие могли прийти в себя от танцев и алкоголя на свежем воздухе. Вообще, температура ночью здесь не слишком-то отличалась от дневной, однако дело спасал морской бриз, который действительно охлаждал разгоряченную кожу.

Но лучше бы Нинка этого не делала. Едва они с австралийцем сели за один из столиков, от которого открывался роскошный вид на океан, как в поле их зрения появился злой-презлой Келла. Освободиться ему удалось далеко не сразу. Он провел на кровати, пристегнутый к ее спинке наручниками, часа два, если не больше, и был дико зол. Хорошо, что смог дотянуться до косметички своей благоверной, в которой нашел шпильку. А освобождение от оков уже было делом техники. Вырвавшись на свободу, Келла в шортах и майке выбежал из отеля, горя ярым желанием отыскать Ниночку и наказать ее за проступок. Он тотчас сунулся в клуб, однако там был фейсконтроль – его просто-напросто не пустили из-за одежды, и парень занял выжидательную позицию, решив, что рано или поздно Демоница выйдет и тогда получит свое. То, что она вышла из клуба вместе с каким-то белозубым типом, которому улыбалась, взбесило ревнивого Келлу еще больше. Он, не контролируя себя, бросился к парочке, намереваясь набить морду ухажеру Нины, а ее саму – проучить.

Однако Нина, видя, как на нее надвигается крайне рассерженный Келла, медлить не стала. Резко подорвавшись с места и крикнув австралийцу слова прощания, девушка ломанулась вперед. Если честно, Журавль и не думала, что муженек освободился – надеялась, что заснет. А она сама расстегнет наручники с видом победительницы.

Келла бросился следом за Ниной, которая устремилась к пляжу, сейчас, глубокой ночью, безлюдному. Океанские волны плавно накатывали на песок, тихо шелестя. Над водой висела большая луна и заливала серебряным светом воду.

– Стой! – кричал он. – Королева, стоять!

– Пошел ты! – отвечала она, продолжая активно работать руками и ногами.

Они бежали по длинной пустынной полосе пляжа, оставляя на белом теплом песке следы. Правда, преимущество было на стороне Келлы – он был обут в шлепанцы, а Нина – в туфли. Естественно, расстояние между ними сокращалось стремительно. Правда, Келла решил поиграть – погонять «добычу», и замедлил бег, позволяя Ниночке направляться все дальше и дальше от клуба и скопления людей.

Он нагнал ее неожиданно, сделав резкий рывок вперед. И мертвой хваткой вцепился в плечи.

– Попалась, – сообщил он с усмешкой, глядя на жену. Парень был зол, крайне зол, однако и сейчас Нина по непонятной причине привлекала его.

Просто любовь и ненависть в одном флаконе.

– Отпусти, – злобно потребовала девушка, тяжело дыша после бега. Келле нравилось смотреть, как часто вздымается ее грудь. И ямочка между выпирающими ключицами приковывала взгляд.

– Ты знаешь, что я с тобой сделаю? – сказал он зловеще.

Нина дерзко на него смотрела, и тогда он, ни слова больше не говоря, поцеловал ее – грубовато и требовательно, положив широкую ладонь на затылок. Она должна расплатиться с ним – прямо здесь и сейчас, под размеренный естественный ритм морского прибоя. Вокруг на пляже никого не было – только звезды над головой – огромные, любопытные. Вся жизнь сейчас сосредоточилась вдалеке, у ярких огней отеля и клуба.

– Отстань, козел, – с трудом вырвалась Нинка, но Келла успел вновь схватить ее за руку и притянуть к себе, срывая с ее волос заколку и зарываясь в них носом, целуя шею.

– Я же сказал, – прошептал он. – За свой поступок ты расплатишься, Королева. Кто с тобой был? – его дыхание обжигало ее кожу, но Нина пыталась держаться.

– Мой друг, – заявила она, подавляя желание запустить пальцы в его волосы и выгнуть шею, которой касались сейчас его губы.

– Я твой единственный друг, – сказал Келла, чуть прикусывая кожу и прекрасно понимая, что девушке это нравится, хоть она и пытается не подавать виду. Он отлично выучил то, что ей нравилось и что – нет. И знал, что делать.

Келла вновь поцеловал ее – уже более чувственно, гладя по спине и чуть стягивая в кулаке длинные волосы. И целовал так, словно хотел выпить ее дыхание, разрешая ей царапать его за спину под футболкой, а потом и вовсе стянуть ее.

Он опустил Нину на бархатный песок, прекрасно понимая, что она сдается, и стараясь подарить ей как можно больше приятных ощущений.

А когда девушка сама потянулась к нему, забыв обо всем на свете, готовая ко всему, что он захочет, Келла, собрав воедино всю свою волю, отстранился и сказал насмешливо:

– Прости, дорогая, я так не могу. Вдруг кто увидит? – кивнул он на огни вдалеке. – Я стесняшка.

Нинка только зубами скрипнула, поняв, что ее обломали. Она вскочила на ноги, отряхнулась от песка, сняла туфли и пошла вдоль кромки накатывающей океанской воды, задрав подбородок. Келла зашагал следом, смеясь. Произошедшее снова вернуло ему отличное настроение.

– Эй, Королева, ты сердишься? – весело говорил он.

– Нет, милая стесняшка. Я планирую, как убить тупого муженька. В договоре, кажется, нет пункта, в котором обсуждается его смерть, – рявкнула, не поворачиваясь, Журавль. Она была зла, что поддалась на такую подлую уловку.

– Ого! Не повезло парню, – фальшиво посочувствовал он и, набрав в ладони теплой воды, вылил ее на обнаженную спину Ниночки.

– С ума сошел?! – заорала она, мигом остановившись. Туфли полетели на песок. Душа Нинки жаждала мести.

Эти двое долго еще носились по пляжу, обрызгивая друг друга, стоя по колено в воде. Кричали, смеялись, снова начинали целоваться – совершенно внезапно для самих себя. А потом вновь оказались на песке – Келла сидел, а Нина стояла рядом, держа в руках туфли. Оба они наслаждались шумом океана, который днем казался лазурным и прозрачным, а ночью – почти черным.

– Тебе нравится тут, Рылий? – спросила Нинка, глядя вдаль.

– Мне нравишься ты, – зачем-то сказал он, стряхивая с ее щиколотки налипший песок. А потом вдруг не удержался и зачем-то поцеловал Нину – чуть выше колена. Зачем – и сам не понял. Она провела рукой по его волосам и разрешила ему усадить себя к нему на колени.

– Больше не делай так, хорошо? – попросил Келла, обнимая девушку и крепко прижимая спиной к своей груди. – Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Нина, завороженная и океаном, и голосом парня, и его сильными руками.

Келла коснулся столь манящей его ямки между ключицами. Ему показалось, что он почувствовал Ниночкин пульс.

– Ты знаешь, что в старину считали, будто здесь живет душа? – проговорил он ей на ухо, поглаживая обнаженную кожу. И как бы невзначай оголил загорелые плечи с тонкой светлой полоской от купальника.

– Хочешь отыскать мою душу? – хмыкнула она, тая от прикосновений. – И забрать себе? А потом продать?

– Хочу поближе с ней познакомиться, – отозвался шепотом Келла и развернул Ниночку к себе лицом, а после поцеловал в эту самую завораживающую ямочку, точно зная, что девушке это нравится.

Он опустил ее спиной на теплый мягкий песок, зная, что она не будет возражать. И вновь целовал колени, которые отчего-то вдруг так сильно стали его привлекать. И заводил руки за голову. И хрипло говорил ей на ухо, что она – его.

Звезды над ними шептались. Бриз щекотал обнаженную кожу. Кончики пальцев ног ласкала вода, она же коварно подбиралась к лежащей рядом одежде. А они ничего не замечали, занятые только друг другом.

«Я тебя люблю», – хотел сказать Ефим, не прерывая поцелуй в губы, зная, что Нине уже не хватает дыхания и сквозь ее пальцы бежит песок, который она хватает, боясь закричать. А когда он все же услышал сорвавшееся с ее губ свое имя, потерял всякий контроль над собой, своими движениями и словами.

…Возможно, Келлу услышал океан – волны, бьющиеся о берег, стали сильнее, неистовее – наутро начался шторм…

Келла ужасно хотел спать, а Нинка лежала рядом и громко и фальшиво пела песни, не давая ему уснуть.

– Прекрати, – говорил ей Келла. Нинка кивала и снова начинала петь – еще громче. А изредка заглядывала ему в лицо и дула в ухо.

– Журавль, угомонись, а? – сонно просил ее Келла.

Она не успокаивалась до тех пор, пока не получила поцелуй, и сладко уснула под грохот волн за окном, уютно устроившись у Келлы под боком.

С Филиппин домой они возвращались неохотно – покидать райское местечко с голубым небом, прозрачной синей водой и роскошными пляжами не хотелось ни ему, ни ей. Однако оба они старались не показывать виду: шутили, подкалывали друг друга, смеялись. На борту самолета умудрились поссориться, помириться, заснуть, снова поссориться и молчать до конца полета, а потом вдруг начать внезапно, словно ничего и не было, разговаривать.

В родной город они прилетели днем. И Келла знал, что уже завтра ему придется вновь возвращаться сюда – чтобы улететь, но уже вместе с Кеем.

Погода обоим после солнца и зноя Филиппин показалась отвратительной. А еще больше настроение испортил неожиданный звонок Матвея, когда парочка уже ехала домой в машине Журавля, которую та специально оставила на платной стоянке аэропорта.

– Хорошо отдохнула? – спросил он Нину, и та тут же поморщилась, словно съела лимон. О Помойке она уже и думать забыла. А он опять вылез, как клоп из старого дивана.

– Более чем. Что нужно? – резко спросила она, держа руль.

– Ты все еще не передумала? – поинтересовался молодой человек. – Я знаю, что ты – умная девочка. И прекрасно понимаешь, что этот урод, – явно имел он в виду Келлу, – ничего тебе не даст. Кроме наследства, разумеется. Это я уже знаю от дяди. И приятно удивлен тем, Нина, как ты умеешь решать дела. Не промах.

– Я-то, может, и не промах, – хмыкнула девушка, – а вот ты мажешь мимо. Не тревожь меня больше. Если не хочешь проблем.

– Кто это? – спросил Келла и, поняв, поменялся в лице. Парень выхватил из рук Ниночки телефон и в выражениях скупых, но крайне доходчивых, треть из которых была нецензурная, объяснил Матвею, что с ним будет, если он не прекратит звонить его жене.

– Давай встретимся, – вдруг предложил Матвей. – Поговорим по-мужски.

– О чем мне с тобой разговаривать, дятел?

– Боишься? – поинтересовался Матвей. – Правильно.

– Я? – хохотнул Келла. – Нет. А тебе бояться советую.

На этом разговор прервался – Ниночка вырубила телефон.

– Нечего говорить с грязью, – заявила она зло.

– Потому что можно запачкаться? – спросил Келла с улыбкой.

– Потому что в добром здравии с грязью никто не разговаривает. От нее молча избавляются, – отвечала Нина.

– А ты бываешь умна, Королева, – по-хозяйски положил ей ладонь на колено парень. Ему не особо нравилось, что за рулем жена, однако поделать парень ничего не мог, решив для себя, что иногда будет давать ей возможность побыть главной в их паре. По крайней мере, это ему втолковывал хитрый Рэн.

– Я всегда умная, Рылий, – хвастливо заявила девушка. – Приедем и сделаешь мне массаж. У меня спина затекла в самолете.

То, как Келла делает массаж, ей ужасно нравилось. Как будто он был настоящим массажистом.

– И не только массаж, – пообещал Келла многозначительно. Перелет был долгий и утомительный, и наедине они не оставались уже много часов.

Однако их планы рухнули – дома у Журавлей их с большим нетерпением ждали родственники. Родители Келлы все еще не уехали обратно и очень хотели пообщаться с сыном. В результате после бурных посиделок, в ходе которых Виктор Андреевич дважды успел поругаться с Александром Михайловичем, Келла уехал домой вместе с родителями – наутро у них был поезд.

– Дорогой, почему ты не можешь ужиться с Виктором? – спрашивала уже в такси Марина Сергеевна, которой, как и Софье Павловне, было ужасно стыдно за поведение супруга. – Мне очень неловко перед нашими родственниками!

– Неловко ей! – говорил мужчина в сердцах. – А мне ловко смотреть на эту наглую морду и слушать оскорбления?! Нет, сын, ты слышал?! – обернулся он к Келле, который с матерью и сестрой сидел сзади и закатывал глаза. – Я этому идиоту говорю – ребенок родится, и если будет мальчик, назовем Федором, в честь моего отца, командующего воздушно-десантной дивизией, между прочим! А этот хлыщ глаза свои бесстыжие вылупил, и говорит: «Какой-такой ребенок?! Пусть сначала моя дочь на ноги встанет, не пихайте ей никакого ребенка!»

– Вообще-то, он прав, – устало заметила Марина Сергеевна. А супруг ее словно не слышал.

– А потом говорит, ухмыляясь, мол, что если будет мальчик, назовем в честь их прапрадедушки-купца Викентием!

– Викентий Ефимович, – захихикала Таня. Ефим, сам названный в честь прадеда-летчика, грозно на нее глянул.

– А если девочка, – продолжал Александр Михайлович. – Марфой! Издевается, гнус!

– Успокойся, па, папаша Журавль всегда так шутит, – попытался успокоить его Келла.

– Кстати, а когда твоя супруга поменяет фамилию? – стал вновь докапываться до него отец. – Запомни, сын, у твоего ребенка должна быть твоя фамилия.

– Да не нужны мне никакие дети! – взвыл Келла, который в душе сам еще был ребенком.

– А ты не дерзи отцу.

В результате уже Келла поссорился с воинственно настроенным отцом.

В доме Журавлей обстановка была примерно такая же по накалу страстей. Дядя Витя, хватаясь то за сердце, то за голову, то потрясая кулаком в воздухе, долго, нудно и обстоятельно рассказывал родственникам о том, как его достал этот «наглый мент с харей барсука».

– Запомни, дочь, – гневно уставился он на притихшую Нину. – Родишь от этого молокососа ребенка, назовешь так, как хочу я.

– Папа, – закрыла ладонью лоб девушка. О детях она не думала от слова совсем.

– И фамилию он будет носить нашу! А вообще, не смей пока думать о детях. Ты должна учиться и делать карьеру!

Спать Нина отправилась утомленной, хотя сна не было ни в одном глазу – из-за перемены часовых поясов. Она долго лежала в кровати, переписываясь с подружками, рассматривала свадебные фотографии, которые они успели сделать – фотограф еще не присылал обработанные снимки, и внезапно подумала, что жизнь не такая уж и плохая штука, как ей казалось еще недавно.

Ночью ей снился Келла. И она не знала, что ему она снилась тоже.

Возможно, они даже встретились где-то в мире Морфея вновь – на берегу океана, чьи волны накатывали на белый горячий песок, только совсем не помнили об этом.

Воскресным утром она долго пыталась дозвониться до Келлы, однако, сделать ей этого не удалось. Решив, что он спит, Нина, заехав в супермаркет, отправилась к нему домой. Правда, и там Келлы не было. Это ужасно злило Александр Михайловича, который ненавидел подобную безответственность.

– Куда он делся? – удивилась девушка, услышав от Тани, что Ефим не дома.

Та пожала плечами.

– Сама не знаю. Я слышала, как рано утром Фим с кем-то говорил по телефону – кажется, ругался. А потом сказал: «Жду, козел», собрался и убежал, – сообщила сестра Келлы. Нина удивленно приподняла брови. С кем встретился ее благоверный, она понятия не имела, но все это ей почему-то не нравилось.

Девушка позвонила Кею, который, кажется, совсем недавно лег спать, а потому был весьма недоволен. Однако и он не знал, где Келла. И Рэн не знал, и Фил, а до Арина Нина дозвониться не смогла.

Все это показалось ей крайне подозрительным. Келла отлично знал, что днем уезжают родители, и хотел их проводить, да и у него самого вечером был самолет, а сумку он еще даже не собрал, вернее, не разобрал ту, которую привез с моря. Нина, сказав, что скоро вернется, вышла из квартиры, пытаясь понять, куда делся Рылий. Она задумчиво крутила на пальце кольцо в виде паука, к которому уже привыкла, и думала, стоя перед лифтом. Тот, как назло, перестал работать – завис где-то между этажами. Чертыхнувшись, девушка решила спуститься во двор пешком, дабы попытаться найти Келлу. Отчего-то ей было тревожно, девушка злилась, но понять причину этого беспокойства не могла.

Спустившись всего лишь один пролет, на площадке около мусоропровода она заметила на полу кровь. Ее было немного, но все же размазанное бурое пятно на стене и капли на полу были красноречивым свидетельством того, что здесь что-то произошло. А валяющийся неподалеку телефон Келлы с треснувшим экраном еще более красноречиво говорил, с кем это произошло.

Не понимая, что происходит, Нина подняла телефон и попыталась включить.

Было страшно, так страшно, что казалось, будто холодеет не только кожа, но и кости, однако девушка старалась держать себя в руках, вдруг как-то мгновенно поняв: если с синеволосым что-то действительно случилось, она должна оставаться спокойной и собранной, чтобы ему помочь. Истерику всегда можно закатить потом.

Треснувший экран жалобно мигнул, но все же включился, и Нина, помня слова Тани, тотчас попыталась посмотреть, с кем разговаривал Келла. Телефон вис и предательски моргал, то и дело норовя выключиться, однако девушке все-таки удалось зайти в журнал входящих. И последний номер, с которого звонили Келле, был ей знаком.

Номер телефона Матвея.

Теперь Нина еще и разозлилась. Этот придурок никак не успокоится. Урод!

Девушка спустилась вниз и села в машину, пытаясь дозвониться до Матвея, но тот не брал трубку. То ли не мог этого сделать, то ли специально не делал.

Нина пыталась понять, что ей сейчас делать: звонить в полицию, бежать к крестному или лучше вообще позвонить Папе, чтобы он помог ей? А если Келла просто подрался с Матвеем и теперь зализывает раны, не желая в таком виде показываться перед отцом? И вдруг вообще дрался он не с Помойкой, а с кем-то другим? Или, допустим, набил Помойке морду, кто-то вызвал полицию, и теперь Келла сидит в обезьяннике?

Вариантов было множество.

Нина поняла, что ужасно хочет пить – губы почему-то стали сухими, и полезла в бардачок за водой. Правда, вместо бутылки обнаружила там подарок, который она сделала Келле на Новый год – «Беретту», из дула которой вылетала не пуля, а огонь. Келла хотел взять зажигалку с собой на море, однако вовремя был остановлен супругой, которой не хотелось проблем с досмотром вещей. На «Беретте» на написано, что это – простая зажигалка, а не огнестрельное оружие. Келла подчинился и оставил игрушку в ее машине.

Словно что-то предчувствуя, Нина сунула пистолет в сумочку, перекинутую через плечо. Она думала, куда ей сейчас ехать – может быть, все-таки к крестному?

А спустя полминуты в ее машину постучались двое парней.

– Что нужно? – опустила стекло девушка.

– Привет от твоего любимого велели передать, – отозвался один из них.

– В смысле? – нахмурилась Журавль.

– В прямом. Он тебя ждет, красотка, – сообщил один из парней развязным тоном.

– А тебя ждет смерть, если ты сейчас от моей тачки не отойдешь, – жестко отвечала ему Нина.

– Девочка, будь повежливее, – от души посоветовали ей. И только Журавль хотела что-то сказать, как в лицо ей чем-то брызнули.

Девушка даже и не поняла, что потеряла сознание. А когда пришла в себя, с трудом открывая слезящиеся глаза, то обнаружила, что находится в смутно знакомом месте. Она не была связана – просто полулежала на каком-то мягком диванчике с бархатной обивкой, и даже сумка на ее плече никуда не делась – словно Нина волшебным образом перенеслась из своей машины в это место, ярко освещенное электрическим светом.

– Как спалось, Ниночка? – раздался веселый голос Матвея. – Прости, что пришлось поступить так, но иначе бы ты просто не приехала на представление, верно?

Нина с трудом сфокусировала на нем свой взгляд.

Матвей сидел напротив – на точно таком же низком диванчике, и между ними стоял пустой столик. Молодой человек был одет в светло-голубую рубашку – но не навыпуск, как всегда носил Келла, а заправленную в брюки – Нина просто ненавидела подобное. Помойка вообще был ей мерзок.

Лицо Матвея было разбито, под глазом наливался синяк, но, казалось, это его ничуть не смущало.

– Какого фига? – только и спросила Нина. Голова раскалывалась, движения были вялыми, в глазах щипало. Кажется, ей в лицо брызнули чем-то и она потеряла сознание.

– Хотел показать тебе небольшое представление, – пожал плечами Матвей. И тут Нина поняла, где находится – в том самом месте, где проводились нелегальные бои. Только сейчас тут никого не было, кроме них двоих. А сбоку находился ринг в виде огромной клетки с железными прутьями. Вон там, справа – балкончик, с которого они с Келлой смотрели это убогое шоу.

– Какое представление? – обозленно спросила Нина. Голос ее был груб. – Ты вообще понимаешь, что делаешь, баран недобитый?

– Тише, Ниночка, – приложил палец к губам Матвей. И девушка вдруг поняла, что его спокойствие и веселость – напускные. В глазах таится угроза. – Веди себя, как подобает девочке, а не мужику. Это, – простер он ладонь к клетке, – наше свидание. – Ты ведь знаешь, что я к тебе неравнодушен. И сегодня нас с тобой ждет невероятное шоу.

– Да засунь ты свое шоу, куда подальше, оленина. Я пошла, чао, – встала Нина на ноги. Голова постепенно успокаивалась. А может быть, девушка просто перестала чувствовать боль из-за яркого гнева. – Хотя нет, сначала ты мне скажешь, о чем разговаривал с моим мужем, а потом – куда тот делся, – решила Нина, понимая, что и ее смелость тоже напускная.

Ей было страшно – впервые за много лет действительно страшно. Но она не хотела выглядеть слабачкой. Ее слабость не может видеть никто.

– Сядь, – велел Матвей.

– Пошел ты.

– Я сказал – сядь! – рявкнул он и вытащил из кармана лежащего рядом пиджака телефон.

– Выводи, – бросил он. – Нина, сейчас ты увидишь своего любимого. Во всей красе.

Журавль недоверчиво уставилась на бывшего поклонника, явно пытаясь понять, что происходит.

– Вы ведь все-таки были здесь, – не спрашивал, а утверждал Матвей. – Я не ошибся. Поэтому я пригласил вас сюда вновь. Кстати, тебе идет загар – глаза еще ярче, – почти нежно произнес он. Девушка пропустила этот комплимент мимо ушей – широко раскрытыми глазами смотрела на то, как несколько крепких мужчин выводят из распахнутой двери Келлу, который не замечал ее. Он пытался вырваться, но не мог – преимущество было не на его стороне. Позади них шел очень высокий, коротко стриженый парень с жестким выражением лица и совершенно безразличными глазами. Его можно было бы назвать симпатичным, если бы не перебитый нос.

Он сбросил с себя футболку, демонстрируя рельефную мускулатуру и татуировки в стиле дотворк[3]: геометрический черный орнамент оплетал руки, воротником закрывал шею, на груди распускался узор в виде цветка. На его коже всюду были шрамы – Нина видела их даже со своего диванчика, на который опустилась, чувствуя, как чаще начинает биться сердце – прямо где-то в горле.

Она узнала этого человека.

И поняла.

– Один из лучших, – сказал Матвей, с одобрением глядя на мужчину в татуировках. – Всегда на него ставлю. Привет, Вик! – крикнул он парню. Тот только кивнул. И первым вошел в клетку, разминая на ходу мышцы. Ему было все равно, что происходит – по крайней мере, так казалось.

– Ты понимаешь, что ты – труп? – прошептала Журавль, пряча страх далеко-далеко. Она должна быть смелой и сильной. И понять, как выбраться из всего этого.

И она сможет сделать это. И она знает, что делать.

Нина незаметно положила сумочку на колени.

Келла все-таки увидел ее – дернулся, вновь попытавшись вырваться, однако получили удар под дых. А после его толкнули в клетку следом за Виком.

Во взгляде Келлы страха не было – по крайней мере, за себя. Но была тревога и паника – за Нину. А еще была ярость, застилающая глаза, та, от которой напрягались мышцы, вздувались вены под кожей и из горла вырывался рык. За Королеву он готов был рвать голыми руками. Наверное, тогда Келла понял, что любовь – его самый сильный соперник. Она поражала – в самое сердце, с размаху, мощным свингом. А потом еще раз – левер-панч, но не в голову, а в грудь. И он – в углу ринга.

Матвей криво улыбнулся – совсем невесело.

– Я до последнего хотел оставаться хорошим. Предлагал тебе. Просил тебя. Даже почти умолял. Я решил подождать, когда ты наиграешься и избавишься от него – так, чтобы и бабки остались при тебе. И что взамен? Я дважды получил по лицу. На свадьбе. И сегодня, когда этот твоя синяя мразь вынудила меня приехать к нему на разборки. Я не собираюсь терпеть это. Я не твой мальчик на побегушках, поняла? – спросил Матвей.

– Какой ты все-таки… – Нина замолчала, подбирая слова.

– Урод? – усмехнулся Матвей. Если он и жалел, что решил отомстить им обоим таким вот способом, то не собирался показывать это.

– Гнусный, – спокойно сообщила ему девушка. – Как гиена. Собираешь падаль. Питаешься падалью. И сам – падаль.

– Я говорил, что мне нравится твой характер? – спросил со смешком Матвей. – Говорил. Но сегодня тебе не стоит его показывать во всей красе. Итак, малыш, выбирай: или ты будешь со мной, или из твоего муженька сделают фарш. Поверь, Вик – тот еще мясник. В рифму, – рассмеялся Матвей. – У твоего любимого нет шансов. Знаешь, Нина, сначала я хотел, чтобы на ринге была собака, – молодой человек с улыбкой наблюдал за выражением лица девушки. – Ну, знаешь: собаке – собачье. Но потом все же решил, что против Вика у него больше шансов, нежели против собачьих клыков. Как думаешь?

– Я думаю, что ты больной, – смотрела тревожными глазами Нина на Келлу, застывшего на ринге напротив Вика. А тот стоял, словно ждал команду. Как бойцовская собака.

«Ничего страшного не произойдет. Она сделает все, как надо».

И Нина незаметно расстегнула сумочку, теперь не сводя глаз с Матвея, откинувшегося на спинку дивана с видом хозяина положения.

Келла не слышал, о чем они говорят, но вдруг прокричал ее имя – весело и задорно, словно находился на рок-концерте, а не в клетке для подпольных боев, где ему угрожала опасность.

– Нина! Ай лав ю!

Ниночке даже смешно стало. И почему-то ее мимолетно коснулось то чувство нежности, которое подарил им обоим ласковый океан, ставший свидетелем всего того, что между ними происходило.

«Все получится»

– Поцелуй меня, – вдруг потребовал хрипло Матвей, решивший унизить их обоих. – Сейчас. Тогда я велю Вику бить его вполсилы. Так, для профилактики.

– Не буду, – спокойно сообщила Нина. – С какой стати мне изменять мужу на его же глазах?

– Серьезно? – склонил голову к плечу Матвей.

– Ты бэд трип словил? Я верная жена.

– Нина, понимаешь, на что ты обрекаешь своего музыкантика? – прямо спросил Матвей, почему-то нервничая. Он надеялся совсем на другую реакцию.

– Понимаешь, на что обрек себя ты? – тихо спросила Нина. И сказала совершенно обыденным голосом:

– Я тебя убью.

– Начинайте! – крикнул Матвей.

Вик ожил и как по заказу тотчас пошел на Келлу – медленно и неукротимо.

«Прости, парень, это моя работа», – было написано в его глазах.

Схватка была короткая, но яростная. Келла дрался хорошо, однако этот странный Вик, внушающий страх своим безразличием, а не жестокостью, был куда лучше – бои на подпольной арене закалили его.

Он бил четко, метко, под разными углами, успевая блокировать удары Келлы. Настоящий боец: техничный и сильный.

– Ты все еще можешь это остановить, – сказал Ниночке Матвей. Она наблюдала за происходящим отстраненно, и ему это совсем не нравилось. Матвей хотел эмоций. Хотел ее слез, хотел, чтобы она его умоляла, чтобы обещала быть с ним. Он не собирался делать что-то с Журавлем или калечить синеволосого клоуна – просто хотел напугать. Отомстить обоим.

В какой-то момент Келла, чье лицо было залито кровью, упал, закрывая голову, и, наверное, ему бы пришлось совсем плохо, если бы вдруг Нина не сделала то, о чем думала с того самого момента, как попала в это место. Она ловким продуманным движением выхватила из сумочки пистолет и направила его на Матвея. Тот с недоверием узнал знаменитую «Беретту».

Такого поворота событий молодой человек точно не ожидал.

– Я же сказала, что убью тебя. Останови, – велела Нина ледяным тоном, будто забыв обо всех страхах. Ей показалось, что она слышит сдавленный стон Келлы. От этого внутри поднимался черный вихрь ненависти к сидящему перед ней ублюдку, решившему, что он – король мира.

Матвей спешно махнул рукой. Ему и в голову не приходило, что это – игрушка.

Один из парней, стоящих у клетки, крикнул что-то. Вик вновь послушно замер.

– Я взяла его у отца, – вдохновенно врала Ниночка. Матвей знал, что у Журавля-старшего был зарегистрированный пистолет для самообороны. Несколько лет назад на него слишком уж активно наезжали недобросовестные конкуренты. – И я на пределе, Матвеюшка. Я сейчас застрелю тебя, а потом себя.

– Убери игрушку, – мягко попросил он. Такого молодой человек точно не ожидал.

– Нет. Сейчас этой игрушкой я сделаю в твоей голове дырочку – а стрелять я умею, папочка всему научил, – говорила Нина. – Отпусти Ефима. И дай нам уйти. Ты меня слышишь?!

Сжимая пистолет и ощущая себя Джеймсом Бондом в юбке, девушка направилась к клетке. Парни, что там стояли, попятились. Тоже решили, что в ее руке настоящий пистолет. И сама она – ненормальная.

Клетку распахнули.

Келла тотчас выбежал, схватил Нинку за свободную руку и потащил к одной из дверей – почему именно к ней, девушка не поняла, однако решила его послушаться. Вслед им неслись крики. Спокойным оставался только один Вик.

Они оказались в полутемном коридоре. И бежали по нему изо всех сил. Вихрем пронеслись мимо какого-то типа – наверняка охранника, который попытался остановить их. И, толкнув дверь, выскочили на улицу. Кажется, это был черный вход.

Не сбавляя темпа, парень и девушка понеслись дальше, не видя людей и не слыша криков тех, кого отталкивали на своем пути. Нина не без труда спрятала зажигалку в сумочке, болтавшейся наперевес и бьющей ее по бедру.

Бежали они долго и остановились только у переполненного людьми торгового центра. На них все обращали внимание – еще бы, лицо Келлы было в крови, а лицо Нины – в потеках туши.

Стараясь скрыться от людских взглядов, парочка поспешила спряталась в каком-то переулке, поняв, что погони за ними нет.

– Откуда ты узнал, что это выход? – задыхаясь, спросила Нина. Ноги гудели, голова раскалывалась, но ей отчего-то было смешно.

– Бугай сказал, – сообщил Келла весело.

– Что-о-о? Который тебя бил?! – не поверила девушка, лишь с третьей попытки достав из сумочки салфетки.

– Ага, он самый, – расхохотался вдруг Келла, вытирая лицо. – Бил вполсилы, а потом говорит тихо: «Парень, падай. И делай вид, что тебе больно».

– Как ты вообще там очутился?!

– Да этот придурок стал мне названивать, – выдохнул Келла. – Я и пригласил его для разговора. Он мне, *запрещено цензурой*, пытался бабло предлагать. За тебя. – Парень хищно улыбнулся. – Видала, как морду ему разукрасил? Я красавец, да? – спросил он горделиво. – Он только мне телефон сломал, тварь.

– А потом что произошло? – продолжала расспросы Нина.

– А потом поднялись его друганы, в лицо что-то прыснули и увезли, – хмуро признался Келла. – Сказали – или иди и дерись, или с твоей девкой… девушкой, – тотчас поправился он, – развлекутся… А остальное ты знаешь. Хорошо, что этот – как его?.. Вик? Он норм тип. Машина для убийства.

– Боже, – закрыла Нина лицо трясущимися руками.

– Испугалась? – Келла обнял ее одной рукой и мимолетом коснулся губами скулы. – Я его убью.

– Испугалась? – заорала Журавль. – Я зла! Я так зла, что сама его готова прибить! Вот скотина! Ушлепок! Сырого мяса кусок! Чтобы у него жаба в пищеводе застряла! Ничего, – исказила ее хорошенькое лицо злая гримаса, – крестный все узнает.

Оказывается, Журавль умудрилась незаметно включить диктофон в телефоне, и разговор с Матвеем записался на нем в лучшем виде. Дядя Саша прослушал его от и до в тот же день. Нахмурился. Извинился перед крестницей, удостоверившись, что с ней и с ее мужем все более-менее в порядке. Позвонил Матвею, вызвав его к себе. А Ниночке пообещал, что она никогда больше его не увидит. И девушка ему поверила – крестный всегда держал слово.

– Надеюсь, ты его не убивать будешь, – мило улыбнулась девушка, прежде чем покинуть офис крестного вместе с молчавшим Келлой, лицо которого было весьма впечатляющим – драка не осталась бесследной. Однако, кажется, мечтала Нина именно об этом.

– Увы, этого я сделать не могу, – кивнул крестный, с трудом сдерживая злость, – но жизнь попортить в моих силах. Неблагодарный мальчишка. Подпольные бои, значит? Решил показать зубы?

Мужчина выдохнул – было видно, что он находится в ярости, но сдерживает себя.

Родителям о случившемся Келла и Нина не говорили. И Александр Михайлович решил, что его сын снова с кем-то подрался. Он долго кричал и даже отказался от того, чтобы Ефим провожал их до вокзала. В результате Келла остался дома вместе с Ниной. Родителей поехала провожать Таня.

Келла и Нина остались вдвоем.

– Из-за тебя одни неприятности, кабан, – сказала хмуро Журавль, сидя на диване. Ее все уже порядком достало. И до сих пор дрожали руки. Хотелось курить, но муж вытащил у нее изо рта сигарету и выбросил – молча.

И сейчас тоже молчал. Молчал и бесил.

– Если бы ты, милый мой олух сдерживал свои позывы набить всем подряд морды, ничего бы не случилось, – всегда обвиняла во всем других людей Нина. – Ты просто больной озабоченный психопат. Вообще понимаешь, что тебе сегодня могли перебить руки так, что ты себе даже воды не мог бы налить, не то что играть на ударных?! Почему ты молчишь?! – взвизгнула она, понимая, что это запоздалая истерика.

Она и правда боялась, что ему повредят руки. Или дурную голову – и он станет овощем. Или просто убьют – это, ведь, оказывается, так просто.

– Слушай, – вдруг сказал Келла, садясь рядом. – Я тут подумал. Если ты хочешь, то давай разведемся.

Его голос был спокойным и почему-то – тихим. И это было непривычно – парень всегда разговаривал громко, уверенно, твердо.

– Что? – не сразу поняла смысл его слов Нина.

– Разведемся, – повторил Келла почти мягко. – Как там сделать так, чтобы деньги остались с тобой? Сделаю все, что нужно. Только скажи, ладно?

Девушка смотрела на него и не понимала, что происходит.

Его лицо выглядело сейчас очень взрослым. Казалось, что он тщательно обдумал свое предложение.

– Я не поняла, – медленно произнесла Нина, – ты решил от меня избавиться, Рыло?

– От тебя не избавиться, – усмехнулся парень и с какой-то странной нежностью посмотрел на нее. – Ты же как пуля – пробиваешь сердца насквозь. И такая же дура, – добавил он в сердцах.

– Следи за хлеборезкой. С какой такой стати я должна с тобой разводиться, утырок? – потребовала объяснений Нинка. – А! Испугался Матвея, – вдруг поняла она с каким-то непонятным сожалением. – Ты боишься, что теперь от всех придется огребать, кому я отказала?

– Я же сказал – дура, – все так же раздражающе произнес Келла. – Совсем не поняла? Или притворяешься?

– Объясни нормально. Я язык дегенератов не понимаю.

– Я не хочу, чтобы из-за меня ты страдала, – услышала Нина резкое. – Не хочу быть ответственным за всякое дерьмо, которое происходит с тобой по моей вине. Как сегодня. Я едва не стал героем, когда увидел тебя там, – усмехнулся Келла. – Мне уже по боку твоя гордость, можешь брать мою и топтать, раз ты повернута на ней. Забирай эти деньги, живи счастливо.

Теперь уже молчала Нина. А Келла продолжал:

– Я думал, что смелый. Море по колено. Ничего не боюсь. Но сегодня мне было страшно. Я смотрел на тебя и просто… – Парень выдохнул. – И просто понимал, что тут пробивает, – он ударил себя кулаком с содранными костяшками по груди. – Когда совсем накрыло, я закричал, что люблю тебя. Не хотел, чтобы они поняли, как боюсь.

Было странно слышать все эти слова. Из-за них сильнее начинало стучать сердце и кровь приливала к щекам. И вместо обжигающего искристого огня злости появился теплый закатный свет.

– Мне тоже было страшно, – призналась вдруг девушка в порыве, зная, что потом, может быть, будет жалеть, что это сказала, но еще больше будет жалеть, если не скажет сейчас. – Это было мерзко, отвратительно! Настоящая крипота. Гордись, малыш, сама Нина Журавль боялась за тебя. А разводиться со мной я тебе не позволю. По крайней мере, сейчас. Отвечай, – потребовала она властно, – ты понял меня? Ты опять молчишь! Бесишь! – Нина ударила его по плечу, и парень тотчас поморщился от боли – она попала по больному месту. Даже вполсилы этот Вик бил мощно.

Но парень ничего не сказал. Просто смотрел на девушку и снова молчал.

– В тебе открываются новые раздражающие меня стороны. Когда ты молчишь, бесишь еще больше, чем когда говоришь, – сердито сказала она.

– Возьму на вооружение, зая, – отозвался Келла. – Так что с разводом? Ты уверена? Не хочу держать тебя рядом, если не нужен тебе. Или нужен как наживка для денег.

– Нужен! – сердито рявкнула Нина и посетовала горестно:

– Почему у меня такой тупой муж?

– Зато сильный, – слабо улыбнулся Келла.

– И избитый. Хочу на ручки, – вдруг жалобно сказала Нина и долго сидела с Келлой, то шепча что-то нежное, почти воздушное, то грозя всеми карами небесными и земными, если он вздумает с ней разводиться. А он гладил ее по волосам и молчал. Он действительно слишком сильно боялся за эту девчонку. А за себя… За себя он не боялся никогда.

Вечером они отправились с аэропорт, неожиданно умиротворенные.

Перед тем, как сесть в самолет, Келла получил от Нины сообщение, в котором был лишь один смайл – синее сердце. И, не задумываясь, отправил ей точно такое же.

Они оба отлично поняли друг друга.

* * *

Почти неделю Антон провел в городе, делая меня самой счастливой, а после – улетел. В начале мая «На краю» должны были выступать на крупном рок-фестивале в Штатах, а до этого времени записать новую песню – ту самую, отрывки которой я уже слышала в исполнении Антона. Я называла ее «Оригами».

– Мы скоро встретимся, малышка, – сказал мне на прощание Антон и, заметив в моих глазах слезы, улыбнулся, но безрадостно, почти тоскливо:

– У тебя должен был появиться иммунитет к прощаниям.

– А у тебя он появился? – спросила я, вглядываясь в его лицо, будто хотела запомнить каждую его черточку.

Антон лишь покачал головой.

– Хватит прощаться, – грубовато одернул его Келла, который опять умудрился поругаться с Нинкой. Судя по его лицу, барабанщик НК уже успел где-то с кем-то подраться.

Мы с Антоном последний раз обменялись теплыми взглядами, Нина и Келла – ругательствами, и попрощались.

Они пошли на паспортный контроль, а мы с Ниной отправились домой. Журавль с каким-то задумчивым видом отправила ему последнее сообщение, прежде чем покинуть аэропорт. А когда получила ответ – улыбнулась.

Я ехала на переднем сиденье рядом с подругой, ненавидя и аэропорт, и самолеты, и километры. А Журавль была задумчивой.

– Уже скучаешь? – ехидно спросила она меня.

– Да, – вздохнула я. И это была правда.

– Я тоже, – вдруг призналась она. – Надо было Рыло пнуть хорошенько. Чтобы не забывал.

– По-моему, он тебя и без этого стимула не забывает, – сказала я. – Что с ним случилось-то?

– Не поверишь, – закатила глаза подруга и рассказала совершенно невероятную историю.

– Ты шутишь? – выслушав ее, спросила я изумленно. – Такое вообще бывает?

– Бывает, как видишь, – отозвалась подруга.

– И ты не боишься? – поинтересовалась я. История казалась мне жутковатой.

– Чего? Келла улетел, так что мне не за кого бояться.

– А за себя?

– А что сделается мне? – хохотнула Нина. – К тому же крестный Матвейку едва ли не на Северный полюс собрался отправлять, а все его счета – закрыл.

Разговаривая, мы приехали ко мне домой. И потом сидели с подругой у меня в комнате и делали совместную работу по коммерческому праву, а затем Нина помогала мне с курсовой, которую вскоре нужно было сдавать. Когда она успела сделать свою курсовую, я понятия не имела.

Подруга осталась у меня ночевать, и с утра мы вместе поехали в университет, где Журавль стала героиней дня, если не недели – все вокруг расспрашивали ее о свадьбе и свадебном путешествии, задавали вопросы о ее супруге, о котором ходили разные слухи, допытывались, станет ли она менять фамилию или нет, а Нина лишь таинственно отмалчивалась. Сказала лишь, что ее муж – человек голубой крови, предки которого – дворяне, и люди в универе почему-то сделали вывод, что ее муж – не просто потомственный дворянин, но и наследник какого-то большого состояния. И Нина показала несколько фотографий, где Келлу было не очень хорошо видно, зато было хорошо видно саму невесту, ее дорогое платье, а также сказочное убранство лофта, в котором проходило торжество. Нину накрыла новая волна зависти, излучаемой окружающими, а ей, казалось, это нравилось – и она буквально наслаждалась выражениями их лиц.

– Нина, я о тебе хочу написать статью в студенческой газете! – заявила староста Таня, та, которая стала встречаться с невыносимым Сеточкиным, в прошлом году без памяти влюбленным в Ниночку.

– А что ты хочешь написать? – спросила Журавль, хлопая ресницами. – Если про мою свадьбу, то не стоит. Люди сочтут, что это – нескромно.

Я, сидевшая рядом за партой, хмыкнула.

– Ну что ты! – замахала руками Таня. – Я хочу написать о тебе статью в колонке «Наши таланты», рассказать о том, что ты совмещаешь в себя образ успевающей студентки и отличницы, имеющей самые высокие баллы на курсе, с образом красивой модной девушки!

– Пиши, – разрешила Ниночка. И Таня всю большую перемену сидела рядом с нами и восхваляла фотографии со свадьбы Журавля.

– Катя, а ты еще за Тропинина выйти не собираешься? – перевела разговор Таня на меня уже в конце перемены.

– А? – очнулась я от своих мыслей. – Нет…

– А почему? – не отставала одногруппница. – Не предлагал?

– Предлагал, – вспомнила я прошлое лето и кольца, которые так и хранились у меня дома. Теперь настал Нинкин черед фыркать.

– Ух ты! – восхитилась Таня. – И когда свадьба?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Когда-нибудь потом.

– Понятно, – протянула староста. – А как он вообще? А то ушел на заочку и совсем пропал. С прошлого лета его не видела.

– Антон уехал в другую страну, – отозвалась я.

– Так он за границей учится? – восхитилась непосредственная Таня. – Здорово! Надеюсь, там он лекции не пропускает. Передавай ему привет от меня!

– Передам, – улыбнулась я. И подумала что, наверное, узнай Таня, да и вообще наша группа, о том, кто такой на самом деле Антон Тропинин, они бы просто поверить в это не смогли. И я тоже поверила в это с трудом.

Наконец, прозвенел звонок, началась лекция по истории политических и правовых учений, и Тане пришлось отлипнуть от нас с вопросами.

– Все ей знать надо, дуре пронырливой, – прошептала мне на ухо Журавль. – Бесит.

– Хоть какая-то стабильность, – тихо отозвалась я. – Тебя всегда бесят люди. При любых обстоятельствах.

– Ну, это же люди, Катенька, – хихикнула Нина. Но, поймав строгий взгляд преподавательницы, которая выступала за строгую дисциплину в аудитории, замолчала.

Домой возвращались мы не вместе. Подруга ушла раньше, заявив, что поедет делать ногти, а я осталась на спецкурс по выбору. Обычно спецкурс я выбирала такой же, какой и Нина, но в последние два семестра стала полагаться на саму себя и выбирала то, что мне было больше по душе. Поэтому мы с подругой посещали разные спецкурсы, которые стояли в разное время. Домой я возвращалась уже довольно поздно – пар и без того сегодня стояло много, и голова моя пухла от знаний, полученных в стенах родной альма-матер – на завтра нужно было выполнить большой объем домашней работы, заданной к семинару. На улице было пасмурно, солнце спряталось за плотным слоем сизых, угрожающего вида туч, нависших над городом. Было безветренно и сухо, и почему-то мне казалось, что на улице пахнет старыми книгами и пылью.

Вот-вот должен был начаться дождь, и я спешила к остановке, потому что не взяла с собой зонтик.

Гроза грянула тогда, когда я села в автобус, оказавшись на заднем сиденье, у самого окошка. В одной руке у меня был телефон, в другой – стакан только что купленного горячего капучино, а на коленях – сумка. Началось все с порывов ветра, бьющих по зданиям и начавшим зеленеть деревьям, а потом в окна стал стучаться дождь – его косые капли казались царапинами на стекле, которых становилось все больше и больше. А я ехала, включив музыку и воткнув в уши наушники, и вместо стука дождя и грома слушала голоса Антона. Я смотрела в окно, видя за крышами домов тонкие росчерки молнии. Ехали мы долго, и почему-то мне было уютно и казалось, что я приеду домой, а там меня встретит Антон.

Но меня встретил совсем другой человек.

Мне повезло – гроза кончилась раньше, чем я вышла из автобуса. Домой пришлось идти то по мокрому асфальту, то прямо по лужам. После грозы было хорошо: пыль улеглась, воздух стал свежим, а далеко на западе небо разгладилось, подернулось бледно-розовой дымкой – напоследок солнце все же решило выглянуть. Правда, и пропало оно быстро. Когда я, решив немного прогуляться, вошла в парк, небо все еще озарялось тусклым закатом, и по окнам многоэтажек все еще блуждали заходящие лучи. А когда вышла из него спустя полчаса, на землю опускались апрельские прозрачные сумерки, хрупкие, с холодными промокшими тенями и акварельными огнями фонарей и фар в стекле луж, расплывшихся по асфальту.

Я не сразу узнала Кирилла, шагнувшего из сумерек ко мне навстречу – он ждал меня во дворе дома. На нем был капюшон, скрывающий глаза.

– Привет, – сказал он мне, улыбаясь, словно ничего и не произошло.

– Привет, – осторожно сказала я. – Думала, ты уехал.

Мне казалось, что после того, что произошло на Ниночкиной свадьбе, мы не увидимся.

– Приехал, – поправил меня Кирилл. – Ездил в родной город. И вернулся обратно. Хотя не планировал, – с легкой укоризной сказал он, как будто бы в чем-то обвиняя меня.

– Ты что-то хотел? – спросила я. Он склонил голову набок и засунул руки в карманы.

– Поговорить.

– Тогда говори.

– У тебя плохое настроение? – его вопрос показался мне странным, совсем неуместным.

– Ровное.

– Тогда… Ты злишься? – с любопытством поинтересовался Кирилл.

Я промолчала. Он всерьез спрашивает это? И зачем только пришел. Продолжить дальше свое шоу?

– Нет, серьезно? – не отставал он. И, пристально на меня глядя, констатировал:

– Ты обиделась на меня, Катя.

– Ты не понимаешь, что сделал? – спросила я сердито.

– Что же?

– Разрушил дружбу.

Я сама поняла, как по-детски это прозвучало. И он рассмеялся – весело, звонко, будто услышал смешную шутку. Но, заметив мой злой взгляд, резко замолчал – как по щелчку пальцев.

А на улице становилось все темнее и темнее.

– Я просто хотел быть честным, Катя. Рассказал тебе о своих чувствах. Не преследовал цели обидеть тебя, задеть или оскорбить.

– Меня – может, и нет. А его – да, – проговорила я.

И Кирилл отлично понял, кого я имею в виду – Антона. Но продолжал изображать клоуна – замотал головой, отрицая мои слова.

Меня вновь охватила обида – не такая яркая, горящая серым пламенем, как на свадьбе, уже прожитая, потускневшая, но все еще тлеющая на костре чувств. Я не чувствовала себя оскорбленной, я чувствовала себя покинутой.

Друзья не должны предавать друг друга.

Дружба не должна строиться на лжи.

Ничто не может строиться на лжи – однажды она сгниет и все рухнет.

У нас с Кириллом – рухнуло. Я была слишком наивной, слишком доверчивой, когда общалась с ним. И, наверное, стоило сказать ему на прощание, что я думаю. Чтобы поставить все точки и остаться без многоточий и запятых.

– Я все знаю. Знаю, что ты – продюсер «На краю», – продолжала я совершенно устало, без особых эмоций и чувств. – И что между тобой и Антоном – сложные отношения. Я долго не могла понять, почему со мной и с Ниной общается такой человек, как ты. Известная личность, талант, звезда. Это с самого начала не вязалось у меня с общением по Интернету. Но, знаешь, Кирилл, я верю людям и верю в людей. Как ребенок я искренне надеялась, что ты просто увидел во мне личность. Втайне даже гордилась собой, что смогла заинтересовать такого человека, как ты – известного, неординарного. Ты отлично умеешь создавать иллюзию нужности: твои сообщения ждешь, читаешь с интересом, с таким же интересом отвечаешь, думая, что это не игра в одни ворота.

Он молча слушал меня, глядя пристальным взглядом в лицо.

А я продолжала:

– Но мне стало понятно – ты просто захотел насолить Антону. Поэтому и сделал вид, что мы – друзья. Решил подобраться к нему через меня. Кирилл, это неправильно. Нельзя так играть с чужими чувствами. Я ведь действительно считала тебя другом.

– Но ведь он же тоже с тобой играл, – возбужденно сказал Кирилл. – Куда жестче играл, втоптал в грязь. Поступил, как полный придурок.

Откуда-то он все знал, и я даже не стала спрашивать, откуда.

На руки мне падали редкие капли вновь начинающегося дождя.

– Ты ведь простила его! А я и вполовину не был таким уродом, как он! И я правда считал тебя своим другом. Да, мне стало интересно, что за девушка появилась у Кея, но, клянусь, я был искренен! Я относился к тебе, как к сестре. А потом понял, что ты мне нравишься. Знаешь, Катя, – продолжал он, не чувствуя ни прохлады, ни поднявшегося вновь ветра, – когда я сидел у тебя на кухне, когда видел тебя, меня переклинивало. Я смотрел на тебя и понимал – хочу подойти и обнять. Коснуться волос. Узнать, какие у тебя губы на вкус.

– Перестань, – попросила я. – Ты ведь прекрасно понимаешь, что ничего не чувствуешь ко мне.

– Это ты не понимаешь.

– Ты путаешь кайф от победы с удовольствием от общения человека. Очнись, Кирилл! Я не понимаю, что Антон сделал тебе, раз ты так хочешь его одолеть… Но в чем? Переманить к себе его любимую девушку? Низко. Ты же не такой.

Я не знала, как донести до него простую истину.

– Я хотел быть тебе другом, – упрямо повторил Кирилл.

– Поэтому говорил неправду про Антона, – усмехнулась я, вспомнив все его слова о том, что «На краю» – посредственная вторичная команда. У которой нет будущего.

– Потому что никто не должен был знать, что мы – связаны! – воскликнул Кирилл.

В его голосе были искренность и горечь, но я уже ничему не могла верить.

Карма у тебя такая – быть обманутой.

Он вдруг шагнул ко мне совсем близко, откинул капюшон, и я увидела, как в темных немигающих глазах Кирилла отражается свет фонарей. Его обаяние, легкость и непринужденность, которые мне всегда нравились, исчезли. Его свет померк, стал таким же тусклым, как эти хрустальные сумерки.

«Такой», – говорил его взгляд. Или мне просто это казалось в пылу эмоций.

– Ты веришь в случайности? – спросил Кирилл вдруг. Он стоял так близко – всего полшага для поцелуя, и от него исходил тонкий цветочный аромат, как будто бы он долго прижимал к себе розы.

– Во что? – процедила я сквозь зубы. Дождь постепенно набирал силу.

– Случайные встречи, случайные события… Они ведут нас туда, где мы могли бы быть счастливы. И ты была моей случайностью.

– Что ты несешь? – устало спросила я.

– Мы ведь встречались с тобой раньше. – Кирилл вдруг улыбнулся далекому воспоминанию. – Помнишь, лет пять назад… Я сидел на ступеньках около твоей квартиры, а ты шла заплаканная – кажется, из-за парня. И я тебя поцеловал. А ты смутилась и убежала, Катя. Я тогда оставил у вас гитару…

Я помнила.

Далекий, смутный, почти забытый эпизод из жизни всплыл в моей памяти, как труп в весенней реке. Да, было что-то подобное… Было. В тот поздний вечер я, потерянная из-за поступка Максима, видела его вместе с Ирой. Они шли по улице за руку, улыбающиеся и счастливые. Совершенно забывшие обо мне. Бросившие меня в мусорный бак, как ненужную вещь. Не знающие, как мне больно.

Я увидела их, свернула на другую сторону улицу и заспешила домой. Тогда я не выдержала и расплакалась по дороге. А потом я вышла из лифта, и ко мне пристал какой-то непонятный тип. Даже попытался поцеловать. Я так испугалась тогда, что даже рыдать перестала.

– Смутилась? – с нервным смехом спросила я. – Ты серьезно? Я испугалась. И после твоего так называемого поцелуя губы с мылом мыла. Идиот!

А Кирилл словно меня не слышал.

– Я был первым. Не он. Понимаешь?

– Ошибаешься, – вдруг рассмеялась я, вспомнив Красную елку и то, как словно сама себе выбрала Антона, когда пыталась помочь Алине Лесковой.

– Я нашел тебя первым, – повторил Кирилл.

– Это я нашла его первым.

– В смысле? – не понял он. Видимо, ждал других слов.

– В прямом. Ты говоришь про судьбу, и если следовать твоей логике о том, что какие-то люди предназначены друг другу, то Антон предназначен мне, – я разрешила себя ухмыльнуться, хотя внутри все ныло от щемящего чувства предательства. Кирилл использовал меня, как разменную монету. – Я встретила его, когда мне было лет тринадцать или четырнадцать. А потом училась с ним несколько лет, не обращая внимания. Судьба ли это? Я не знаю.

Он молчал, хмуря брови.

– Знаешь, что я поняла, Кирилл? – продолжала я. – Это все мы. Мы сами строим нашу судьбу. Ты обманул меня, поступил совсем не по-дружески, и не стоит все спихивать на судьбу или прикрываться ею. Это был твой выбор. – Я замолчала на мгновение. – Мне пора. Ты тоже иди. Под апрельским дождем легко простудиться.

Он не двинулся с места. Стоял, смотрел и молчал.

– Кирилл… Иди. И я пойду. Мне холодно.

Я пошла к подъезду. А он – за мной.

– Кирилл, – обернулась я, уже стоя под козырьком. – Зачем ты это делаешь?

Я злилась. Он улыбался. И вдруг снял с себя ветровку и протянул мне, оставшись в одной темно-синей майке. А я увидела татуировку, на которую то ли не обращала внимания раньше, то ли впервые заметила – на его плече был паук с крыльями. Что-то очень знакомое.

Гитара, точно! Та, что осталась у нас. На ее корпусе – такой же рисунок.

– Я хочу, чтобы мы были друзьями, – сказал Кирилл. – Без какого-либо подтекста.

– Ты шутишь? – устало вздохнула я, понимая, что он просто меня не понимает. Антон сказал однажды, что до некоторых людей, например, до Алины, слова не доходят – они просто не слышат их, но доходят действия.

Может быть, и мне стоит попробовать воспользоваться советом Антона?

– Я люблю шутить, – кивнул Кирилл. – Но сейчас серьезен.

– Ты помнишь, что в тот раз забыл у нас кое-что? – спросила я.

– Помню, – не стал скрывать он. – Я оставил у вас свою малышку. Когда-то я отдал за нее последние деньги, что у меня были.

И мне вдруг до ужаса захотелось, чтобы он забрал забытую вещь.

– Я была бы рада, если бы ты взял ее обратно, – продолжала я. – Подождешь? Я сейчас вынесу.

Кирилл кивнул. А я пошла к подъездной двери.

– Ты же вернешься? – окликнул он меня. Я молча кивнула.

– Иначе я постучусь к тебе в окно, – пообещал парень. И я уже не знала – то ли это шутка, то ли правда. Я чувствовала, что больше не понимаю его.

Вернулась я спустя пять минут, неся гитару фирмы Taylor – ту самую, которую Кирилл когда-то забыл у нас: из черного дерева, с аэрографическим изображением паука с ангельскими крыльями. Я думала, что Кирилла уже не будет, но он все так же стоял и ждал меня, засунув руки в карманы.

– Вот, – сказала я, отдавая гитару ему. – Возвращаю. Она слегка поцарапана, но вроде бы с ней все в порядке. Знаешь, я хотела бы вернуть тебе твои подарки, но не могу – я хочу, чтобы они напоминали о том друге, который у меня был. Спасибо, хоть и ты не считал меня своим другом, а дорогой к мести Антону. До свидания, Кирилл. Я была рада нашему общению.

Я развернулась, но он схватил меня за руку.

– Катя! Ты не понимаешь.

Это ты не понимаешь.

Я вырвала ладонь из его пальцев, понимая, что все это – неправильно. Да и ощущение того, что со мной играют, не покидало.

– Возможно, где-то неподалеку стоит человек с камерой и скоро у Антона появятся снимки, где ты держишь меня за руку, – горько сказала я, вспомнив, что Тропинину присылали снимок, где я сидела на коленях у Кезона во время фан-встерчи. – Не надо со мной играть.

Я не жертва.

– Вся жизнь – игра, – исказила лицо Кирилла улыбка. – Только я играю по-честному, а твой Антон – нет. Катя. Катя, если ты так решила – прекратить общение, поцелуй меня на прощание? Чтобы у нас был и первый поцелуй, и последний.

– Ты смеешься? – закричала я.

И он правда рассмеялся.

Не желая больше слушать его, я спешно ушла под раскат грома и краем глаза увидела букет белых роз, мокнущих в урне.

Это было ужасно знакомо, но почему-то не вызывало жалости – лишь сердило, как плохой спектакль.

На следующий день, серый и беспросветно тусклый утром, но теплый и солнечный вечером, мне позвонила мать Антона. Я как раз сидела на паре, когда заметила, как беззвучно светится экран мобильного телефона. Увидев знакомый номер и поняв, что это Алла Георгиевна, я впала в ступор. Однако все-таки выскользнула тихо из аудитории и приняла вызов с бешено колотящимся сердцем.

Что она опять задумала? Вновь будет шантажировать меня и мою семью?

– Катя Радова? – услышала я голос Адольской. Такой же надменный, как и в прошлый раз, но чуть более теплый – всего на пару градусов.

– Здравствуйте, – тихо ответила я.

– Узнала? – осведомилась Алла.

– Да. – Я прислонилась к стене, не понимая, чего она от меня хочет.

– Радует твоя хорошая память. Я хочу поговорить с тобой, – словно услышала Алла мои мысли.

– Снова что-то случилось с Антоном? – спросила я тревожным голосом.

– Нет. И, думаю, ты лучше знаешь, что с ним происходит и случается.

– Тогда что вы хотите? – этот вопрос я задавала с опаской.

– Поговорить. Приезжай ко мне в семь. – Она продиктовала адрес, вновь даже не интересуясь, смогу я или нет.

И бросила трубку, оставив меня в недоумении.

В аудиторию я вернулась на ватных ногах. Нет, я не хочу, чтобы все начиналось сначала. Не хочу выяснения отношений. Унижений. Злости. Отвратительных слов. Почему ей не живется спокойно?

– Что случилось? Где лицо потеряла? – шепнула мне Нинка, одновременно успевая записывать конспект. Писала она быстро и размашисто, и почерк был ей под стать характеру: когда Нинка хотела, почерк ее становился аккуратным и едва ли не каллиграфическим, округлым и с завитушками, а когда ей было все равно – писала размашисто, крупно, скача то вверх, то вниз.

– Мать Антона звонила.

– Опять?! Что ей надо? Надеюсь, ты закрыла ей хлебалку? – возмущенно спросила подруга.

– Она хочет поговорить, – ответила я. – Пригласила меня к себе.

– О чем? Как вам поделить Антошика? – ухмыльнулась подруга, продолжая записывать за лектором.

– Я не знаю.

– Я пойду с тобой, – заявила Журавль. – Посмотрим, как мадам Тропинкина будет петь при мне.

– Нет, Нин, спасибо, но нет. Я должна пойти одна. Показать ей, что не боюсь. И вообще, я не могу вечно перекладывать ответственность на тебя.

– Тоже верно, – не особо расстроилась подруга. – Иди и напинай ей.

– Хорошо тебе, – вздохнула я. – У Келлы мама адекватная.

Я помнила ее со свадьбы.

– Она только с виду милая, – хмыкнула Нина, которая не жаловала родственников мужа. – А на самом деле заправляет всей семьей. И папаша у нее в ежовых рукавицах.

О том, что ее собственный отец находится под строгим контролем с виду, казалось бы, мягкой Софьи Павловны, я предусмотрительно промолчала.

Занятия в университете закончились днем, и я, дожидаясь аудиенции у Аллы, поехала в центр города, побродила по магазинам и зашла в кафе. Сначала компанию мне составляла Нинка, а потом она убежала на тренировку. И я осталась одна.

У дома Адольской я была уже за двадцать минут до назначенного времени. А за пять – звонила в дверь, пройдя мимо охраны, которая спросила мое имя и сверила его с каким-то списком.

Дверь мне открыла незнакомая пожилая женщина ужасно пристойного вида, в черном платье с глухим воротником-стойкой и с собранными в пучок волосами. Такой бы очень подошло быть директором строгой закрытой школы для девочек.

– Екатерина? – оглядела она меня так, будто бы я была ее потенциальной ученицей.

– Да, здравствуйте, – сказала я.

– Проходите, – пригласила она меня в квартиру Аллы Георгиевны. Молча взяла из моих рук тонкую ветровку и велела идти следом за ней, не давай времени особо оглядеться.

Мать Антона ждала меня в гостиной, которую я про себя окрестила малой. Это была небольшая комната неправильной формы, соединенная со стеклянной лоджией.

Комната была необычной – слишком светлой, слишком солнечной для такого человека, как Адольская. Светлый паркет, золотистые теплые стены, белоснежный потолок с подсветкой – все это создавало ощущение уюта. Угловой диван сливочного цвета с подушками, над которым висели картины, цветы в больших горшках, круглый столик на трех ножках, шкаф с книгами, два кресла-качалки у лоджии – все это мне очень понравилось. А сидящая на диване Алла в алом атласном халате не нравилась совершенно. Она внимательно на меня смотрела – так, будто бы я прорвалась в ее дом с боем и помешала спокойствию и уединению. Ощущая на себе ее пристальный взгляд, я села на диван. Спина у меня была неестественно прямая, а руки лежали на коленях, как у прилежной девочки.

– Принесите нам кофе, – велела Адольская, и женщина, что сопровождала меня, степенно удалилась.

– Итак, Катя Радова, ты пришла, – обратилась она уже ко мне.

– Что вы хотели? – нервно спросила я.

– Я же сказала – поговорить, – насмешливо сказала Алла.

– Об Антоне?

Все то сочувствие, вся та жалость, что я испытывала к ней в больнице, когда она плакала, обнимая сына, моментально пропали. Неужели она снова будет предлагать мне деньги? Или запугивать? А может, Адольская нашла новый способ помешать нам быть вместе?

Не позволю.

– О тебе, – усмехнувшись, сказала Алла.

– Обо мне? – растерялась я.

– Именно.

– Я не понимаю, что вы хотите, – пришлось признаться мне. Пальцы, лежащие на коленях, вцепились в платье.

– Немудрено, – позволила себе заносчивую улыбку женщина. – Не хочу ходить вокруг да около. Скажу прямо: ты мне не нравишься. В тебе нет хватки, прагматизма, не хватает уверенности и умения себя подать. Но, – Адольская сделала значительную паузу, – мне понравилось, как ты повела себя в прошлый раз, несмотря на то, что ты попыталась мне угрожать. Использовать моего бывшего мужа было достаточно умным ходом. Видимо, ты не совсем пропащая, в тебе есть потенциал. Но не обольщайся, – тотчас предупредила меня Алла Георгиевна. – Потенциал – не гарантия успеха.

Я все равно не понимала, что мать Антона хочет мне сказать. Она вроде бы и похвалила, при этом успев унизить.

– И что вы мне предлагаете? – спросила я осторожно.

– Что я должна тебе предлагать? Подумай. – Алла закинула ногу на ногу и посмотрела так, будто бы я была личинкой жука. На ее голени все еще была повязка.

Я молчала.

– Я предлагаю тебе перемирие, – сказала резким тоном она.

Эти слова для меня были шоком.

– Перемирие? – повторила я.

– Я терпеть не могу, когда меня не понимают. Но еще больше не люблю, когда за мной повторяют слова, – поморщилась женщина. – Поэтому контролируй себя, чтобы не раздражать меня.

Я молчала – просто непонимающе смотрела на мать Антона, пытаясь найти в ее словах подвох.

В это время нам принесли кофе – горячий, ароматный, с пенкой.

– Я не хочу войны, Катя Радова, – продолжала Алла, сделав глоток. – Прекрасно зная упрямство Антона и примерно представляя степень твоей глупости, могу предположить, что разрушить ваши отношения будет не просто. К тому же, – была она совершенно пряма, – я не могу давить на Антона, поскольку мы только-только начали общаться. И скажу тебе честно, девочка, терять сына я не хочу. Поэтому мне придется смириться с тобой. Однако, Катя, ты должна понимать одну простейшую вещь.

Ее пристальный взгляд буквально просканировал меня. И я не отвела глаз – с трудом, но выдержала его.

– Какую вещь? – спросила я.

– Статус, – просто ответила Алла. – Моя семья имеет определенный статус. Если ты захочешь войти в мою семью, то ты также должна иметь статус. Для Олега, – не без отвращения произнесла она имя бывшего супруга, – ты – девочка из интеллигентной семьи, чей отец – знаменитый художник. Ему этого достаточно. Однако мне – нет. Я приму тебя в качестве женщины моего сына, если ты сможешь чего-то добиться.

Я с удивлением глядела на мать Антона.

– И чего я должна добиться, по вашему мнению?

– Ты будущий юрист по образованию. Подумай сама – прокуратура, адвокатская контора… Хотя, – прищурилась она, – защищать преступников такие идейные девочки, как ты, не будут. А для работы в прокуратуре в тебе нет должной жесткости и железного стержня. Юридическая фирма. Неплохой бизнес, кстати говоря. Как ты на это смотришь?

Я молчала, не зная, что ответить.

– Еще один вариант – остаться в аспирантуре, затем преподавать, защищать научные степени. Мой брат поможет.

– Я не хочу работать по специальности, – сказала я, все еще не понимая – это розыгрыш? Адольская дала свое согласие на то, чтобы мы с Антоном были вместе? Конечно, нам это было не важно, но она, судя по всему, считает иначе.

– Даже так? – откинулась Алла Георгиевна на спинку дивана. – Тогда чем ты хочешь заниматься? Сидеть на шее моего сына?

Это прозвучало резко.

– Глупости, – сказала я, чувствуя, как загорелись щеки. – Я никогда не гналась за деньгами. И сидеть на шее вашего сына точно не собираюсь.

– Тогда что ты хочешь делать после университета? Остался год, насколько я помню. Или так и останешься официанткой? – спросила она снисходительно. Видимо, изучила мою биографию.

– Нет, у меня другая цель, – вдруг сказала я. – Хочу поступить заочно на ресторанное дело. Учиться и работать. А потом открыть кофейню. Или кондитерскую. И создать не просто место, где можно перекусить, а место, куда будут приходить отдыхать.

Алла смотрела на меня, как на дурочку.

– Не романтизируй. Работа в сфере общепита сложная.

– Я знаю.

– И ты думаешь, у тебя что-то получится?

– Как знать, – пожала плечами я, сожалея, что рассказала матери Антона о своих планах. – Но я буду стараться.

И я сделала первый глоток кофе – он оказался на удивление вкусным, насыщенным, с приятной горчинкой и стойким послевкусием.

– Если бы ты ответила что-нибудь в духе: «Конечно, нужно лишь верить, и я всего добьюсь», я бы крайне разочаровалась и попросила тебя покинуть мой дом, – сообщила Алла. – Но, как я уже говорила – в твоем случае еще не все потеряно. Что ж, я поняла тебя, Катя. Подумаем, что с этим можно сделать?

– Почему вы должны что-то с этим делать? – неожиданно резко спросила я.

– Почему ты заставляешь меня повторять дважды? Я же говорила. Статус. Ты должна иметь статус. Поскольку ты молода, неопытна и имеешь весьма радужное представление о мире, мне придется тебе помочь. Нет, милая, не думай, что я буду спонсировать тебя. Но мои связи могут многое решить.

Похоже, желание контролировать все и вся у Адольской не пропало. Не получилось с Антоном – она решила взяться за меня. Наверняка подумала, что такую девчонку, как я, можно будет воспитать под стать себе. Не думая, что у нее получится.

Однако на душе у меня почему-то стало спокойнее, стоило мне понять, что Алла приняла меня – со скрипом, со своим нелепым условием статусности, но все же приняла.

– Спасибо, но я сама попытаюсь чего-то добиться, – сказала я, а Алла меня словно не услышала.

– Это не ради тебя. Ради моего сына, – ответила она.

– Антон вас любит, – зачем-то добавила я. – Но вы слишком сильно на него давили. И он ушел. Он ведь как вода – перекрой реку, и она поменяет русло.

– У всего есть цена, – вдруг проговорила Алла. – И я ее заплатила.

Она не стала мне улыбаться и просить остаться на ужин, не стала просить меня рассказать об Антоне, не стала показывать альбомы с его детскими фотографиями, просто дала понять, что не будет мешать нашим отношениям. И, честно говоря, от этого мне стало легче.

Мы молча допили кофе, и я, встав, сказала, что мне пора.

– Красивая комната, – сказала я напоследок, оглядывая солнечную гостиную. – Очень уютная.

– Моя любимая, – ответила Алла. – Люблю здесь читать. Провожать не стану. Если будут проблемы – обращайся ко мне, а не к Тропинину. Поняла?

– Поняла. До свидания.

И я вышла из комнаты, оставив Аллу одну. Из тени тотчас вышла та самая женщина в черном платье с глухим воротом и молча проводила меня до прихожей.

– Вкусный кофе, – сказала я ей. – Спасибо.

– Пожалуйста, – несколько растерялась она, но тотчас взяла себя в руки: – Рада, что вам понравилось. В следующий раз приготовлю что-нибудь более изысканное.

Она как будто знала, что я приду снова. И знала о том, о чем мы с Аллой разговаривали с малой гостиной.

Я улыбнулась на прощание и ушла. С неожиданно легким сердцем.

Едва я только вышла с территории жилого комплекса, как меня окрикнули.

– Катя! – услышала я смутно знакомый голос и обернулась.

Из припаркованной неподалеку бледно-желтой женской машины вышла длинноволосая тоненькая девушка с васильковыми, словно это были линзы, глазами. На ней были бледно-коралловая короткая кожаная кутка и узкие джинсы.

Узнать ее было не сложно. Кажется, Дина немного повзрослела с нашей последней встречи, но яркие глаза все так же оставались наивными и широко распахнутыми.

– Привет, – сказала я с улыбкой.

Она подошла ко мне и в знак приветствия дотронулась до моего предплечья.

– Привет. Не ожидала тебя увидеть, – ответила она.

– Я приехала к Алле. Ты, наверное, тоже к ней? – спросила я.

– Да, – тряхнула она хвостом, в который были собраны ее волосы. – Но видеть тебя намного приятнее, чем ее, – добавила она, и я ее понимала. – Хоть мне до сих пор стыдно, что я ударила твоего парня. Брата Кирилла.

– Все в порядке, – махнула я рукой. – Антон об этом уже забыл.

Кстати, это было неправда – Антон был человеком если не злопамятным и мстительным, то очень хорошо запоминающим обиды. И Дину он отлично помнил.

– Не люблю с ней встречаться, – вдруг сказала Дина. – Очень сложный человек.

– Вы хорошо с ней знакомы?

– Скорее, мои родители хорошо с ней знакомы. Она нормально к тебе относится? Не против ваших отношений с Антоном? – почему-то спросила она.

– Теперь – нет. А как у вас дела с Кириллом? – скорее из вежливости спросила я и вдруг поняла, что ее глаза моментально краснеют, отчего кажутся еще ярче.

– Свадьбы не будет, – проговорила Дина слабым голосом. – Ничего не будет.

– Как? – искренне удивилась я. – Вы поссорились?

– Нет… Он меня бросил. Извини, – закрыла она вдруг глаза ладонью. И прошептала: – Мне тяжело об этом говорить.

– Все в порядке, – несколько растерялась я. Только тут до меня дошла одна вещь: драка после клуба, где ранили Кирилла – Антон сказал, что это сделал брат Дины и его друзья. Как я могла забыть об этом. Уголовное дело тогда не завели только из-за вмешательства Адольской, которая не хотела никакой огласки.

– Извини, – снова сказала Дина и расплакалась, пряча лицо в ладонях.

– Я не знаю, что случилось, но не стоит так переживать, – говорила я, прекрасно понимая, что каждое мое слово ничего не значит. – Дин, не надо так. Чем я могу помочь?

Она молчала, лишь тихо плакала и ее худые плечи вздрагивали. Успокоилась она с трудом через несколько минут.

– Как идти к Алле? – выдохнула она, глядя на себя через камеру мобильного телефона. Тушь грязными потеками растекалась по ее лицу, нежная помада смазалась, глаза были красными и больными.

В таком виде к Алле я бы тоже заявляться не захотела – лишний повод для того, чтобы она унизила.

– У меня идея, – заявила я, доставая влажные салфетки. – Пойдем в кофейню, тут неподалеку есть хорошая. Посидим немного, ты успокоишься, съешь что-нибудь вкусное. А потом пойдешь к Алле. Только позвони, предупреди ее.

Наверняка Адольская относится к ней лучше, чем ко мне, и опоздание простит.

– Хорошо, – кивнула Дина, убирая влажными салфетками тушь с лица. – Только если тебе не сложно. А Алла и не знает, что я приду.

– Не сложно, – ответила я. – Идем?

В кофейню, находящуюся на углу, мы пришли минут пять спустя и сели за столик на двоих около окна – с видом на небо, которое должно было скоро озариться закатом. Людей тут было много, играла музыка и одурманивающе пахло кофе. Я, правда, заказывать его не стала – взяла горячий шоколад, такой густой, что в нем стояла ложка, и маршмелоу. А Дина заказала холодный кофейный напиток с мелким льдом и сливками сверху.

– Извини, что устроила при тебе истерику и отвлекаю, – в который раз сказала она.

– Ничего, я понимаю. Расставание – это всегда тяжело.

– Я не хотела расставаться. Кирилл сам меня бросил, по телефону, – тихо сказала Дина. – Позвонил моим родителям, все отменил.

Этого Кирилла захотелось придушить. Вот придурок! Даже лично не мог сказать!

– Они были в ярости, – продолжала она, отстраненно глядя на окна дома напротив. Возможно, ей нужно было выговориться. – Звонили ему, Алле, кричали, угрожали. На меня что-то нашло, и я плакала почти весь день. А потом двое суток просто лежала и ничего не чувствовала. Как бревно. Не ела, не разговаривала. Ко мне приходил брат и сидел рядом. А потом уехал. Вчера я узнала, что он и его друзья поехали в ваш город, чтобы найти Кирилла и отомстить ему. Глупый.

Я так и не поняла, к кому относилась последняя фраза, сказанная с нежностью – Кириллу или тому самому брату.

– И я приехала, чтобы попросить у Кирилла прощения за то, что сделал Рик. И поговорить с Аллой. Объяснить ей все. Я не хотела, чтобы так вышло.

Я потрясенно смотрела на эту хрупкую несчастную девушку с волшебными глазами. Ее бросил тот, кто должен был жениться на ней, тот, кого она любила и любит, но вместо того, чтобы разобраться с ним и понять, почему он это сделал, вместо отборных ругательств, звонкой пощечины и презрительного взгляда, Дина едет из другого города просить прощения за то, что сделал ее брат.

Это любовь или сумасшествие.

А сама-то ты далеко ушла?

Подошел официант – улыбчивый молодой человек, которому, кажется, очень понравилась Дина, и принес наши напитки. Пожелал приятного аппетита, он удалился.

– Наверное, я странная, – сказала Дина, из трубочки пробуя ледяной напиток. – Но я слишком сильно люблю Кирилла. А он любит ее.

Чертова Алина.

– Кирилл без ума от нее, – продолжала Дина. – Он постоянно приезжал к ней и проводил здесь недели. А недавно сделал свой выбор – в ее пользу.

Мне оставалось только головой качать. Ну что так привлекало обоих братьев Тропининых в этой девушке?! Да и она сама хороша – просто мастер портить жизнь другим. Мне, Антону, Кириллу, Дине. По крайней мере нас четверо. Сволочь.

– Я понимаю, что она намного лучше меня: красивая, эффектная, уверенная, – говорила Дина, – но я по-настоящему люблю Кирилла. А она им просто играет. Он для нее – заменитель Антона, – вдруг посмотрела она в мои глаза, и мне на мгновение сделалось не по себе.

– Откуда ты знаешь? – спросила я хрипло, перестав помешивать горячий шоколад ложечкой.

– Она сама мне сказала однажды.

– Вы общались? – нахмурилась я.

– Осенью. Я пыталась поговорить с ней. Просила, чтобы она оставила Кирилла в покое. Он ведь не нужен ей, Катя. Понимаешь? Но она только смеялась. – Голос у Дины был приглушенным, а взгляд – болезненным. – Знаешь, что она сказала мне тогда, Катя? – Девушка понизила голо почти до шепота, тревожного, дрожащего. – Она мне сказала: «Встань на колени, малышка. Я хочу видеть, насколько ты искренна. Насколько ты это хочешь».

– И что ты сделала? – с замиранием сердца спросила я, жалея, что не бахнула этой твари по голове вазой в тот раз. Да как она смеет быть такой высокомерной?!

– Там было много народа – я приехала следом за ней в клуб, – отстраненно проговорила Дина. – Она сидела на диванчике с подружками. И рядом было много парней. Они все это видели.

– Что видели? – переспросила я, хотя понимала, что Дина имеет в виду. От возмущения в душе полыхал пожар.

– Как я встала на колени. – Дина вновь заглянула мне в глаза. – Многие не понимали, что происходит, кто-то смеялся, кто-то кричал что-то. Я не помню, у меня как будто уши заложило. Единственное, что я услышала – ее смех. И поняла, что все это напрасно. А потом, напоследок, она мне сказала, что Кирилл принадлежит ей.

– Боже, Дина, это ненормально. Лескова совсем сошла с ума. – В моем голосе были и удивление, и гнев, и непонимание. Неужели Дина так глупа со своей слепой любовью к Кириллу?!

– Ты рассказала ему об этом? – строго спросила я.

Девушка мотнула головой.

– Зачем? – спросила она. – Не поверит. А если и поверит… Ему все равно. Она словно околдовала его. Как ведьма. И в какой-то момент, Катя, я поняла. Я готова на все, чтобы вернуть его. Но все мои старания свелись к нулю. Кирилл все же бросил меня.

– Ты была готова приворожить его, – помнила я общение Дины с мошенницей Альбиной. Дина улыбнулась, обнажая ровные мелкие зубы.

– Ты тогда ошиблась, Катя.

– В смысле? – не поняла я.

– Я обратилась к Альбине не для приворота, – сказала Дина, вертя на пальце помолвочное кольцо, которое так и не сняла.

– А для чего? – удивилась я, с трудом припоминая подслушанный разговор.

* * *

– Ты принесла фотографию?

– Принесла.

– Что ж, думаю, помочь в этой ситуации – можно. Но ты должна помнить, что мои услуги – недешевы. Я – один из лучших специалистов в нашей весьма экзотической профессии.

– Я знаю. У меня есть деньги. И мне нужна ваша помощь. Я больше так не могу… Люблю его. Но он… Он бегает за ней. Ей стоит лишь позвать его, и он все бросает…

– Милая, не стоит так убиваться. Я же сказала – помочь можно.

– Вот аванс, как вы сказали. Спасибо, что согласились помочь.

Это моя работа – помогать людям.

* * *

В какой-то момент мне показалось, что васильковые глаза Дины смеются. Но нет – то были лишь солнечные крошечные блики в выступивших слезах, от которых слипались ее ресницы.

Дина потянулась ко мне через весь стол.

– Я хотела, чтобы Альбина навела на нее порчу, – прошептала она, и сквозь музыку и голоса я с трудом услышала ее.

– Что? – с недоумением посмотрела я на девушку. – Боже, Дина! Я повторюсь еще раз! Альбина – мошенница. Да и не стоит верить в подобные вещи.

– Спасибо, что тогда остановила меня. Я часто вспоминала тебя с благодарностью. Ты – чудесная.

– Я обычная, – отмахнулась я, хотя мне стало приятно. – А ты перестань тонуть в Кирилле. Правда. Я знаю, что такое безответная любовь. Но еще я знаю, что в любви – во взаимной или неразделенной – всегда должно оставаться место себе.

– Да, ты права, – задумчиво кивнула Дина. – Мне с детства нужен был человек, который всегда был бы рядом. Был только моим. И только со мной. Раньше у меня была лучшая подруга…

* * *

Дина никогда не любила школу – пафосное заведение для детей обеспеченных родителей и предпочла бы учиться на дому, хотя отец был против. Если в младшей школе все было достаточно хорошо, то в средней начались проблемы: Дина замкнулась, ушла в себя, почти не контактировала с одноклассниками. Шумным вечеринкам она предпочитала книги, не увлекалась модой и гаджетами, не любила алкоголь и не мечтала встречаться со звездой школы, по которому сохли все девчонки. В школе она ни с кем не дружила и постоянно была одна, в отличие от своего брата, который всегда находился в центре внимания: красивый, дерзкий, надменный – классический плохой парень. А она – классическая хорошая девочка. Наверное, только из-за брата Дина и не была изгоем – он всегда защищал ее, мог любому указать на место.

Все поменялось, когда в их класс перевели новую девушку – Леру. Ее посадили к Дине, и они неожиданно подружились. Это была настоящая дружба: с секретами, утешениями, переписками, прогулками, ночевками друг у друга. Дина так сильно хотела себе подругу, что обретя, отдавала ей всю себя. Лера для нее была словно сестра, и спустя пару лет уже не она ревновала брата к друзьям, а он ее к подруге.

Они всегда и везде были вместе. Им никогда не было скучно, и они редко ссорились. Делились всем, что было на душе, дарили друг другу подарки. И никто третий или четвертый в их маленькой компании не был нужен: Дине и Лере хватало друг друга.

Так продолжалось до конца школы. А потом Дину ждало потрясение – родители отправили Леру учиться в США, причем совершенно внезапно. Родители Дины, сколько бы она ни просила, на такой шаг идти были не готовы. Слишком далеко, слишком мало контроля. Нет. Дина будет учиться в престижном университете, но в Европе.

Обычно Дина добивалась того, чего хотела, но в этот раз ей не повезло. Отец и мать были непреклонны. И даже брат был не на ее стороне.

Так закончилась их дружба, и человек, в котором Дина нуждалась больше всего на свете, пропал из ее жизни. Нет, Лера тоже плакала, не хотела уезжать, но не могла противиться воле родителей – ей пришлось улететь. К тому же в США жили два ее старших брата. Сначала Лера звонила Дине каждый день и они подолгу переписывались, до поздней ночи. А потом постепенно Лера стала отдаляться. У нее появились университетские друзья, парень, новые увлечения. Звонить она почти перестала – лишь по выходным болтала с Диной по скайпу, переписки сократились до пары сообщений в день. А потом и вовсе их общение закончилось – девушки лишь поздравляли друг друга по праздникам.

Дина очень переживала этот разрыв – единственный близкий человек отвернулся от нее. И тогда, когда ей было совсем плохо, она встретила Кирилла. Это произошло на празднике, когда отец отмечал юбилей. Праздновал с размахом, торжественно, пригласив множество гостей – и родственников, и бизнес-партнеров, и местных политиков, и деятелей искусства. Сама Дина, человек замкнутый и предпочитающий общению одиночество, однако в тот раз должна была присутствовать на вечере, как и все члены семьи.

Это было скучно. Вся эта феерия роскоши, торжество денег, желание блеснуть друг перед другом нарядами, драгоценностями, красивыми женами и смазливыми мужьями – все это утомляло. В какой-то момент Дина ушла на балкон – дышать свежим воздухом и отдыхать от навязчивого шума голосов. Вскоре на балкон пришел дядя, которого Дина откровенно терпеть не могла. Он был нетрезв, но разговорчив и в какой-то момент стал вести себя непозволительно – совсем не по-родственному. Она даже ударила его по щеке, и тот, разозлившись, хотел, кажется, ответить «мерзкой племяннице», однако его занесенную руку вдруг кто-то весьма успешно заломил, и дяде лишь оставалось шипеть проклятья.

Спасителем Дины был молодой человек в элегантном смокинге без бабочки и с довольно красивым лицом. А еще он был светловолос – Дина всегда любила блондинов.

Спаситель сразу очаровал ее. Они провели вместе остаток вечера, разговаривая обо всем на свете, и он даже отвез ее домой. Всю дорогу девушка мечтала, чтобы он поцеловал ее, чего, конечно, Кирилл не сделал. А потом их поцелуй снился ей ночью.

Это был Кирилл Тропинин, сын одного из партнеров отца. И Дина влюбилась в него. Теперь все ее чувства, все эмоции были направлены лишь на него одного. Дина нашла его профили в социальных сетях, выведала о нем информацию у родителей, даже подстроила случайную встречу, после которой они посидели в кафе. Кирилл был несколько холоден, но вежлив и галантен. И Дина тянулась к его холоду – в нем она чувствовала себя спокойнее и увереннее…

Когда она заявилась к отцу в кабинет и сказала, что хочет замуж, тот, мягко говоря, пришел в замешательство. Выдавать дочку замуж в его планы не входило. Но тут на помощь пришла мать, которая, видимо, поняла состояние девушки. И тогда спустя пару месяцев был заключен устный договор с Аллой Адольской, которая предстоящим перспективам такого родства лишь обрадовалась. Кирилл против слов матери не пошел. Согласился. И лишь потом Дина узнала про Алину – когда на ее пальце появилось помолвочное кольцо.

Так у нее появилась новая привязанность, новая идея-фикс – Кирилл Тропинин.

* * *

– Мне было ужасно одиноко, когда Лера уехала, но я встретила Кирилла. И знаешь, Катя, он стал одним из самых главных людей в моей жизни, – говорила Дина. – Я не думала, что все будет так. Я строила воздушные замки: мы поженимся, будем жить вместе, у нас появятся дети. Сначала мальчик, такой же красивый, как Кирилл. А потом – девочка, тоже похожая на него. С его цветом глаз и волос.

Я смотрела на Дину удивленно – все-таки она слишком погрязла в своей любви к Кириллу, одной ей не выплыть из этого болота. Но как ей помочь?

– И что ты сейчас будешь делать? – спросила я.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Ждать? Наверное, ждать. Верю, что Кирилл вернется.

– Алина нам обеим попортила жизнь, – сказала я с горечью.

– Иногда я думаю, что понимаю ее, – вдруг вырвалось у Дины. – Она просто до безумия влюблена.

– Любовь не оправдывает безумия, – строго сказала я. – Любовь – это самопожертвование. А ее любовь – это сплошной эгоизм.

– Не знаю. Я уже совершенно ни в чем не уверена. Катя, – прижала Дина пальцы к губам, как ребенок. – Я ужасная. Встретила тебя, вылила на голову все свои проблемы, жалуюсь, плачусь. Мне ужасно стыдно! Извини!

– Все хорошо. Если тебе хочется выговориться – я выслушаю тебя.

– Нет, хватит обо мне, – помотала она головой. – Лучше расскажи о себе. Как твои дела? Как ваши отношения с Антоном?

Мне было даже неловко говорить Дине, что все хорошо.

– Он приезжал недавно, но теперь снова уехал. У его группы скоро важный концерт в другой стране, – ответила я.

– Скучаешь? – жадно спросила Дина.

– Скучаю, – пришлось признаться мне. Я скучала по нему каждую минуту. Каждый удар сердца.

– И я скучаю по Кириллу… Они помирились с Антоном?

– Да, – ответила я. – Кажется, стали общаться. Я стараюсь не лезть в их отношения.

– Я рада, что они помирились. Они все-таки братья. Вы планируете свадьбу? – спросила Дина.

– Пока мы об этом не думаем, – улыбнулась я, допивая шоколад. Может быть, через пару лет…

– Наверное, с рок-звездой сложно встречаться? Ты не ревнуешь Антона? – поинтересовалась Дина. – Ведь у него столько поклонниц…

– Ревную, – призналась я в порыве откровения. – Знаю, что нужно доверять ему. И я доверяю. Но еще я знаю, какими коварными бывают женщины. Особенно такие, как Лескова, – опять вспомнилась мне Алина. – Она не отстает от Антона. Считает, что раз она – первая любовь, то он ее не забудет.

И я едва удержалась от оскорбления сей чудесной особы.

На меня тоже нахлынула волна откровений. Не зря говорят, что откровенность порождает откровенность. Теперь и мне захотелось поделиться тем, что я обычно держала при себе. И даже вслух не говорила.

– Это глупо, но я помню, какими глазами он смотрел на нее в прошлом году, когда мы еще не были вместе. Иногда я думаю. а что, если мы расстанемся, и Антон вернется к Алине? – задумчиво сказала я. – Что, если его действительно так сильно к ней тянет? Что, если она права?

– Глупости, – уверенно отвечала Дина. – Не думай об этом. Не смей.

Еще час мы просидели в кофейне и только потом вышли на улицу, которую приодели в нарядное вечернее платье горящие всюду огни: белые, синие, красные, желтые… Горела иллюминация, зазывно светились витрины магазинов, перемигивались между собой фонари и светофоры. И даже деревья сияли – в этом году их тоже украсили подсветкой.

– Я довезу тебя до дома, – сказала Дина. Я согласилась, сказала адрес и вместе с ней села на переднее сиденье.

– Ты не хочешь научиться водить? – спросила Дина, включая зажигание.

– Может быть, – задумчиво ответила я. – Пока что у меня другие цели. А там – видно будет.

– Учись, это здорово.

– Ты приехала к нам на машине?

– Нет, эту взяла напрокат. Но дома у меня есть своя. Все удивляются, что я вожу, – рассмеялась девушка, плавно выезжая на широкий проспект.

Она довезла меня до дома. И в пути мы просто дружески болтали – совершенно ни о чем. Когда машина Дины остановилась около моего дома, мы обменялись телефонами – на всякий случай.

Когда я заходила в подъезд, мне показалось, что на меня кто-то пристально смотрит, и я даже обернулась. Но никого не увидела.

А на следующий день, в субботу, произошло то, чего никто не ждал.

Ранним утром, когда на небе все еще была сумеречная хмарь, меня разбудил неожиданный звонок по телефону. Я, не открывая глаз, нащупала телефон на прикроватной тумбочке и приложила к уху.

– Алло, – сонно сказала я, почему-то подумав, что это Антон.

– Че алло-то? – осведомилась трубка женским голосом и заявила уверенно:

– Шалава!

– Что-о-о? – мигом проснулась я. – Вы кто?

– А ты кто такая?! Ты как посмела?! – орала грубым голосом какая-то весьма беспардонная девушка. – Да мы тебе знаешь, что устроим?!

– Что вам надо? – резко сказала я.

– Шоколада, блин! Ты кем себя возомнила? Королевой?! Я тебя найду и устрою веселую жизнь, шалава!

Я сбросила вызов. Странная девушка, однако, на этом не успокоилась и стала звонить вновь.

– Не звони сюда, – зло сказала ей я и отключила телефон. Сумасшедшая какая-то. Или пьяна. Или то просто телефонный пранк.

– Кто там, Кать? – сонно спросила разбуженная Нелли.

– Никто, спи, – ответила я и повернулась на бок. В груди появилось какое-то странное предчувствие, но желание спать взяло свое, и я вновь забылась тревожным сном.

Разбудил меня Леша, который с весьма недовольным видом зашел в спальню.

– Эй, племянница, – беспардонно потряс он меня за плечо. – Тебе Нина звонит.

Я распахнула глаза и машинально схватилась на мобильник.

– На домашний, – сунул мне трубку дядя. Судя по его виду, он только что вернулся с какой-то тусовки.

Леша вышел. Но не успела я даже слова сказать в трубку, как Нинка стала орать. И была она крайне эмоциональна.

– Это просто полный атас! Я в шоке! Какая-то падла тебя слила! – завопила она в трубку, едва я ответила на звонок. Пришлось даже подальше отодвинуть телефон от уха.

– Что? – не сразу поняла я.

– Пока ты там спишь, весь мир узнал о том, что ты – девушка Кея из «На краю»! – еще громче крикнула Журавль.

Я мигом проснулась, чувствуя, как покрываюсь холодным потом.

– Как? – только и спросила я, резко садясь в кровати.

– Вот так. Кто-то безумно умный, чтобы ему провалиться в бездну к чертям, выложил твое фото и данные о тебе в одном из пабликов. Это просто звездец! Там только размера твоей груди разве что нет! Имя, телефон, даже адрес! Полное досье.

Мне сложно было в это поверить. Может, это дурной сон? Нет… Я не сплю. Это реальность издевается надо мной.

– Боже, – прошептала я, вдруг мигом поняв, кто звонил мне ранним утром. – Нет, не может быть.

– Может! Я сейчас читаю комменты – там девки просто озверели! – возбужденно говорила подруга. – Ревнуют своего принца на микрофоне. Все-таки чокнутые у него фанатки! Кстати, почему у тебя мобильник отключен? Эти дуры говорили, что звонили тебе. И дозвониться не могли. Ало, отвечай мне! Ты что там, в обмороке? – забеспокоилась трубка.

– Я в порядке, – тихо ответила я, понимая, что еще чуть-чуть, и правда, потеряю сознание.

Как это произошло? Кто это сделал?

Ответ пришел сам собой.

Алина.

Или Кезон.

Нет, он бы не стал. Он не такой.

Ты все еще ему веришь?

– В общем, подруга, мобильный не включай, – стала отдавать распоряжения Нина. – На свои страницы нигде не заходи. Их тоже спалили. А лучше удали и создай новые.

– Сообщения мне могут писать только друзья, – растерянно отозвалась я.

– Не выходи пока на улицу. И никому не открывай дверь. Там есть особо альтернативно одаренные мрази из нашего городишки, которые хотят прийти к тебе в гости, – продолжала Журавль.

И тут, как по заказу, я услышала звонок в дверь. Знакомое обещание убить разлетелось по всей квартире.

– Кто-то звонит, – прошептала я, сглотнув.

– Катька, не открывай! – почти взмолилась Нина. И я, бросив телефон на кровать, понеслась в прихожую, обогнав Алексея и перегородив ему проход к двери.

– Ты чего? – удивился дядя.

– Не открывай! – велела я.

– Почему? – еще больше изумился он.

Звонок повторился.

– Потому что там фанатки Антона, – сказала я дрожащим голосом.

– Что-о-о? – изумился Леша. – А как они твой адрес узнали-то?

– Кто-то в сети слил информацию обо мне, – ответила я.

Алексей удивленно поднял брови.

– Даже так? Отойди, я в глазок гляну, – решительно направился к двери дядя, отодвигая меня в сторону. И тотчас открыл дверь, напугав меня. Я уже думала, что сейчас с лестничной площадки в квартиру ввалится добрый десяток воинственно настроенных фанаток музыки «На краю», однако за дверью оказался Томас, который в столь поздний час возвращался из мастерской и забыл ключи.

– Как-то вы долго, – укоризненно произнес он.

– А мы тебе не дворецкие, – огрызнулся Алексей, выглядывая на площадку и осматриваясь – наверное, хотел убедиться, что поклонниц Кея там нет. А после он плотно закрыл дверь на оба замка.

– Что это с ним, дочь? – спросил Томас, разуваясь. – Боится мести очередной брошенной женщины?

– Ха! – воскликнул дядя. – Для художника ты слишком узко мыслишь, брат мой. Охота началась не за мной. За нашей Катькой. Откуда-то узнали, что она – подруга Антона, а заодно и адрес. Верно?

Я обреченно кивнула.

– Занятно, – удивился Томас. – Во дворе я видел подозрительную девичью компанию. Очень громкую.

Я, кажется, позеленела. Алексей бросился к окну, пытаясь отыскать фанаток Антона. Я, совсем забыв о висящей на проводе Нинке, – следом за ним. Никого мы, правда, не заметили, зато разбудили Киру, которую ввели в курс дела, и она тотчас полезла искать информацию о сливе – и быстро нашла. Кира читала, и глаза ее становились все круглее и круглее.

– Я тебе не завидую, – только и сказала она.

Фанатки Кея – надо признать, далеко, конечно, не все, были настроены по отношению ко мне весьма агрессивно. Девушка их любимого Кея была им как кость в горле. Меня обзывали, проклинали и ненавидели. Завидовали и хотели стереть в порошок. Мечтали найти и сделать из меня отбивную.

В эти сумасшедшие сутки я сполна познала всю силу фанатской любви к их рок-кумиру, вернее, ее обратную сторону.

Спустя час мне позвонил нервный Антон – звонил через Нелли, которая бегала по всему дому с вытаращенными глазами: несколько человек написали и ей, вычислив, что она – моя сестра.

– Катя, прости, – сказал он. Я поняла, что он еще не ложился спать. И был очень зол. Очень. – Я должен был это предвидеть.

– Ты не должен извиняться, – тихо ответила я.

– Я найду человека, который это сделал, – пообещал он. И голос у него был такой, что я тотчас поверила – найдет.

– И искать не надо. Алина, – уверенно сказала я. Она ведь говорила, что спрашивала у Антона: я или музыка?

– Я уже ничему не удивлюсь. Катя, малышка, ты же знаешь? Знаешь, как я тебя люблю? – спросил он вдруг.

– Знаю, – прошептала я, почти наяву видя Антона перед собой. Так хотелось коснуться его лица, поцеловать в губы, обнять.

– Каждый раз, когда что-то случается, я понимаю, что не знал, как сильно я тебя люблю. И начинаю любить еще больше. И ты тоже должна меня любить. Поняла?

От его голоса, проникающего в самые потаенные уголки души, хотелось плакать.

– Поняла…

– Из-за меня у тебя не будет спокойной жизни.

– Все равно. Я не оставлю тебя из-за этого, – несколько резковато ответила я. – Пусть она не надеется.

– Это скоро закончится. Андрей уже предпринял кое-какие действия. Не волнуйся. Просто пару дней посиди дома и не заходи в интернет. Не читай новости. Посмотри фильмы, расслабься. Я передам дяде, что у тебя проблемы. Он прикроет.

Мне оставалось лишь вздыхать.

– Катя, – позвал он меня перед тем, как попрощаться.

– Да, Антош? – чувствуя, как подступают к глазам слезы, спросила я.

– Скажи мне.

– Что, любимый?

– Что ты моя.

– Я – твоя, – согласилась я. Мне нравилось быть «его».

– Тебе не нужен никто другой, – продолжал Тропинин.

– Я хочу быть только с тобой, – как заклинание, произнесла я. – Только ты. И никто больше. Никто.

– Отлично. Ты еще не передумала насчет сливок? – вдруг спросил он лукаво. И мне показалось, что Антон – совсем рядом, говорит мне прямо на ухо, и от этого по телу бежит ток, от которого в сердце распускаются яблоневые цветы.

Я рассмеялась. И низким завлекающим голосом сказала:

– Ты можешь обмазать меня сгущенкой, милый.

– Понятно, – застыла на пороге Нелька, которая только-только вошла в комнату и услышала мои слова. Я вздохнула. Ну почему так всегда?

Нину я все-таки не послушалась и зашла на страничку в популярной соцсети. Сообщения мне писать не могли, да, зато могли добавиться в друзья – и заявок было столько, что я слегка обалдела. И закрыла вкладку в браузере с гулко бьющимся сердцем. Если еще год назад у меня не было врагов, то сейчас меня ненавидели, по меньшей мере, несколько тысяч человек.

Это было внезапное и какое-то совершенно ужасное открытие – за твою любовь могут ненавидеть от всей души.

Я не могла этого ни понять, ни принять. Чтобы хоть как-то выплеснуть свои эмоции, я писала в своем блоге, в котором, конечно, была зарегистрирована не под своим именем, а под замысловатым ником. Одна из знакомых по интернету, с которой мы изредка переписывались, написала, прочитав мой пост:

«Красивым – завидуют. Богатых – презирают. Счастливых – не любят. Просто смиритесь с этим. Если ваши отношения заставляют кого-то скрипеть зубами – это их проблемы, а не ваши».

И я была с ней согласна. Но плохие мысли из головы все равно никуда не девались, как и обида, злость и страх.

Несколько следующих дней я провела дома. Фанатки Кея пытались попасть в квартиру всего дважды – и то самые рьяные, но естественно, это у них не получилось. Первый раз у них был пробным: они сделали вид, что ошиблись дверью, и Леша вежливо их отбрил. Во второй раз они были куда более настойчивы и требовали, чтобы к ним вышла я. Требовали так громко, что выглянула Семеновна и обложила их матом. В отместку девицы всюду в подъезде написали непристойности – маркерами и баллончиками, а смелые Кира и Нелли ходили и оттирали это безобразие ночью. Во вторую ночь кто-то совершенно ненормальный нарисовал на нашей двери краской звезду Давида и оставил две розы – явно с намеком. А еще кто-то оставил в почтовом ящике записку весьма угрожающего содержания. Ее я не видела – Леша сразу выбросил.

А еще фанатки Кея поговорили с Фроловной. По словам Киры и Нелли, которые стали невольными свидетельницами этого разговора, та выдала им полную мою характеристику от и до. И со слов доброй бабушки Глафиры Фроловны я была маргинальным элементом: отбитой девицей легкого поведения, которая каждую неделю приводила нового парня, меняя их «чаще, чем трусы» – прямая цитата Фроловны, а также дочерью сатаниста, сектанткой, ненормальной и просто хамкой. Кроме того, Фроловна, польщенная, что ее скромной старческой персоной заинтересовалась молодежь, посмотрела по доброте душевной и на фотографии Кея – естественно, в сценическом образе, и заявила, что «с таким страшнющим хахалем Катька не водилась». Мол, «у нее все больше криминальные элементы». Я, слушая это, не знала, что делать: смеяться или плакать.

Видимо, поклонницы НК впечатлились моим послужным списком и перестали пытаться прорваться в квартиру.

Кто распространил по Интернету информацию, что я – девушка Кея, а также снабдил ее моим фото, найденным на просторах виртуальной сети, и личными данными, я не знала. Вернее, знала, что это Алина, но доказательств у меня не было.

Спустя несколько дней ад закончился, и обо мне забыли. А админ того сообщества, где появилась информация, во всеуслышание извинился, объявив, что информация была непроверенной. А все потому, что Андрей вовремя успел разрулить ситуацию. Мне не совсем понравился этот способ, но он сработал, и это – главное.

* * *

Когда Коварин одной прекрасной ночью узнал, что поклонникам «На краю» стало известно, что Кей встречается с Катей, и более того, по сети гуляют данные девчонки вместе с ее фото, то пришел в ярость – холодную, выверенную, не мешающую логически обдумать план дальнейших действий.

Буквально на следующий день он организовал фотосъемку – по его замыслу в сеть нужно было как можно быстрее залить новые фото, на которых Кей будет изображен с другой девушкой. На роль «девушки Кея» была в спешке выбрана начинающая модель со славянскими корнями, с которой был заключен договор, по которому она получала некоторую сумму денег, роль в следующем клипе «На краю», а взамен должна была притвориться подругой Кея и хранить молчание.

Съемки проходили прямо в мюнхенском отеле, в котором сейчас жили музыканты, приехавшие на концерт в одном из клубов. По легенде Кей встретил свою подругу в Германии и стал с ней встречаться – естественно, тайно. Однако был замечен журналистами. Эта идея не особо понравилась Кею, и импровизированные съемки едва не сорвались, ибо фронтмэн НК сообщил, что не собирается целовать Ирэн.

– Что значит – не собираюсь? – спросил Андрей, который подставные фотографии делал сам – на камеру дорогого телефона, боясь кому бы то ни было доверить это важное дело. Эти фото должны были в скором времени всплыть в Интернете, как сенсационная новость, кто же на самом деле является подругой рок-звезды.

Кей не ответил. Ирэн – высокая красавица с породистым лицом и темными длинными волосами, рассыпавшимися по обнаженным плечам, с усмешкой посмотрела на него. Она сидела у Кея на коленях, по-хозяйски закинув одну руку ему на плечо. Музыкант ее привлекал: яркий, высокий, широкоплечий и очень харизматичный – с этаким темным обаянием, на которое падки многие женщины. Девушка была не против провести с этим парнем ночь, а, может быть, и не одну. Наверняка горячий. Только неприступный. Или делает вид?

Она крепче прижалась к Кею, и тот слегка отстранил ее от себя. Ему давно надоело держать модель у себя на коленях.

– Фото с поцелуем будет убедительнее! – свел брови к переносице Андрей. Его этот фарс бесил не меньше, чем его подопечного. Но что он мог поделать? А ведь говорил, говорил этим идиотам быть осторожнее. Да что толку. Парни делают, что хотят. Один вообще умудрился жениться. Что за придурок! А еще один – на этот раз Арин – просто взял и улетел. Непонятно куда. Никого не поставив в известность. А завтра, между прочим, концерт.

– Не будет, – отрезал Кей.

– Хорошо-о-о, – протянул Андрей, держа телефон наготове – Тогда наклонись к ней. Еще. Еще. Положи ладонь на щеку, словно собираешься поцеловать. Второй – обними. Опусти руку ниже.

Кей почти мгновенно преобразился для камеры: теперь на его лице была написана если не любовь, то страсть – точно. Он так смотрел на персиковые полуоткрытые губы девушки, что ни у кого не оставалось сомнения – еще чуть-чуть, и он ее поцелует. Ирэн поняла, что желание уединиться с музыкантом только растет.

Андрей переместился вправо, меняя ракурс – так, чтобы казалось, что парочка действительно целуется. Вместе они смотрелись очень даже неплохо: светловолосый Кей в черной майке и простых джинсах и темноволосая модель в красном обтягивающем платье на бретельках, которое слегка задралось, демонстрируя длинные бронзовые ноги. Рок-музыкант и модель. Через несколько лет, когда «На краю» наберут силу, можно будет использовать это клише, время от времени меняя модель на актрису, актрису на певицу, а певицу на светскую львицу – чтобы имя солиста НК всюду звучало и не забывалось.

Жаль, что Кей не согласится.

– Отлично, – сказал Андрей, просматривая снимки. – Фото получились неплохими. Завтра засветитесь в каком-нибудь клубе. Вас там случайно сфотографирует один журналист, – заявил Андрей.

Кей тотчас едва ли не скинул Ирэн с себя и встал. Та, впрочем, поймала его за руку, уверенная в магии своей неотразимости. Склонила голову набок. Чарующе улыбнулась.

Музыкант хмуро взглянул на брюнетку.

– Может быть, проведем эту ночь вместе? – ничуть не стесняясь, спросила девушка. Кей внимательно посмотрел на нее – чем-то модель напоминала ему Алину, только без печати высокомерия на хорошеньком личике. Такие привлекают.

– Почему бы и нет? – спросил он сам у себя и протянул девушке пластиковую ключ-карту от номера. – Жди меня там. Скоро буду. О’кей?

– О’кей, – рука девушки скользнула по его плечу.

«Ты не пожалеешь», – говорили ее глаза.

«Пошла к черту», – было написано в его.

– Тогда жду тебя, – прошептала Ирэн. Она без труда нашла номер и, открыв его, вошла, не зная, что принадлежит он Филу и Рэну, которые отдали Кею ключ на хранение: Фил уехал на вечернюю экскурсию по городу, а Рэн пошел расслабляться в соседний номер.

Сам Антон направился в свой номер. В коридоре у него зазвонил телефон, и он остановился, чтобы ответить – это была Катя.

– Как ты? – тотчас спросил он. И почему-то подумал, что то алое платье хорошо бы подошло его девушке.

– Пока что все так же. Как там дела? – ревниво спросила Катя, знающая о том, что должна была пройти съемка с моделью.

– Все хорошо, детка. Сделали фото.

– Ты ее целовал? – строго спросила Катя.

– Я целую только тебя, – отозвался Кей.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня прямо сейчас, – закапризничала девушка.

Кей коротко рассмеялся, убирая назад волосы и задерживая руку на затылке.

– А я хочу не только целовать, – сказал он. И больше ничего произнести не успел. К нему стремительной походкой вдруг приблизился Арин и со всей силы ударил Кея по лицу. Ничего не говоря, ничего не объясняя, точным и быстрым ударом. Кей, не успев никак среагировать, выронив телефон, отлетел к стене. На его губе появилась кровь. Однако он почти тут же пришел в себя и бросился на Арина.

Они сцепились.

– С ума сошел?! – закричал Кей, понимая, что сам почти не отдает себе отчет в том, что делает. Ярость в нем разгоралась порою моментально. И ее было сложно остановить.

– Пошел ты, – вновь попытался ударить его Арин, но на этот раз Кей поставил блок. И повалил друга на пол.

– Какого?.. – прорычал ему в лицо Кей.

– Урод, – проговорил хрипло Арин. – Я тебе верил.

И попытался скинуть Кея с себя. Но тот не дал ему этого сделать – стал бить по лицу.

Из соседнего номера вылетели Рэн и несколько парней из технической команды, которые, увидев, что происходит, бросились разнимать Кея и Арина. Удалось им это далеко не сразу – друзья как с ума сошли.

Рэн с трудом удерживал с одним из техников обычно миролюбивого Арина, который рвался в бой – словно был одержим. Кей особым спокойствием тоже не отличался, и его насилу увели в один из номеров. Андрей, выбежавший чуть позднее остальных, с досады чуть не плюнул прямо на ковер в коридоре, но вовремя одумался.

«Вот засранцы, – подумал он, желая по очереди набить морду сначала одному, потом второму. – Говорил же им! Без эксцессов!»

Про мигающую красным глазом камеру в углу никто даже и не подумал.

Арин пришел в себя после того, как Рэн просто-напросто не плеснул ему в лицо ледяной воды. Тогда басист, тяжело дыша, опустился в кресло. Вид у него был безумный – лицо в крови, длинные волосы – спутаны, на лице застыла гримаса боли и ненависти. Арин крайне редко показывал свои истинные эмоции, и видеть их было как-то даже страшно.

– Что случилось, чувак? – спросил Рэн, садясь рядом и протягивая Арину бутылку пива. Тот только головой мотнул – отказался.

– Рассказывай. Что произошло? Что вы не поделили с Кеем?

Арин поднял на Рэна покрасневшие от ярости глаза, в которых все еще вспышками билась ненависть.

– Ну, не хочешь, как хочешь, – сделал глоток из бутылки Рэн. – Остынь. Выпей. Или ты жрать хочешь? У нас пицца есть.

От еды Арин тоже отказался. И от сигарет. Вообще от всего. Просто сидел, приложив к губе лед в пакете, и постепенно отходил от переполнявших его эмоций. А потом, час спустя, просто встал и, ни слова никому в номере не говоря, вышел.

Он прошел по полутемному коридору – время был уже позднее, вызвал лифт и доехал до самого последнего этажа небоскреба, в котором располагался отель.

Арин хотел попасть на крышу.

Сначала он думал, что придется залезать по внешним строительным конструкциям, однако, все оказалось проще – на террасу, расположенную на крыше, вела дверь.

На улице было прохладно. И небо было темное – не видно ни одной звезды, лишь кусок месяца, прячущийся за тонкими рваными облаками. И дул ветер, по-свойски разметая длинные черные волосы в стороны. Арин был в одних джинсах и футболке, и его ладони тотчас озябли, но ему нравилось чувствовать холод.

Кей уже был на крыше.

Он тоже пришел в себя, и стоял у высокого ограждения, накинув на плечи кожаную куртку с шипами и эполетами. Как будто бы чувствовал, что Арин тоже сюда придет.

Нет, он знал, что Арин придет сюда. Они оба слишком хорошо друг друга знали.

Арин остановился неподалеку от Кея, глядя на ночной город, пронизанный цепочками огней – изумрудных и золотых. Где-то цепочка рвалась и рассыпалась на белые бусины искр, сияющих в черноте.

– Что случилось? – спросил Кей.

– Я узнал, что мой друг – урод, – совершенно спокойным голосом сказал Арин.

– И как ты сделал такие выводы? – поинтересовался Кей.

– Ольга, – произнес всего одно слово Арин, и Кей резко к нему повернулся. – Мой друг знал про нее. И ничего не говорил.

– Узнал? – спросил светловолосый музыкант отрывисто.

– Узнал, – согласился Арин.

– Как?

– Какая разница? Само пришло. Видимо, – усмехнулся Арин, – подошло время. Для правды.

– Поэтому и улетел? – спросил Кей, пытаясь понять, когда это произошло. В последнее время, после того, как они вернулись со свадьбы Синего, с Арином что-то произошло, но что, Кей понять долго не мог. Потом Арин в один момент сорвался и улетел. А сегодня вернулся и дал ему по морде.

Теперь понятно почему.

– Ты встречался с ней, – не спрашивал, а скорее утверждал Кей.

– Да.

– И как все прошло? Расскажи уроду-другу.

Арин пожал плечами. Он достал сигарету и закурил, выпуская в темную ночь клубы белого терпкого дыма.

– Тут высоко. Город как на ладони.

Кей нахмурился, глядя на друга.

– Устал падать, – сообщил тот, задумчиво коснувшись разбитой скулы. На лице его был отек от ударов – лед не особо помог. Но глаза оставались спокойными, хоть и уставшими.

* * *

После того как в порыве гнева Алина рассказала ему про Ольгу, Арин пришел в бешенство. И просто покинул дом близнецов, чтобы дать себе время остыть и банально не ударить сестру. Тогда он еще не знал, что и лучший друг был в курсе происходящего.

Арин, ничего не замечая из-за гнева, сел за руль, но, тотчас врезавшись в стоящую рядом машину, понял, что не сможет вести, а потому вышел из автомобиля и пешком пошел прочь. Он покинул поселок, не ощущая на себе удивленные взгляды охраны, и зашагал вдоль пустой темной трассы, чувствуя, как внутри все плавится от праведного гнева.

Арин умел сдерживать себя. Почти всегда он умело держал свои эмоции под контролем, четко осознавая это и разрешая им вырываться наружу лишь во время концертов, когда из спокойного парня порою превращался в настоящего психа: прыгал в толпу фанатов, хэдбенил[4] по полной, разбивал гитары – позволял своему внутреннему черному демону неистовствовать, наслаждаться агрессией, драйвом и упиваться громкими криками и восхищенными взглядами людей, зачарованных музыкой. И после концертов Арин не сразу приходил в себя, слабо ощущая грань между обычной жизнью и сценой. Иногда он вел себя как животное – позволял себе такие вещи, на которые бы решились далеко не все. Но когда приходил в себя, когда становился самим собой, никогда не чувствовал стыда или угрызений совести – знал, что ему необходимы такие разрядки.

Музыка стала его частью, бежала по его венам, билась в груди вместо сердца.

Но все это было на концертах, а тогда, в ту ночь, Арин понимал, что не может сдерживать себя в обычной жизни. Он шел по обочине, сжимая кулаки и с трудом подавляя крик, рвущийся из горла наружу.

Ольга. Девочка из прошлого. Славная, светлая – как чистый снег. Ушедшая, как теплая весна.

Ольга давно стала его забытой мечтой. Чистым островом в океане грязи и нот, к которому он время от времени приплывал, чтобы набраться сил. Если бы не его неосторожность, они бы до сих пор были вместе. Как знать.

Он отлично помнил ее лицо: и тонкие длинные светлые ресницы, и крапинки в серо-голубых глазах, и веснушки, которые она пыталась тщательно скрыть. И хотя у него после нее было много женщин, он не забывал ее лицо.

В какой-то момент Арин с быстрого шага перешел на бег и бежал долго, чувствуя, как начал задыхаться и как рвутся мышцы в ногах.

В ушах звучал голос сестры:

«Ты всегда был таким, братик: милым, самоотверженным и тупым. Но как же тогда Олечка, которая спряталась от тебя в Лондоне? Или где она там сейчас? На восточном побережье Штатов… Забыл ее, да? А она тебя помнит и…»

Помнит.

Возможно, Оля ждала, что он найдет ее. Увезет. Спрячет. Защитит.

Возможно, она ждет его до сих пор.

«А она тебя помнит и…»

Слова хлестали по щекам, как руки.

Он тоже ее помнит. Но не знает, где она. И тогда не мог узнать – даже через детектива, которого нанимал.

А потом оставил попытки. У него появилась музыка, которая заменила любовь.

Арин бежал долго, изматывая себя, и вместе с физическим напряжением уходила злость. Наверное, для людей в редких машинах, которые проезжали по трассе, он смотрелся странно, но ему было все равно.

В какой-то момент Арин остановился, согнувшись и упираясь руками в колени, ловя воздух ртом и чувствуя, как горят ноги. Силы были на исходе, но – парадокс! – он чувствовал себя значительно лучше.

Арин дошел до какого-то поселка, расположенного рядом с городом, устроился на пустой остановке, решив дождаться первого автобуса. И много думал, грея руки дыханием.

Утром, перед свадьбой Келлы, он попал к частному детективу – не говоря об этом никому: ни сестре, ни Кею. Тот пообещал найти Ольгу в кратчайшие сроки.

И нашел. Правда, детективу пришлось постараться – Ольга сменила имя и фамилию, однако в этот раз Арину повезло. И он, не особо веря в это, стал обладателем ее адреса – сейчас девушка жила в Лондоне, как и говорила сестра.

Вновь ничего никому не объясняя, Арин купил билет на ближайший рейс из Берлина в Лондон и улетел. Ему казалось, что они должны встретиться. Им стоит хотя бы поговорить. Объясниться. Попрощаться – спустя столько лет.

Если Оля помнит его, как сказала Лина, значит, она ждет. Точно ждет. Возможно, ей важно, чтобы он сам нашел ее. Доказал свою искренность. Тогда, боясь родителей, находясь в стрессовой ситуации, она боялась выйти с ним на связь. А он просто не мог найти ее. И потом бросил это дело.

А она ждала, черт возьми. Ждала!

Арин был реалистом и понимал – невозможно восстановить утраченные связи, хеппи-энд в их истории весьма сомнителен, но странное чувство, желание встречи гнали его вперед. Самолет рассекал густые облака, а Арин, сидя в кресле, почему-то вспоминал былые дни, хотя давно уже запретил себе погружаться в прошлое.

Тогда, в школе, когда он сидел за одной партой с Антоном, а Оля – с его сестрой, ему было страшно подойти и признаться в своих чувствах. Смущался до дрожи в коленях. И только благодаря, наверное, Лине смог преодолеть себя.

Когда они остались с Олей одни в запертой квартире, то сначала сидели порознь – она на диване, вытянув длинные ноги, обтянутые прозрачными тонкими колготками, он – в кресле. Поняв, что самим им не выбраться, а придется ждать кого-то, кто откроет квартиру снаружи, они успокоились и разговорились. Говорили о фильмах, музыке, почему-то – об истории. Стали смеяться и шутить. Оля увидела в его комнате гитару и спросила – умеет ли он играть, и Арин исполнил ей пару песен. Сначала ему отчего-то было неловко, а потом он вдруг как-то внезапно понял, видя восторженные глаза девушки, что ему нравится играть для кого-то, и, наверное, тогда его впервые и стали посещать мысли о том, чтобы заниматься музыкой всерьез. Что бы ни говорили родители, и как бы ни смеялась сестра.

Потом, дожидаясь, когда приедет Лина, они вместе ужинали – Оля сделала бутерброды и какой-то салат. А после, когда за окном уже было темно, пошли смотреть фильм – сначала это была веселая школьная комедия, потом – триллер. Они сидели с ногами на диване, и Арин не знал, как бы дотронуться до ее руки. Поцелуй был пределом его мечтаний.

Тогда он был… невинным? Пожалуй. Глупым мальчишкой. Без грязи в сердце и в мыслях.

Оля поцеловала его сама – он даже не ожидал, что это может случиться и что она так здорово умеет целоваться. Девушка сидела на его коленях, обхватив плечи руками, и целовала неожиданно жадно, требовательно, жарко.

С тех пор они не расставались. Дружили парами. И это было веселое время.

За этими мыслями Арин уснул и вместо ярких цветных снов, которые обычно посещали его, видел длинный бетонный коридор, по которому шел, не понимая, куда идет и зачем, и шел долго, пока вдруг коридор внезапно не закончился и Арин не ступил в пропасть, проваливаясь сквозь облака и летя вниз.

От ощущения падения он и проснулся – самолет попал в зону турбулентности, и их затрясло.

В Хитроу Арин прилетел грязным серым утром. Недавно прошел дождь, было пасмурно, и вокруг стелился предрассветный туман.

Взяв такси, Арин направился к дому, в котором жила Ольга. Казалось, чем больше автомобиль приближался к Лондону, тем туман становился плотнее. Из-за этого город казался призраком. «Лондонский плющ», как говорил Диккенс, вился вокруг зданий, однако постепенно начал таять. В прошлый раз, когда Арин был здесь, Лондон казался солнечным – вопреки стереотипам. А сейчас от него веяло неприветливой меланхолией.

Арин бездумно смотрел на проплывающий за окном город. Он не знал, как пройдет их встреча – мог только догадываться.

Она удивится? Или обрадуется? Выставит его прочь? Заплачет? Обнимет?

Ответа у него не было.

Ольга жила в Хэмпстеде – респектабельном районе Лондона на северо-западе Камдена, не так далеко от Хэмпстед-хита – самого большого лондонского парка, в котором по иронии судьбы как-то однажды Арин гулял вместе с сестрой, когда прилетал к ней во время ее учебы.

Возможно, они могли встретиться.

Возможно, они прошли мимо и не узнали друг друга.

Возможно, он не узнает ее, когда окажется на пороге ее дома.

В Хэмпстеде было много невысоких зданий, тихие чистые улочки – истинно английские, большое количество зелени – но Арину не было дела до местных красот. Хоть сейчас он и выглядел спокойно и сосредоточенно, но в его душе жило волнение.

Дом Ольги ничем не отличался от соседних – точно такой же симпатичный белый особняк с красной крышей, большими окнами и внутренним ухоженным двориком.

Какое-то время Арин просто стоял напротив этого дома, рассматривая его и медля, а потом, когда он уже хотел сделать первый шаг, появилась Ольга. Она вышла из кованых низких ворот, ведя за руку мальчика лет пяти, а следом за ней семенила рыжеволосая женщина.

Арин застыл, разглядывая ее.

Ольга изменилась: некогда длинные волосы стали короткими – теперь она носила модное каре, подчеркивающее овал лица, веснушки совсем исчезли, очки в стильной черной оправе придавали строгость и вместе с тем утонченность образу, вместо любимой раньше короткой юбки на ней были зауженные светлые брюки. Под цвет них – пиджак с закатанными рукавами. На плече висела сумочка – явно брендовая.

Из юной девушки она стала вполне себе взрослой молодой женщиной. Со своим шармом. Но без прежней улыбки.

Арин не мигая смотрел на Ольгу, понимая даже на расстоянии, как сильно она изменилась.

Ему не нужно было подходить к ней, не нужно было звать – она сама заметила его, подходя к черной машине, стоящей около дома. Обернулась, увидела и тотчас узнала. Лицо ее изменилось – всего лишь на миг, но девушка взяла себя в руки.

Ольга быстро сказала что-то рыжеволосой женщине, сопровождающей ее, и та вместе с мальчиком села в машину, которая сразу же тронулась. А Ольга направилась к Арину. По всей улице раздавался стук ее тонких каблуков.

– Арин? – недоверчиво спросила Ольга, глядя на парня. Как она могла его не узнать? Он оставался все таким же: с длинными черными волосами, бледной кожей, спокойным лицом, хладнокровным взглядом зеленых глаз. Правда, стал мужественнее, и лицо стало чуть жестче.

– Что ты тут делаешь? – спросила Ольга.

– Здравствуй, – невпопад ответил Арин, разглядывая ее, как скульптуру: ровный тон кожи, вишневые губы, длинные, загнутые ресницы… В серо-голубых глазах нечто, напоминающее панику, но лицо почти спокойно. Как и он, Ольга всегда умела контролировать свои эмоции.

– Что ты тут делаешь? – повторила девушка более требовательно.

– Приехал к тебе, – отстраненно ответил Арин. Время для него как будто остановилось – словно и не было этих лет расставания.

– Боже… Арин, если ты хочешь поговорить, сделаем это в другом месте. Хорошо? – сказала она, все так же пытаясь сохранить спокойствие. С каждой секундой это становилось делать все сложнее.

– Как скажешь, – тихо произнес Арин. И задал только один вопрос: – Где?

– Хэмпстед-хит. Парк.

До знаменитого парка, вернее, лесопарковой полосы, состоящей из леса, зеленых холмов и водоемов, они дошли врозь, словно незнакомцы, и только оказавшись на одной из дорог под сенью уже зеленых высоких деревьев, Ольга облегченно вздохнула. Приблизившись к Арину, она заговорила первой:

– Прости, что не приглашаю в дом. Не стоит, чтобы нас видели вместе.

Тот не ответил – просто принял к сведению.

Они медленно шли по широкой дороге, и несмотря на то, что было утро, людей здесь оказалось немало, особенно с собаками. Но никто не обращал на Арина и Ольгу внимания.

– Зачем ты приехал? – спросила она.

– Поговорить, – ответил он.

– О чем?

– Не догадываешься? – Арин внимательно посмотрел на девушку, вновь не понимая – как могло пройти столь много времени? Они действительно расстались?

И почему их встреча такая странная? Как будто они – совсем чужие люди. Как будто она не шептала ему на ухо слова о вечной любви, а он – не держал ее за руку, точно зная, что никогда не отпустит?

Куда это все делось?

Арин резко остановился и перегородил ей путь. Он не хотел долгих разговоров, намеков и фальши. Он хотел правды.

– Ты меня любила? – спросил Арин, глядя поверх ее головы на зелень.

Ее глаза смотрели на него с тревогой.

– Скажи честно.

– Да.

– И я тебя. Любил.

Ольга едва слышно вздохнула.

– Почему уехала? Нет, – поправил он сам себя. – Почему не попрощалась?

Девушка не отвела взгляда – смотрела ему в лицо.

– Ты хочешь правду? – спросила она ровным тоном. Арин кивнул.

– Думаю, ты должен ее знать. Если до сих пор в твоем сердце прошлое, значит, оно тебя не отпускает. Это плохо. Мы должны жить настоящим.

Она сняла очки, которые так сильно меняли ее лицо.

– Я хотела быть свободной. И была слишком молода для семьи и детей. Я действительно любила тебя. И долго вспоминала, когда уехала – даже не могла завести отношений. Но быть женой и матерью, пожертвовав карьерой и перспективами, я не хотела. Это было сложное решение, Арин, – ее рука дрогнула, словно Ольга хотела дотронуться до него, но сдержалась. – Я просила Алину сказать тебе, что мои родители заставили меня избавиться от ребенка и отправили за границу, запретив общаться с тобой. Но на самом деле это был мой выбор. Поэтому я не стала прощаться с тобой – боялась, что не выдержу и останусь. Ты занимал слишком много места в моем сердце. А я не хотела тонуть в человеке. Это было мое волевое решение. И я – если вдруг ты хочешь знать – не жалею. Я получила отличное образование и занимаю руководящий пост в компании моего мужа – да, в прошлом году я вышла замуж. Его зовут Руслан, он старше меня на тринадцать лет, очень добр ко мне и безумно нежен. – Ольга сама не знала, зачем все это говорит Арину. Чтобы сделать ему больнее?

А он молчал – просто слушал.

– Ты спросишь – почему я не могла учиться и делать карьеру, находясь вместе с тобой. А я отвечу: любовь – это болезнь. Мне ничего не хотелось, кроме как быть с тобой рядом. И только когда мы расставались, я начинала приходить в себя и понимать – это неправильно, это ни к чему не приведет. Ты можешь ударить меня. Возможно, я заслужила это, – внезапно добавила Ольга. – Если спустя столько лет ты ради меня приехал сюда – значит, еще не забыл. И это плохо.

– Я не бью женщин, – ответил Арин, внезапно ощущая себя пустым сосудом. Да, он хотел правду, и в глубине души подозревал, что все обстоит именно так, но лишь услышав Ольгу, смог принять это.

– Откуда ты узнал, где я? Алина рассказала? Или Антон?

– Он знал, – констатировал Арин глухим голосом. Для него это было открытием.

– Да, был в курсе. Что он мне тогда наговорил… Твой Антон – хороший друг. У вас теперь своя группа? – спросила Ольга.

– Да.

– Как вы и хотели.

– Ребенок, который с тобой был… – вдруг сказал Арин – на всякий случай. Но даже не успел договорить, как девушка ответила, прекрасно поняв его:

– Нет. Это сын моего мужа. Я – его мачеха.

– А о том ребенке? Жалеешь? – Арин словно знал, куда бить. Но Ольга не показала виду, что это ее задело:

– Я же сказала: жалеть о прошлом – глупо.

Они вновь пошли вперед – снова молча.

И чем дольше они были вместе, тем все большее странное притяжение чувствовала Ольга. Странное чувство, истлевшее и почти забытое, возвращалось. И она с паникой поняла, что ее тянет к Арину. Вновь.

– Ты не изменился, – с сожалением сказала она.

– А ты – очень. Все верно – я ведь живу прошлым. А ты – настоящим.

Арин вдруг понял, что любил не Олю. Он любил свои воспоминания о ней. И это стало для него новым открытием. Правда, в тот момент эмоции его были словно заморожены, и он лишь мог фиксировать изменения в сознании. Сполна чувства он ощутил потом – когда его накрыло железной волной ярости.

Они вышли на лужайку с протоптанными петляющими тропинками. И все так же молчали – не знали, что еще сказать другу спустя столько времени.

Ольга вдруг споткнулась о какую-то палку, уронила очки, которые так и держала в руке, и сама едва не упала – Арин среагировал мгновенно и подхватил ее. А она машинально схватилась руками за его предплечья. И ее словно током прошило, стоило ему прикоснуться к ней, а ей – к нему.

Ольга с замиранием сердца смотрела в его зеленые отстраненные глаза – до боли знакомые, а потом вдруг потеряла контроль. Не выдержала и прильнула к Арину, целуя в прохладные губы, до ужаса родные.

Она забыла все это. Забыла, каково касаться его плеч и спины. Забыла, каково зарываться пальцами в его длинные волосы – ей всегда они до безумия нравились! Забыла, каково чувствовать его дыхание.

Ольга забыла обо всем на свете. И для нее вдруг тоже время перестало существовать. Как будто бы ничего не изменилось.

Арин отстранился первым, осторожно провел пальцами по ее лицу, улыбнулся невесело.

– Ты не должна жить прошлым, Оля, – сказал он, – не цепляйся за него. За меня.

И, напоследок поцеловав ее в лоб – трогательно, без каких-либо задних мыслей, ушел. Даже не сказал слов прощания – они ведь давно были сказаны.

Он ехал за последней точкой. И он ее получил. Поставил сам. И отчего-то чувствовал себя свободным, хоть и правда, которую Арин узнал, была неприятна.

А она стояла и смотрела ему в спину, не замечая, как наступила на собственные очки. Только сила воли не дала ей заплакать. Взяв волю в кулак, Оля пошла обратно. Но вечером не выдержала и полезла в Интернет – искать фотографии с Лесковым.

Она была права: ее любовь была болезнью, которая долгое время находилась в стадии ремиссии. Супруг этой ночью казался ей отвратительным.

Арин долго пробыл в знаменитом парке. Бездумно бродил по дорожкам, не замечая ничего и никого вокруг, а потом час просидел на Парламентском холме, на ветру, глядя на центр Лондона, над которым все еще висели лохмотья слабого то ли тумана, то ли смога. На звонки он не отвечал, хоть и знал, что завтра – концерт в Мюнхене. Ему нужно было время для одиночества.

Накрыло его в самолете – анестезия чувств прошла, и он сполна все ощутил: и горечь, и обиду, и сожаление, и ненависть.

Ладно, Лина, но Антон – какого черта он скрывал! Знал же, что с ним происходит!

Прилетев в Мюнхен, он решил поговорить с другом, однако, увидев того в коридоре отеля, не удержался и вмазал.

* * *

Ночной город успокаивал. Казалось, он был усыпан звездами – спускайся вниз и собирай.

– Почему ты мне не сказал правду? – спросил Арин. Сейчас его отпустило. Полегчало.

– Не мог, – ответил Кей. – Алина сказала, что ты можешь с собой что-нибудь сделать. А ты ведь мог – ты был в отчаянии, я видел. А потом… А потом просто уже не мог. Наверное, боялся? – сам себя спросил светловолосый музыкант.

Он протянул руку и Арин передал ему сигарету. Раньше они часто курили одну на двоих. Кей затянулся.

– Не буду извиняться. Ты заслужил, приятель, – сказал Арин.

– Не горю желанием слышать твои «прости», – хмыкнул Кей, выдыхая дым, и вернул сигарету. – Но надеюсь, что ты не подрежешь меня темной ночью, желая отомстить.

– Как знать, – пожал плечами Арин. – Ты порядком раздражаешь порою.

– Ты тоже, – коротко рассмеялся Кей.

– Я хотя бы не бил в лицо нашего продюсера, – иронично заметил Арин.

– Вот ты скотина. Решил напомнить? Молодец, – тотчас разозлился Кей. О том, что Кезон – их настоящий продюсер, знали уже все участники группы. Андрей с трудом успокоил наезжающих на него парней, которые были недовольны тем, что он ничего им не рассказывал.

Арин тонко улыбнулся.

– Ищи плюсы. Он организовал нам фест. Теперь, если не налажаешь, станешь знаменитым на весь мир, – он вроде бы говорил спокойно, но Кей вновь почувствовал подкол. Только Арин умел делать так – выводить его из себя, сохраняя при этом диковинное спокойствие.

Они долго разговаривали о музыке, предстоящем фесте в США, новой песне – словно ничего и не произошло.

А потом вдруг Кей пытливо взглянул на друга:

– Отпустил ее? – спросил он внезапно.

– Отпустил. – Арин вспомнил утренний поцелуй, но не почувствовал даже теплоты. Словно целовал обычную девушку, а не ту, которую на годы провозгласил своей любимой. Пропавшей любимой.

Только сейчас, наверное, стоя на крыше рядом с другом и вновь придя в спокойное состояние, он понял, что его чувства были не просто иллюзией. Они были его защитой. Он не стремился к отношениям, оправдывая себя тем, что любимый человек у него есть – сам себе выдумал трагедию.

Арин боялся, что ему сделают так же больно и не хотел брать ответственность за отношения, предпочитая случайные связи, легко забывая женские лица и даже не спрашивая порою имена.

Однако, нужно заметить, к чести Арина, он не стал пускаться в загул или относиться к девушкам, как к мусору. Он просто жил дальше.

– Пошли в бар. Выпьем что-нибудь, – предложил Кей. И Арин молча согласился.

– В следующий раз не скрывай, – сказал длинноволосый, когда они уже покидали крышу. – Если что – говори мне все прямо. Понял?

– Понял, – отозвался Кей.

Они сравняли счет: Антон ударил Арина за Алину, а Арин его – за Ольгу. И на этом, кажется, оба успокоились.

Эта страница была перевернута.

* * *

Кезон с огромным интересом смотрел на фотографию Кати, выложенную в одном из сообществ, посвященных музыке «На краю». На фото Катя была хорошенькой: распущенные темные волосы, теплая улыбка, сияющие карие глаза, и выглядела младше своих лет. Девушки такого типажа, как у Кати, всегда нравились ему – было в них что-то мягкое, женственное и слегка загадочное. А загадки Кезон обожал и распутывал их с азартом. В детстве постоянно разгадывал ребусы, головоломки и кроссворды, в раннем подростковом возрасте обожал компьютерные квесты, где вместе с героем нужно было расследовать преступления, опрашивать свидетелей и собирать улики. Чуть позднее он переключился на детективы – перечитал и классику, и современные книги, научившись в результате угадывать настоящего преступника чуть ли не с десятой страницы. Романы, в которых сюжет до последнего оставался ему неизвестен, Кезон мог с легкостью назвать едва ли не гениальными. А затем в его жизни появились женщины-загадки. Сначала это была Жанна, нежная и осторожная, оставившая в его душе след. Затем веселая Аманда – единственная из американских подружек, с которой сложились более-менее серьезные отношения. А потом появилась Катя.

Сейчас Катя смотрела на Кезона с монитора его ноутбука, а под ее фотографией были не слишком приятные комментарии от поклонниц «На краю», которые не собирались терпеть рядом со своим кумиром какую-то обычную с виду девицу.

Что такое ненависть фанатичных людей, Кезон знал не понаслышке – его группа, как любая другая известная команда, имела не только рьяных поклонников, но и хейтеров, которые недалеко ушли от фанатов. Среди ненавистников «Лордов» были и такие, которые катались вслед за ними по всей стране во время тура, буквально преследуя, угрожая и устраивая одиночные акции протеста.

Но Кезон к ним за годы существования группы привык. А Катя – нет. И ему было ее жаль – слишком большой поток грязи вылился на нее.

Ему хотелось написать Кате – слишком он к ней привык против воли, поддержать, сказать, что все это – ерунда, и скоро об этом забудут. Но с тех пор, как он крайне неосмотрительно повел себя на свадьбе Нины, они перестали общаться. Он дважды приезжал к ее дому, ждал, пока Катя вернется, и один раз ему удалось поговорить с ней – она вернула ему гитару и убежала, явно испугавшись, возможно, даже своих чувств, а во второй раз Катя была не одна. И Кирилл не вышел к ней. А на следующий день наконец улетел. И через сутки был дома.

И постоянно думал о них – о Кате и Кее как о неразгаданной загадке.

– Ты уверена, что он лучше? – обратился Кезон к Кате на мониторе.

Она молчала. Так и продолжала улыбаться.

Один из трех телефонов, которые Кезон таскал с собой – сейчас они лежали на кровати рядом, ожил – пришло сообщение в одну из социальных сетей, где Кир был зарегистрирован под любимым старым ником Синий Зверь.

Музыкант взял телефон и пробежался глазами по тексту сообщения. Послание пришло от пользователем с ником Хизер. Эта была та самая девушка, которая послала Весту следить за Радовой. Отношения Кати и Кея ее более чем напрягали.

С Кезоном они переписывались нечасто. И о том, кто он такой, она не знала – считала поклонником Кати. А вот сам Кезон знал о ней многое.

«Привет! Ты тут? – писала она – тоже с фейковой странички. – Извини, что беспокою тебя, но сегодня меня накрыло. С головой. Я больше не могу ждать. Я устала. Они все так же вместе. Ты просил меня ничего не делать, уговорил на сотрудничество, и я делилась с тобой всей информацией, которую для меня находили. Ты обещал, что они расстанутся, но… Они до сих пор вместе. Это напрягает. Я не могу видеть ее счастливое лицо. Зверь, я тоже хочу счастья, черт побери! Чем я хуже? Я никогда не думала, что буду ТАК зависеть от одного человека. Но с тех пор, как он ушел, я не могу найти себе места. Пожалуйста, скажи – что делать дальше? У меня есть пара идей, но я не знаю – стоит ли реализовывать их. Я в отчаянии»

Кезон поморщился. Девица порядком его раздражала. Отвечать ей не хотелось, но надо было себя пересилить. Иначе эта высокомерная идиотка натворит еще с пяток глупостей. Желая, чтобы Катя и Кей расстались, она всегда поступала опрометчиво. То посылала под дурацкими никами странные письма, то нанимала каких-то отбитых уродов. А идея с фото, где пьяная Катя должна была быть с каким-нибудь парнем, была апофеозом ее тупости.

«Привет, – напечатал он. – Во-первых, успокойся. Возьми себя в руки. Во-вторых, я же несколько раз тебе объяснял суть происходящего. Людей невозможно заставить расстаться против их воли, их можно лишь подтолкнуть к этому. То, что происходило – было лишь психологическим давлением, чтобы и она, и он поняли, как тяжело им быть вместе. Они расстанутся – это вопрос времени. Выигрывает тот, кто умеет ждать. Скоро наступит момент истины, как я тебе уже обещал».

Ответ от Хизер пришел достаточно быстро:

«Ок. Хорошо. Я подожду еще».

«Умница, девочка. Это игра в несколько шагов. Мы не сделали последний», – написал Кирилл и хмыкнул:

– Боже, какой я пафосный. Как Кей в худшем его настроении.

Эта Хизер совершенно ему не нравилась. Та же Веста привлекала куда больше, хоть она была куда менее вежливой.

«Вопрос. Зачем ты рассказала всем, что Катя – девушка Кея? Мы не договорились об этом», – Кезона ужасно это раздражало.

«Она была слишком счастливой. Это бесит», – прилетело ответное сообщение.

– А меня бесит твоя изысканная тупость, – пробормотал Кезон, печатая новое сообщение:

«Не делай больше столь опрометчивых шагов. Это может сплотить их. Поняла?»

«Не указывай мне»

Кезон закатил глаза. Боже, что за характер. Скверный характер и тупость – самый плохой коктейль.

«Мы должны действовать сообща. И умно. А чего добилась ты? Они пустили в ход грамотное опровержение, зато теперь роют, пытаясь понять, кто это сделал».

«Я должна была что-то сделать. Тем более, ты куда-то пропал. Видимо, забыл, что мы должны действовать сообща».

Отвечать Хизер Кезон больше не стал. Он вновь взглянул на фотографию Кати. И зачем-то вдруг написал – уже с другого профиля, женского, несколько едких слов – не в ее защиту, просто проехался по поводу неистовых фанаток, умудрившись цензурными словами опустить их в лужицу собственной ненависти. А потом ответил на сообщение Нелли, с которой переписывался – девочка была отличным источником информации о старшей сестре.

Потянувшись, парень встал с кровати и подошел к окну, растворяясь в миллионах ночных огней большого города. Они были ничем не хуже далеких звезд – даже ярче. Только почему-то хотелось туда – в звездную даль, оказаться на маленькой планете и смотреть в глаза вселенной.

Наверное, он просто слишком устал.

…А наутро Кезон связался с одним из главных организаторов рок-фестиваля, который должен был пройти в мае.

* * *

Фанатки «На краю» забыли обо мне через несколько дней – словно меня и не существовало. Меня больше не обсуждали в Интернете, не желали всего самого плохого, не исписывали подъезд – поверили в то, что настоящая девушка Антона – некая модель, с которой он познакомился в Германии.

Их совместные фото появились в сети в самый нужный момент и стали настоящей сенсацией, активно продвигаемой во всех сообществах, связанных с музыкой «На краю». То, что рок-музыкант встречается с такой шикарной девушкой, расхаживающей уверенной походкой по подиуму и рекламирующей духи, было куда более правдоподобно, нежели то, что он имеет отношения с обычной студенткой юрфака.

Потом в сети появилась статья некого блогера и журналиста в одном лице, путешествующего по Европе и «случайно» оказавшегося в одном клубе с Кеем и его моделью. Он сделал фотографии с ними и выложил в Интернет, не забыв записать ролик, набравший большое количество просмотров.

Теперь растерзать хотели эту девицу, а не меня.

Я смогла вздохнуть с облегчением.

Но не вздыхала.

Я была в ярости – просто до ужаса ревнуя Кея к этой самой модельке! Ее хотелось разорвать голыми руками!

Честное слово, я никогда не думала, что могу ревновать Антона к кому бы то ни было сильнее, чем к Алине. Но смогла!

Видя очередную порцию их совместных фото, где Антон и модель то держались за руки, прогуливаясь по берлинским улицам, то трогательно обнимались где-нибудь в кафе, я сжимала кулаки от приступов злости. Масло в огонь подлило и новое сообщение с почты babajagaprotiv@nk.ru.

«Он так любит тебя, что решил спрятать ото всех. И притвориться, что ему дорога другая. Может быть, он все-таки больше любит себя?..» – написали мне. Я, не выдержав, отправила в ответ фото со средним пальцем. Однако ничего более мне не присылали. Я почти была уверена, что это Алина. Однако IP адрес этого человека по электронной почте узнать не удалось даже Эдгару – кто-то явно продумал все наперед.

Послание было рассчитано на то, чтобы вывести меня из себя. И я действительно злилась еще больше.

Нет, я понимала, что все происходящее – постановка, что девушка получает за это деньги, что между ними ничего нет, но ничего не могла с собой поделать. Антон это прекрасно понимал. Он звонил мне и говорил, что я должна воспринимать это спокойно и не тратить непонятно на что свои нервы.

– Знаешь что, дорогой, – сказала ему на это я, злобно уставившись в экран. – Я сейчас пойду на улицу и погуляю с кем-нибудь за ручку, а потом пришлю тебе наши совместные фотки. И посмотрим, как ты запоешь!

– Катя, – с укоризной в голосе сказал Антон. – Перестань.

– Ага! – торжествующе возопила я. – Тебе все равно, что я буду с кем-то гулять!

– Не утрируй, – сказал он, откидывая назад светлые волосы.

– Я не утрирую, я люблю. Не могу смотреть на эти снимки.

– Так не смотри, детка.

– Как?! Мне ведь нужно знать, что происходит. Антон, – жалобно сказала я, – извини, я просто устала.

– Все хорошо, Катя. И если тебе интересно… – он задумчиво потер подбородок и вдруг, взяв ноутбук, встал.

– Что интересно? – не поняла я, осознавая, что веду себя как истеричка.

– Сейчас покажу кое-что.

С ноутбуком в руках Антон вышел из своей комнаты, прошел по коридору и, неожиданно подмигнув мне, без стука открыл одну из дверей, ведущую в чью-то спальню.

Глаза у меня сделались большими – это оказалась комната Фила, окна в которой, несмотря на то что в Берлине все еще светило солнце, были плотно задернуты шторами. Сам хозяин комнаты лежал на кровати, на боку, трогательно обнимая подушку, и спал. А его обнимала та самая девушка-модель, укрытая легким одеялом.

– Привет, – сел рядом на стул, на котором висели вещи, Антон, держа ноут так, чтобы мне было видно Фила.

– Что? – нехотя открыл глаза тот и приподнял голову с подушки.

– Скажи Кате: «Привет», – умилительным голосом попросил Тропинин.

– Приве… Что?! – заорал Фил. – Кей, ты вообще в порядке?!

От его криков проснулась и девушка, которая ничуть не смутилась Антона и сладко потянулась – так, что с нее сползло одеяло, оголяя то, что должно быть спрятано от посторонних взглядов. Фил тотчас прикрыл ее. И с возмущением уставился в камеру.

Я не смогла удержаться от смеха. Антону тоже было очень весело. А вот Филиппу – нет.

– Кей, проваливай! – велел он сердито.

– Катя просто хотела с тобой поздороваться, – невинным тоном заявил Антон, но все-таки ушел.

– Надеюсь, ты поняла, что тебе не надо ревновать? – спросил он уже в своей комнате.

– Я поняла, что эта девица – легкого поведения, – пробурчала я. – Наилегчайшего.

Но так сильно ревновать перестала.

Я снова стала ходить в университет, на работу и на пол дэнс, не боясь мести возмущенных фанаток. Алла пока что не звонила, хотя я отлично помнила ее слова о статусе, Лескова пропала с горизонта, Кирилл тоже исчез. Кажется, все вновь стало хорошо. Я общалась с Нинкой, изредка – с Настей и с Диной. С Настей мы иногда вместе гуляли, и она жаловалась на Валерия, а в один прекрасный день заявила, что все-таки у них будет свадьба, и парень наконец рассказал ей, что он – сын состоятельного человека.

С Диной мы переписывались. Кирилл так и не решил вернуться к ней. Она безумно переживала, а мне было ее жаль. Казалось, все ее мысли – только о нем, и когда Дина написала мне, что собирается приехать к нам в город, чтобы увидеться с ним, я даже отговаривала ее.

«Дина, – писала я, – ты – красивая, умная и обеспеченная девушка. Добрая и светлая. Ты можешь найти себе замечательного парня, который будет любить тебя и оберегать. Просто попытайся забыть о нем. Пообщайся с другими парнями. Попробуй себя в новых отношениях. Не зацикливайся на Тропинине!»

«Умом я понимаю, Катя, – отвечала Дина. – Но сердцу-то не прикажешь… Я очень его люблю. Безумно скучаю. Хочу увидеть. Просто увидеть. Понимаешь?»

Я понимала.

Но что я могла ей сказать? Люби его дальше и сжигай свое сердце? Навечно останься рабой своих чувств? Сходи с ума, думая лишь о нем?

Ей нужно было идти дальше.

И я надеялась, что Дина это вскоре поймет.

Она действительно приехала в один из выходных дней. И мы договорились встретиться с ней в популярном кафе в центре города – я даже специально взяла отгул на работе. Из квартиры я выходила вместе с Кирой. Она направлялась на работу – в тату-салон, в котором подрабатывала, явно решив, что учеба – это не ее. Кира несколько раз порывалась уехать от нас, но каждый раз мы ее останавливали – Эду не хотелось с ней расставаться, Леша и Нелли привыкли к ее кулинарным талантам, а Томас просто был рад любым людям в нашей квартире. Недавно у нас как раз проходила обычная папина тусовка, однако в этот раз дорогие гости, не обнаружив обеих гитар, жутко расстроились – как теперь петь? Но не растерялись. Краб достал невесть как попавший к нам аккордеон и, заявив, что заканчивал по нему музыкалку, стал играть нечто совершенно невообразимое. Дядя Боря с трудом отобрал инструмент.

– К Нинке? – спросила Кира, нажимая на кнопку вызова лифта.

– Встречусь с Диной, – сказала я. – Ты ее не знаешь. А ты допоздна сегодня будешь?

– Допоздна. Потом ребята подбросят. Слушай, Катька, а можешь достать автографы НК? – спросила Кира, молитвенно сложив руки вместе. – У моей подружки во Владике скоро днюха. А она – их фанатка.

– Могу, наверное, – задумчиво сказала я. – Только если ты не скажешь, как их достала.

– Я – могила, – заявила Кира. – Никому ни слова.

Около подъезда мы столкнулись с Томасом, который дома не ночевал.

– Девочки! Куда направляетесь? – поинтересовался папа.

– А ты где был? – подозрительно посмотрела на него я.

– Всю ночь творил в мастерской, Катенька, – отозвался легкомысленно папа, думая, что я не видела машину Оксаны, выезжающую прочь из двора.

– И что натворил? – продолжала расспросы я.

Томас задумчиво посмотрел на меня.

– Сделал несколько набросков. Выбросил. Думал над концепцией уличной инсталляции. И медитировал. Искусство требует так много сил, – зевнул он и потянулся.

Кира, которая все поняла, хмыкнула в кулак. Я тоже не могла не улыбнуться.

– А я думала, что ты вчера к Оксане уехал, – сказала я задумчиво.

– Да, мы провели чудесный вечер в разговорах о творчестве, а потом я работал, – отозвался Томас.

– Радовы… собрались… наркоман… – услышала я чье-то бормотание и обернулась – так и есть: неподалеку стояли жена председателя, Фроловна и еще одна воинственного вида бабуля в цветастом платке. Последние две шептались, а первая осуждающе смотрела.

– Что? – не понял Томас их взглядов. – Опять что-то случилось?

– Вчера кто-то разворошил цветочную клумбу, – пояснила жена председателя, из этой троицы самая адекватная.

– Вы намекаете, что это сделал я? Я, по-вашему, что, собака? – раздраженно спросил Томас.

– А кто у нас еще во дворе пакостит? – заорала Фроловна. – Я, между прочим, цветы посадила! Недавно тут твои дружки песни горланили да потасовку устроили, – вспомнила она тот самый день, когда нас навестили папины друзья.

– И что? – выдохнул Томас.

– Значит, они мне клумбу и попортили, – сделала совершенно нелогичные выводы Фроловна. И заявила, глядя на Киру, на которой была футболка с принтом в виде скалящегося черепа: – Еще одна сатанистка! Знаю я вашу семейку, радовскую!

– Ой, все, оставайтесь наедине с вашими фантазиями, – махнул рукой Томас и, больше не слушая пожилых женщин, ушел в закат, то есть в подъезд. А мы с Кирой направились на остановку.

Через полчаса я уже была в кафе, сидя за круглым столиком напротив Дины. Сегодня волосы ее были заплетены в две косички. Смотрелась она совсем ребенком. А глаза ее были блестящими, как у человека, с которым произошло что-то радостное.

– Как дела? Встретилась с Кириллом? – спросила я ее.

– Встретилась, – ответила она и вздохнула, касаясь кончиками пальцев губ. – И знаешь, он поцеловал меня.

В ее васильковых глазах появился неподдельный восторг. Я удивилась – неужели Кирилл все же забыл Алину? Как я знала от Антона, его брат сейчас перестал с ней встречаться. Но в подробности не вдавалась. Да и он – тоже.

– Здорово! – честно сказала я. – А как это произошло? Он согласился вернуться?

– Я приехала к нему, он молча впустил меня в квартиру, – начала рассказывать Дина, глядя в окно, за которым солнце озаряло старинные трехэтажные дома и асфальт.

* * *

Бывшую невесту Кирилл не ждал, и когда в его квартире раздалась вдруг незатейливая мелодия домофона, он подумал вдруг, что это – Алина. С ней Тропинин не виделся с того самого дня, как она заявила ему, что он должен быть похожим на Антона. Нет, его тянуло к Лесковой, и все так же он много и часто думал о ней, вспоминая ее голос, ее поцелуи, ее дыхание. Но не звонил, не писал, не искал встреч, как раньше. В нем словно что-то переломилось – как стебель цветка, который стал увядать без воды. А она пропала – Алина делала так часто, то исчезая, то появляясь и завладевая всем вниманием Кирилла, не спрашивая, хочет ли он этого сам или нет и что он чувствует.

Да, бесспорно, Тропинин скучал по Алине, безумно хотел коснуться ее волос, поцеловать выступающую ключицу, да хотя бы просто увидеть ее улыбку, пусть скупую, но неуловимо-прекрасную. Но он держался.

Только тогда, когда зазвонил домофон, у него вдруг екнуло сердце – показалось, что это – Алина. И он, даже не спрашивая, кто это, открыл двери, ожидая, что вот-вот в его квартиру поднимется Лескова. Переступит его порог, подойдет к нему и молча обнимет, но его ожидания оказались напрасными. За дверью стояла Дина.

Зачем она приехала, Кирилл понятия не имел. Но все же впустил девчонку в квартиру, забыв даже сказать слова приветствия.

– Что ты хотела? – сказал он хмуро.

Дина была похожа на старшеклассницу – со смешными косичками, в короткой черной юбке и в белой блузке с круглым вырезом и мелким узором из нежных цветов.

– Хотела увидеть тебя, – растерянно отвечала девушка, вцепившись в ручку сумки, висящей на плече.

– Увидела? Довольна? – спросил грубо Кирилл, понимая, что не стоит себя так вести с той, которую он оставил, но поделать ничего не мог – так велико было его разочарование.

– Довольна, – едва слышно ответила Дина.

– Я позвоню твоим родителям, – устало сказал Кирилл.

– Звони, – выдохнула она и выпалила, смущаясь:

– Я скучала.

И опустила глаза в пол.

«Я тоже скучаю, девочка», – подумал вдруг Кирилл. Он очень скучал по Алине. Это чувство было сродни психологической ломке.

Ему было жаль и себя, и эту девчонку, которая таскается за ним хвостиком, надеясь непонятно на что. Он подумал внезапно – а вдруг и Дина испытывает те же чувства, что и он сам? Скучает по нему, прогоняя в памяти, как фильм, все их совместные встречи и разговоры. Вон и помолвочное кольцо так и не сняла. Глупая.

Кирилл, вдруг поддавшись внезапному порыву, шагнул к Дине и, положив руки ей на плечи, наклонился и поцеловал. Из жалости. Не понимая, что делает.

Кажется, она опешила – стояла неподвижно, как громом пораженная, не отвечая на поцелуй, но когда он, мысленно ругая себя, отстранился, вдруг с отчаянием в глазах подалась вперед и, обняв его, стала целовать.

Алина целовала со страстью – пламенной, почти дикой, или же только разгорающейся, сметающей все на своем пути. Ей нравилось кусать и царапать, играя на контрасте между болью и наслаждением. Нравилось быть главной. Сводить с ума прикосновениями и взглядом.

А Дина целовала отчаянно – не так опытно, не так умело, но с такой самоотдачей, будто хотела этим поцелуем подарить Кириллу саму себя – полностью, до последней капли крови. Ее страсть была другой, с привкусом грустной нежности, с вяжущим медовым ароматом вереска.

Черные глаза против васильковых.

Грозовое небо, исчерченное молниями, против летнего хмурого дождика.

Девушка, которую любит он, против девушки, которая любит его.

Их поцелуй длился несколько минут, а потом Кирилл остановился и отстранил ничего не понимающую девушку от себя. «Цирк», – сам себе сказал он.

– Дина, – мягко произнес вслух Кирилл. – Ты понимаешь?

– Что? – прошептала она, не отрывая зачарованного взгляда от его губ.

– Сейчас у нас два выхода: мы можем продолжить, но утром тебя уже здесь не будет – я попрошу тебя уйти. И больше не возвращаться. Или ты можешь уйти сейчас. И мы оба не будем жалеть о том, что могло бы быть. Понимаешь?

– Первое, – прошептала Дина, сама не понимая, видимо, что говорит. – Первое, понял?

– Второе, – ответил Кирилл, убирая с себя ее требовательные тонкие руки. – Я, конечно, козел еще тот, но тебя совращать не собираюсь.

Он ушел на кухню, сделал кофе и принес поднос с ароматным напитком и сладостями сидящей на диване безмолвной Дине, глаза которой казались синими блюдечками, в которых затаились и обида, и непонимание, и полуразожженная страсть, которая все еще не могла потухнуть.

Все-таки бывшая невеста оставалась для него совсем девчонкой. И Кирилл не совсем отдавал себе отчет, что Дина – взрослая, и желания ее – тоже уже не детские.

А потом Дина ушла. Обернулась перед тем, как переступить порог, обожгла Кирилла долгим пронизывающим насквозь взглядом и сказала:

– Я все равно люблю тебя.

Резко развернулась и убежала.

Алина позвонила ночью: нетрезвая и до ужаса веселая.

– Забери меня, – сказала она. – Я в клубе.

– Позвони в такси, – попросил устало Кирилл, которого звонок разбудил. И положил трубку.

* * *

– Это был наш первый поцелуй с Кириллом, – говорила восторженно Дина. – Катя, это чудесно! Это просто волшебство какое-то! Я спускалась по лестнице и плакала. От счастья. Понимаешь?

Я понимала не совсем. С одной стороны, первый поцелуй с тем, кто действительно дорог – это сродни чуду. С другой – чудеса стоят дорого. Какая цена будет у чуда Дины? Сейчас она восторженна и почти счастлива, а что будет завтра? «Отходняк»? По венам разольется грусть, по душе – меланхолия, и перед глазами будет стоять образ любимого человека, который не хочет быть с нею вместе?

Я не знала. И не могла осуждать эту девушку. Что бы делала я сама, окажись на ее месте, мне было неведомо. Если бы Антон гнал меня прочь, я бы с ума сошла, терзала бы себе душу ногтями, кричала бы в подушку… Но согласилась бы я на поцелуй-подачку?.. Как знать.

Я не стала говорить о своих мыслях Дине, спросила лишь осторожно, что она будет делать теперь?

– Буду добиваться своего счастья, Катя, – твердо сказала она. – И я знаю – однажды это у меня получится.

– Только без приворотов, – в шутку сказала я, а Дина почему-то рассмеялась.

– Кать, а давай куда-нибудь съездим? – попросила она и пояснила:

– Хочу развеяться. Если ты, конечно, не против.

– Не против, а куда? – поинтересовалась я. Развеяться мне и самой хотелось.

– А где у вас можно погулять? Я мало знаю ваш город…

Я задумчиво потерла щеку.

– Можно поехать в ботанический сад. Или погулять по набережной. Или съездить в Старый парк – я как раз работаю в кафе рядышком. А еще можно поехать на смотровую площадку – оттуда на город открывается отличный панорамный вид.

– Может быть, на смотровую площадку?

Я согласилась. Допив кофе, мы пошли на улицу. Дина вновь арендовала автомобиль – точно такой же, как и в прошлый раз, только стального цвета. Мы настроили навигатор и тронулись в путь, разговаривая обо всем на свете. Автомобиль Дина, к моему удивлению – это я заметила еще в прошлый раз, водила хорошо, уверенно.

– Не боишься? – спросила я ее, когда мы умудрились удачно перестроиться в пробке – за это Дина помигала аварийкой, говоря спасибо.

– Нет, – отвечала девушка.

– А если вдруг какая-то внештатная ситуация? – предположила я.

– Позвоню папе, – пожала плечами Дина. – Папа всегда мне помогает.

– Здорово, – искренне восхитилась я. Представить, как на место аварии, учиненной мною, несется Томас, я была не в силах.

Смотровая площадка находилась в одном из отдаленных районов, на самой высокой его точке – крутом берегу реки, горделиво возвышающимся над городом. В этих живописных местах находился один из парков, и людей, пришедших увидеть красивую панораму и подышать относительно чистым воздухом, всегда было немало, даже несмотря на то, что добираться до парка было сложновато.

Дина припарковала машину неподалеку от входа, и мы зашли в парк. Я уверенно повела ее по дорожке к лестнице с широкими ступенями, и мне невольно вспомнилось, как мы с Антоном несколько раз бывали здесь, укрываясь летом от чужих глаз среди густых крон деревьев, сидели прямо на траве, разговаривали, смеялись, целовались, смотрели на город, держась за руки… На короткий миг сердце сжала тоска, но я попыталась избавиться от этого гнетущего ощущения и сосредоточилась на нашем с Диной разговоре.

Поднявшись по лестнице, несколько минут мы шли по скверику, а после оказались на смотровой площадке, огражденной железными перилами – город отсюда было видно как на ладони. Дул приятный ветерок, нежно касалось кожи солнце, по голубому небу неспешно гуляли огромные белоснежные облака – отличная весенняя погода, в которой нет места печали, лишь радости и надежде.

Мы долго всматривались в город, любовались кобальтовой рекой и ее крутыми бархатными берегами, рассказывали друг другу какие-то забавные истории, шутили. После купили мягкое мороженое: я – шоколадное, Дина – ежевичное, и сидели на высокой деревянной лавочке с навесом, болтая ногами. Дина казалась приятной, и я была рада, что мы с ней немного подружились.

– Небо такое красивое. Зачерпывай глазами, как ложкой, – сказала я, глядя вверх.

– А я равнодушна к небу, – вдруг сказала Дина, глядя вниз. – Люблю воду. Река меня завораживает – так и хочется ее коснуться.

– Почему ты любишь воду? – удивилась я, помня прекрасно, что воду обожает и Антон. И, как оказалось, Кирилл. Все-таки, в близнецах было много общего – не только кровь.

– Вода упрямая. Помнишь, как говорится? Вода камень точит. И мне безумно нравится смотреть на волны. Знаешь, когда сидишь вечером на пляже, а волны, пенясь, накатывают на берег. Обожаю звук морского прибоя.

– Это тоже здорово, – согласилась я. – Мечтаю попасть на море вместе с Антоном. Недавно на море ездила моя лучшая подруга со своим мужем. Она привезла чудесные фото, – я мечтательно вздохнула. Снимки, сделанные на телефон Нинкой были упоительно красивыми: лазурная вода и белый песок, над которыми простирается бесконечное голубое небо.

– Так странно, – вдруг задумчиво проговорила Дина. – Если бы Кирилл женился на мне, мы бы с тобой стали родственницами. Может быть, у нас были бы дети-ровесники. И мы бы дружили.

– Мы можем подружиться и сейчас, – сказала я Дине. Она внимательно посмотрела на меня своими чудесными сиреневыми глазами и кивнула.

– Верно. Я рада, что встретила тебя. Ты – классная.

– Ты тоже, – искренне ответила я, пытаясь собрать вместе волосы, которые трепал усилившийся ветерок.

У нее зазвонил телефон.

– Это Кирилл, – радостно и удивленно сказала она, глядя на экран. – Как думаешь, отвечать?

– Конечно, – не сомневалась я. И Дина приняла вызов. Однако их разговор был очень короток – она несколько раз сказала «да», «нет» и один раз «не знаю», а потом опустила руку с зажатым телефоном.

– Ну как? – посмотрела я на нее.

– Хотел узнать, уехала ли я… Знаешь, я до сих пор чувствую его губы, – вдруг невпопад сказала Дина. – И даже немного завидую тебе. Ты всегда можешь поцеловать того, кого любишь. Это невероятное чувство.

– У тебя все впереди, Дина, – твердо сказала я в ответ. – Если не Кирилл, значит, будет кто-нибудь другой.

– Проклятая ведьма, – сжала внезапно пальцы в кулак девушка. – Из-за нее все разрушилось. Так странно – из-за одного человека может страдать так много других людей.

– Алина тоже хочет счастья, – заметила я, – как и все мы.

– Если из-за счастья одного несчастливы много других – нормально ли это? Неэгоистично? Может, стоит отобрать у этого человека счастье, ведь куда правильнее, если только один несчастлив, зато остальным хорошо, – выдохнула Дина.

– Забудь об Алине, – мягко попросила я ее. – Не порть настроение.

– Ты права, – согласилась она.

Мы доели мороженое и вновь подошли к перилам, глядя на город. Мне пришло сообщение от Нины, и я стала было отвечать на него, но Дина, вдруг неловко махнув рукой, выбила у меня из пальцев телефон.

Он полетел вниз. На вторую смотровую площадку, которая находилась немного ниже.

Мне оставалось лишь проводить его огромными глазами – я не ожидала ничего подобного.

Дина вскрикнула от неожиданности.

– О, боже! – прижала она руки к лицу, явно не понимая, как это произошло. – Катя, прости! Пожалуйста! Я не хотела! Что теперь делать, – закусила она губу и вдруг сорвалась с места – он спустилась по лестнице и схватила разбитый телефон, а после принесла мне.

– Прости, – твердила она, – я не хотела. Это случайно вышло. Прости, прости.

– Все в порядке, – сказала я, почему-то больше переживала не за телефон, а за Дину, которая кусала губы от волнения и испуга. В огромных глазах плескалась паника.

Телефон – подарок Антона – было ужасно жалко, но ничего поделать я не могла. Томас учил нас философски относиться к вещам, говоря, что сегодня они есть, а завтра – нет.

Естественно, мобильник не работал, и я, убедившись в этом, достала из него карту памяти, надеясь, что хотя бы она жива, и сим-карту.

Дина едва не плакала, и я долго ее успокаивала, говоря, что ничего страшного в этом нет. А она заявила упрямо, что купит новый – взамен.

– Не надо, – покачала я головой.

– Надо, – возразила она. – Пожалуйста. Мне ужасно стыдно перед тобой. Я все испортила. Как всегда.

– Перестань, – стала сердиться я. – Ничего в этом страшного нет. Всякое бывает.

– Я куплю новый. Точно такой же. Или любой другой.

– Нет, не надо. Если получится, я отремонтирую этот.

Как оказалось, упрямыми мы были обе. И уступать никто не хотел. Поэтому мы пришли к компромиссу.

– Тогда я куплю тебе подарок, – сказала Дина. – В качестве извинения. Идет? Скажи «да». Ну скажи. Катя!

От подарка отвертеться я не смогла. И мы поехали в модный торговый центр неподалеку. И надолго застряли на этаже с бутиками – Дина перемерила кучу всего и заставила сделать то же самое меня. Правда, ничего подходящего мы так и не нашли, и она заявила, что тогда подарит мне что-нибудь другое. Затем мы отправились в кафе – перекусить.

А когда возвращались обратно – Дина решила меня довезти до дома, то попали в небольшую аварию. Не знаю, как это вышло, но Дина стукнула впереди едущую машину с двумя мужчинами и одной очень нервной женщиной, которая крайне громко орала. Папе позвонить Дина не могла – он и не знал, что она приехала в наш город, а потому эту проблему ей пришлось решать самой. Я, естественно, бросить ее и убежать не могла. В результате после долгого ожидания в пробке полиции, составления протокола, объяснений участников ДТП и прочих необходимых формальностей, домой я попала поздно, когда на улице уже стемнело. Мне пришлось доехать с Диной до гостиницы, в которой она остановилась, поскольку я понимала, что эту девчонку, которая мне казалась младшей сестрой, стоит поддержать в состоянии стресса. Мы дошли с ней до ее номера. Внутри было темно и прохладно.

– Ты в порядке? – с беспокойством спросила я девушку.

– Да, – отвечала она, сидя на диване, как поломанная кукла. Я ее понимала – день у Дины выдался не из легких. И поцелуй с Кириллом, и мой телефон, и авария. Она была выжата как лимон.

– Не грузись из-за всего этого, – сказала я, подходя к окну и отодвигая тяжелую темно-бордовую портьеру – хотела посмотреть, какой вид из окна в этом месте. Вид оказался симпатичный – выходил на одну из главных площадей города.

– Отличный вид с балкона, – сказала я, чувствуя на себе ее взгляд. – Это восточная сторона, правильно? Наверное, здесь можно увидеть яркие рассветы.

Я резко обернулась. Дина стояла позади меня. Как она встала с дивана и незаметно подкралась ко мне, я понятия не имела.

– Прости, – сказала она с раскаянием. – Я испортила тебе день. Я всем все порчу.

– Не стоит так говорить. День был отличным. А неприятности – они у всех бывают.

– Хочешь остаться? – спросила вдруг девушка. – Тут есть вторая спальня.

– Нет, извини, завтра с утра мне на учебу, – отказалась я. – Да и я обещала, что вернусь вечером.

Девушка вздохнула. Она была такой несчастной, что мне хотелось ее обнять. И почему парням куда больше нравятся не такие трепетные и ласковые создания, как Дина, а истеричные высокомерные особы, как Лескова?..

– Хороших тебе снов, – сказала ей я. – Если приедешь снова – звони, погуляем еще. Ладно?

– Ладно, – кивнула она.

На этом мы попрощались, и я ушла.

Дома меня ждал маленький Армагеддон.

Не успела я переступить порог, как на меня обрушились все мои родственники, которые словно только и ждали, когда я вернусь, чтобы высказать мне все, что обо мне думают.

– Явилась, – сердито уставился на меня Алексей, первым появившийся в прихожей. Он упер руки в боки и смотрел на меня так, будто я по меньшей мере ограбила его.

– Что? – не поняла я, разуваясь.

– Молодец! Дай, я тебя обниму! – с трагичной ноткой в голосе провозгласил дядя.

– Зачем? – озадаченно посмотрела на него я, застыв с кедами в руках. Я устала и хотела спать, а еще нужно было принять ванну и вымыть волосы перед завтрашним днем. Да и одежду приготовить.

– Затем. Чтобы услышать, как хрустят твои косточки. Бросить все: перспективы, статус, деньги. Ради чего, дорогая моя племянница? – все с той же трагичной интонацией выспрашивал Леша. – А ведь я так на тебя надеялся. Хотя… Чего я ждал?!

– Ты рехнулся? – честно спросила я дядю. Ответить он не успел – выбежала сестра. Глаза у нее были красными, а нос – опухшим, как будто бы она ревела.

– Онни! – заорала Нелли. – Как ты посмела?! Зачем ты это сделала?! Я тебя ненавижу!!!

– Что? – растерялась я от такого наплыва эмоций. – А с тобой-то что?

– Ничего! – еще громче завопила сестра. – Я не думала, что ты такая! Как ты могла так поступить?! И специально ушла!

И она, громко хлопнув дверью, убежала. Леша закивал:

– Я тоже не думал, что ты такая, Катька. Счастье шло тебе прямо в руки – только хватайся и держись. А ты… Я разочарован, – вздохнул он. – Хотя, надо признать, это было красиво. – В его голосе даже слышалось уважение.

Я вновь ничего не успела сказать ему в ответ, хотя совершенно не понимала, что происходит, – в прихожую выплыл Томас. Вид у него был крайне грустный. А взгляд – укоризненный.

– Что между вами произошло? – спросил папа. – Не хочу тебя ничем попрекать, дочь, но я расстроен случившимся.

– Я боюсь спросить – чем? – поинтересовалась я раздраженно, чувствуя себя крайне глупо.

– Твоим выбором. Мне жаль. Очень жаль. Но если это – твое решение, мешать не буду. Папа на твоей стороне. – и он раскинул в стороны руки, явно желая обнять.

– Что происходит? – спросила я оторопело.

– Не строй из себя дурочку, Катька! Думала, мы не узнаем? – фыркнул Леша. – Вести, они быстро доходят, особенно плохие.

– Какие плохие вести? – остолбенела я. Что случилось, пока меня не было?!

– Никакие они не плохие, – появился еще и Эд. На его лице явственно читалось одобрение. – Пусть ботовод проваливает в ад.

– Что ты несешь, – высунулась следом за ним Кира. И добавила странное: – Может быть, у нее другой. Не Дина, а Дима, – и она мне подмигнула.

Эдгар мрачно посмотрел на подругу, но промолчал. О Кее у него сложилось свое мнение еще прошлым летом и менять его брат не собирался, к сожалению.

Та-а-ак, что происходит?

– Ты об Антоне? – осторожно спросила я. Ботоводом старший брат называл только его. До сих пор терпеть не мог.

– Мы тут все об Антоне, о нем одном, – недобро хмыкнул дядя и театрально всплеснул руками:

– Зачем ты его бросила?! Я в печали.

– Да еще и пропала на весь день – не дозвониться! – поддакнула из-за угла гнусавым голосом Нелли.

– Что? – изумленно спросила я. – Вы в порядке?

Я была уверена, что Антона не бросала и бросать не собиралась, а вот в адекватности родственников уверена не была.

– Теперь не в порядке, – отозвался хмуро Алексей. – Где ты еще найдешь такого обеспеченного мужа?!

– Дело не в богатстве, а в любви, – тотчас возразил Томас. – Если в сердце Катеньки больше нет чувств, то не стоит винить ее в расставании. Только надо было как-то помягче это сделать, – и вновь с легкой отеческой укоризной посмотрел он на меня. – Деликатно. Он же творческий человек. А вдруг решит что-то сделать с собой?

– Да я же говорю, у нее кто-то есть! – встряла Кира.

– Я тебя ненавижу! – снова завела свою шарманку Нелли. – Никого не приму, кроме Тошечки!

– Вы в порядке? – оглядела я родственников долгим, пристальным взглядом. – Я его не бросала. Кто вам это сказал?

– Антон и сказал, – раздраженно бросил Алексей. Теперь и он ничего не понимал.

– В смысле – Антон сказал? Наверное, он вас разыграл, – пожала плечами я. – Или…

Тут сердце у меня ушло в пятки – а вдруг он сам меня бросил?!

Я, никого не слушая, схватила сумку и бросилась к себе в комнату. Нашла старый Нелькин телефон и трясущимися руками вставила свою сим-карту, чтобы позвонить Антону и выяснить, что случилось. В дверь долбили, но открывать я не спешила.

Едва загорелся экран, как мне пришло сообщение от оператора: «Этот абонент звонил вам 34 раза. Последний звонок был в 20:03». Под «этим абонентом» имелся в виду Антон. А следом еще одно, и еще, и еще…

Мне звонили все: родные, Нина, даже Келла с Филом, были пропущены вызовы с нескольких незнакомых номеров. И никто из них не дозвонился до меня.

Я тотчас попыталась позвонить Антону, но его телефон был отключен. А потом позвонила Журавль, и пришлось взять трубку.

– Катька! Наконец! Где ты весь день таскалась?! – заорала Нинка, да так громко, что я едва не оглохла. – Ладно, это потом объяснишь! Лучше скажи мне сейчас: ты что, бросила Тропино? – в ее голосе звенело неподдельное восхищение. – Чума! Офигеть, мать! Да ты крутая! Как ты его сделала, а! Он мне несколько часов уже мозг выносит!

И она расхохоталась.

– Я ничего не понимаю, – сердито сказала я. Тяжесть с груди упала – значит, дело не в Антоне. Что произошло, я так и не могла понять. Однако очень хотела. Да и неприятное липкое чувство сдавило грудь, будто произошло что-то не слишком приятное.

– А что тут понимать? Получил Тошка твой подарочек. Чуть не сыграл в ящик. Потом осатанел. Только, – в голосе Нины появилась ревность, – почему ты мне ничего не сказала? Я узнала о том, что вы расстались только тогда, когда мне стал названивать этот псих. Почему-то решил, что я все знаю.

Я зажмурилась. Что происходит?!

– Подожди, Нин, – с недоумением проговорила я, падая на кровать. – Какой подарочек?

– Боже, Катька. Кольца.

– Кольца? – прошептала я в недоумении.

– Он получил твои кольца, – принялась втолковывать мне, как маленькой, подруга. И забеспокоилась:

– Ты там чего, нанюхалась от радости и в реальность вернуться не можешь?

– Я не понимаю, какие кольца!

– Те, которые быку в ноздри вставляют! – выдохнула подруга возмущенно. – Нет, серьезно, ты пила или как? Ну, те самые кольца, которые он тебе подарил. Ты же ему их отправила, а мне не сказала, – снова напомнила Нина обиженно. – Тропино сегодня и получил. От курьера. И пошло-поехало.

Подруга говорила что-то еще, а я не слышал ее. Я слышала наши с Антоном приглушенные голоса, которые доносились до меня из прошлого.

– Хочу, чтобы наши кольца были у тебя. Чтобы ты решала, быть нам вместе или нет. Договоримся? Если ты поймешь, что простила, что все в порядке, что согласна быть со мной, отдай мое кольцо. И я все пойму без слов. Или верни оба, если это будет тебя тяготить. Если вдруг поймешь, что ничего не можешь поделать со своим недоверием. Или если твоя любовь уйдет.

– Хорошо, так и сделаем. Если я верну тебе твое кольцо – я доверяю и хочу быть с тобой. Если оба – то… То ты сделал что-то не так, потому что я не могу вот так просто взять и разлюбить тебя.

Выходит, Антон получил кольца и решил, что я его бросила?!

– Подожди! – крикнула я подруге и бросила телефон на кровать.

В ужасе, чувствуя, как сердце покрывается корочкой тонкого темного льда, я бросилась к шкафу и не без труда отыскала шкатулку на самом его дне, в котором хранила эти самые кольца.

Замерла на мгновение, собираясь с мыслями. Открыла.

Кольца были на месте. Лежали на темном прохладном бархате одно возле другого. И ждали своего часа.

Я медленно поставила шкатулку обратно и, не закрывая створок шкафа, схватила телефон.

– Кольца у меня! – заговорила я нервно.

– А? – не сразу врубилась Нина.

– Кольца у меня. Я ничего не посылала Антону. Я его не бросала! – я то говорила тихо, едва слышно, то начинала кричать.

– А кто тогда? – весьма удивилась Журавль.

– Не знаю. Правда. Не знаю…

Я пыталась взять себя в руки. Получалось плохо. Меня охватила прозрачной пленкой паника, и я чувствовала, что еще немного – и расплачусь.

– Не знает она, – недоверчиво хмыкнула Нинка. – Все вообще-то считают, что ты, аки стерва неземная, коварно бросила Клея, а потом отключила телефон и свалила в закат. Представь картину маслом! Клей получает кольца, решает, что ты его бросила. Пытается до тебя дозвониться, не может. Ищет, донимает родственников, начинает промывать голову мне! Катя! Он мне раз восемь звонил! Восемь! Я с ним больше разговаривала сегодня, чем за полгода! Ты где была-то, милая? – поинтересовалась она.

– Я гуляла с Диной! Потом у меня сломался телефон! – в моем голосе весенней капелью звенел страх. – А потом мы попали в аварию…

– Нашла себе подружку, шавку подзаборную, – проворчала Нинка. Ей, как и всегда, впрочем, другие мои подруги не нравились. – Не дружи с ней. Со мной дружи. Эй, Катька, – повысила голос Журавль. – Ты чего, ревешь там?

Я выдохнула.

Надо успокоиться. И связаться с Антоном, все ему объяснить. Он ведь поверит мне? Обязательно поверит.

– Нет. Нин, я должна с ним поговорить. Позже тебе позвоню, хорошо?

– Хорошо, – легко согласилась подруга. – Получается, ты его не бросила? А что тогда произошло-то?! Что за кольца он получил?!

Я уже не успела ей ответить – сбросила вызов и вновь набрала Антона. Его телефон до сих пор был выключен.

Понимая, что пальцы перестают слушаться, я включила компьютер и зашла на свою страничку в социальной сети. Сообщений от Тропинина было много – больше двадцати.

Сначала он был в недоумении.

«Катя, пожалуйста, объясни, что случилось. Только что получил кольца. Те, мои. И не могу дозвониться до тебя. Не понимаю, что произошло?»

Потом злился.

«Катя. Я отлично помню наш разговор о кольцах. И понимаю, что все это значит. Ты меня бросаешь? Отлично, *запрещено цензурой*. Просто отлично! Тогда объясни мне, будь любезна, детка, что все это значит? Буду рад услышать».

Потом был в ярости.

«Ты не могла сказать мне об этом лично? Поэтому исчезла? Все еще считаешь меня поисковой собакой? Зря».

А затем – просто в бешенстве. Горячем, пламенном.

«Ты возьмешь эту гребаную трубку или нет?! Какого черты ты творишь?!»

И в холодном, которое легко можно было спутать со спокойствием.

«Сейчас я брошу все. Сяду на самолет и прилечу к тебе. Жди, Катя».

А после этого на него обрушилось отчаяние.

«Пожалуйста, возьми трубку».

«Катя, ответь».

«Я прошу тебя не прятаться. Давай все обговорим. Я пойму, ты только мне объясни. Что я сделал не так, моя девочка?»

«Катя. Не делай этого».

«Ты все-таки не простила?»

И смирение.

«Я люблю тебя».

Читая весь его поток сообщений, чувствуя эмоцию за эмоцией, я все больше и больше впадала в паническое состояние. Что Антон обо мне подумал? Куда пропал сейчас? Что он делает? Неужели правда решил прилететь ко мне, или…

О другом варианте мне и думать не хотелось. Да и не такой слабой личностью был Антон, чтобы из-за несчастной любви пойти на радикальные шаги.

Забившись в угол, как загнанный зверек, я то набирала и набирала его номер, то пыталась выйти с ним на связь по Интернету. Но все было тщетно.

Тогда я попыталась дозвониться до его друзей.

* * *

Для Кея этот день начинался так же, как и предыдущие другие – ничего необычного. Разве что находился он сейчас не в Берлине, где был записан черновой вариант альбома, а в Швеции, где должна была создаваться финальная версия. Андрей посчитал, что смена обстановки пойдет на пользу группе.

Несколько часов сна, бодрящий горячий кофе, привычное сообщение Кате, работа в репетиционном помещении, совместное обсуждение одной из недоработанных песен с парнями, запись в студии. Все шло, как обычно.

Кей как раз находился в гостиной с очередным стаканом кофе в руках и пиццей, когда ему позвонили и из службы доставки и спросили, удобно ли будет ему удобно встретиться с курьером. Сначала Кей ничего не понял, и почему-то решил, что это – подарок от Кати. Даже благодушно принял курьера, не зная о содержимом небольшой упаковки с логотипом международной службы доставки.

– Подружка прислала подарочек? – радостно спросил Келла, проходящий мимо сидящего на диване Кея.

– Не завидуй, – лениво отмахнулся тот, открывая коробку, пока у него было несколько свободных минут.

В коробке Кей нашел черную простую шкатулку. А в шкатулке лежали два кольца. Те, которые он оставил у Кати: из холодного розового золота, с россыпью блестящих голубых камней. На черном бархате они смотрелись благородно. Но блеск бриллиантов был прекрасен и равнодушен.

Кей смотрел на кольца пристально, словно хотел узнать сокрытую в них тайну – и мир вокруг почему-то стал четче и ярче, а звуки, напротив, померкли. Однако тайны не было.

Он и так прекрасно все понимал.

Катя все-таки не смогла простить его. Вернула оба кольца, как они и договаривались. Теперь они не вместе.

Что-то пошло не так. Он сделал что-то не так.

Осознавая все это и чувствуя, словно его ударили битой по затылку, Кей отчего-то оставался спокойным, даже отстраненным от происходящего. Он машинально взял украшения, положил на ладонь и поднес к лицу – так, чтобы разглядеть каждый блик, каждую искру в гранях сверкающих камней.

Кольца были холодными, а камни – безжизненными. Как и его взгляд.

Не крича, не паникуя, не злясь, все с тем же железным ненормальным спокойствием, Кей набрал номер Кати, однако ее телефон не отвечал – девушка отключила его. Кей написал сообщение: одно, второе, третье – все без толку. Онлайн девушки не было.

Тогда Кей позвонил домой к Радовым.

– Где Катя? – спросил он, не здороваясь.

– А она ушла с Кирюхой, – сообщила Нелли, едва услышав его голос.

Кей на миг прикрыл глаза. Кирилл?

Он все-таки приехал. Решил забрать его девушку.

Урод.

Или смертник?

Перед глазами возникло улыбающееся лицо Кезона и тотчас разбилось на тысячи осколков и стеклянную крошку.

Один из осколков попал в сердце. Стеклянная крошка забила дыхательные пути.

Ярость всколыхнулась в его душе и тотчас отхлынула, как пенистый прибой с берега. Забилась куда-то, ощетинилась, приготовилась к нападению.

– Не знаешь, куда? – уточнил Кей, невидящим взглядом уставившись в стену напротив.

– Кирюха – на работу, а куда пошла онни – не знаю, – ответила Нелли, ничего не заподозрив. – А что?

– Кирюха ходит на работу?

– Ну да, в тату-салон она ходит, – сказала Нелли с недоумением. – Я вот тоже хочу татуировку. Может быть, набью у Киры… Сделаю себе подарок на день рождения! У всех тату есть, даже у онни, а у меня нет! Это несправедливо!

Не слушая девочку, Кей отключился. Забавно вышло – он так сильно ревновал свою Катю к Кезону, что ровно пятнадцать секунд думал, будто бы Катя ушла с ним. И эти пятнадцать секунд был готов на самые страшные вещи. Эти пятнадцать секунд черной лентой обвили ему шею и пытались затянуться на ней потуже.

Кирюха.

Кей недобро усмехнулся, почти не чувствуя себя так, как осколок сильнее вонзается в сердце.

Он вновь попытался дозвониться до Кати. Безуспешно. Телефон так и был отключен. Механический женский голос предлагал перезвонить позднее.

Без единой эмоции в лице Кей, отчетливо слыша стук собственного сердца, поднялся и направился к двери, сжимая кольца в кулаке, и никто из тех, кто сейчас находился в гостиной, ничего не понял.

Лишь только Арин поднял голову, наблюдая за другом настороженным взглядом.

Первая холодная волна ярости настигла Кея тогда, когда он оказался на лестнице. Она водным змеем пронеслась по его венам, обжигая и заставляя леденеть, изнутри покрывая голубой изморозью.

Что. Он. Сделал. Не. Так.

Он старался быть хорошим. Нежным, ласковым, понимающим. Подавлял свой эгоизм. Был честен. Был верен. Но, оказывается, не был достоин?

Катя все-таки не смогла простить его? Поэтому прислала кольца?

Он смотрел на золотые украшения в ладони и не верил. Еще вчера она шептала ему по телефону слова любви, а сегодня кинула в лицо кольцами, а сама пропала. Не хочет его слышать? Он ей противен?

Кей вновь попытался набрать номер Кати. Тот так и был отключен.

Написал еще несколько сообщений. Ноль реакции.

Вторая волна ярости накрыла его с головой уже на улице, в тихом саду коттеджа, который они снимали, оборудовав в подвале временную студию. Накрыла так, что даже дыхание изменилось – сделалось прерывистым и глубоким. Мышцы напряглись. Хотелось крушить все вокруг – Кей искренне не понимал, что сделал не так, чем заслужил это.

Если он больше не нужен ей, почему она ничего не сказала ему, а снова просто сбежала?! Он не достоин искренности?

«О чем ты молчишь, Катя?»

«Думаю о тебе».

«И что надумала? Как сбежать?»

«Нет. Думаю о том, что хочу знать о тебе все. Хочу научиться чувствовать тебя. Понимать. Защищать. Доверять».

О чем ты молчишь сейчас, Катя?

Кей смотрел на высокое голубое небо, на востоке опутанное тонкой полупрозрачной паутиной облаков.

Он научился чувствовать ее.

Научился ее понимать.

Доверять.

А она?

Ему казалось, что да.

С трудом взяв себя в руки, Кей позвонил Нине – наверняка та должна знать, где ее подруга.

В отличие от Кати Журавль ответила быстро.

– Клей? – крайне изумилась Нина и поинтересовалась нахально:

– Что надо?

– Где Катя? – только и спросил он.

– А я откуда знаю? – жутко удивилась девушка. И ехидно спросила: – Что, потерял свою ненаглядную?

– Не беси. Где Катя? – все тем же холодным голосом со скрытой в нем угрозой повторил Кей. Он был уверен, что Журавль обо всем знает. Не может не знать.

– Без понятия, Тропино, – фыркнула Нина. – Я, знаешь ли, ей не сторож. На работе должна быть сегодня. Ее смена. Боже, что у тебя за голосочек? Мальчика обидели? – засюсюкала она издевательски, явно находясь в хорошем расположении духа.

– Что случилось? – зло спросил Кей.

– У меня – ничего. А у тебя? – поинтересовалась девушка.

– У Кати. Что случилось у Кати? – как робот, повторил он.

– Ничего не случилось у Кати. Кроме того, что у нее случился ты, – отвечала Журавль весело.

– Скажи ей, чтобы позвонила. Не пряталась.

– Что-о-о? – весьма удивилась Нина. – Ты вообще в себе?

– Ты же в курсе всего, Демоница. Не удивлюсь, если это твоя идея. Просто скажи ей, что не нужно прятаться. Пусть ответит. Объяснит свой поступок.

– Блондинчик, ты меня пугаешь. Что произошло?

Однако вместо ответа удивленная Нина услышала лишь короткие гудки – Кей бросил трубку.

Он вновь попытался позвонить Кате – и вновь остался без ответа.

Звонил ее родственникам. Все в один голос говорили, что не знают, где она. И только Кира вспомнила, что Катя пошла гулять с какой-то Диной.

– Я еще сначала услышала не Дина, а Дима, – сказала она Кею, сжимающему кольца в кулаке.

Третья волна ярости – ледяная, бурлящая, пенистая, захлестнула его внезапно. И он, задыхаясь в этой ярости, и в страхе, и в обиде, беззвучно закричал – так, что натянулись все мышцы и жилы на шее.

Она нужна ему. Нужна, черт подери!

– Что случилось? – раздался голос Арина. На плечо Кея легла его рука.

– Ушла, – только и сказал Кей. И друг понял. Поднял на него удивленные глаза.

– Причина? – спросил Арин настороженно.

– Не знаю. Все было хорошо. А теперь…

Не договорив, он открыл ладонь, в которой сжимал кольца. На солнце камни искрились сильнее и ярче, чем в помещении. Арин все сразу понял – знал об их с Катей уговоре. И осторожно взял кольца себе – Кей не возражал.

– Пусть пока побудут у меня, – сказал парень, прекрасно зная взрывной характер друга, который в порыве эмоций мог кольца и зашвырнуть куда-нибудь. И потом бы, конечно, жалел.

– Может быть, недоразумение? – мягко спросил Арин, выслушав сбивчивый рассказ Кея. – Катя не похожа на человека, способного на такие опрометчивые поступки.

– Знаю. Я был уверен в ней. До того, как увидел их, – отозвался Кей, с презрением глянув на кольца.

– Тропинин. Ты умудряешься стоять на краю пропасти, даже когда находишься на ровной земле, – сказал Арин. – Нужны крылья, – вдруг улыбнулся он уголками губ. – Чтобы не падать. У меня их никогда не было.

Кей внимательно посмотрел на друга. И вдруг осознал одну простую вещь – Арин прошел через это. Ольга оставила его и уехала, предпочтя скрыться, и несколько лет он находился в подвешенном состоянии. Ждал. Наверное, Арин понимал, что это – пустое, иллюзия прошлого, но все же надеялся. И все это время падал. А они с Алиной вместо того, чтобы помочь, вытащить его из ямы, рассказав правду, все время толкали в спину своим молчанием.

Его настигло возмездие?

Это было неприятным открытием. Но Кей хотел оставаться с собой честным.

– А теперь крылья есть? – спросил Кей, пристально глядя Арину в глаза.

– А теперь они мне не нужны. Потому что больше не падаю, – ответил друг.

– Прости, – искренне сказал Кей. По его лицу заходили желваки – так крепко он стиснул зубы.

Катя – его крылья.

– Забудь, – отозвался Арин, прекрасно его поняв. – Все в порядке.

Весь день Кей звонил Кате и писал, пытаясь отыскать. Смиряться с ее решением он не желал.

На работе Кати не было, на студии пол дэнса – тоже. Дома она не появлялась и ни с кем из домашних не связывалась. Кей, пытаясь понять, что за Дина, подумал даже, что, возможно, Катя пошла гулять вместе с невестой брата и позвонил Кириллу. Результата не было.

Журавль говорила, что понятия не имеет, куда делась подруга, но Кей не верил ей. Если Катя решила бросить его и спрятаться, наверняка должна была поделиться этим с Демоницей. Та упорно доказывала ему, что ничего не знает. И ей самой интересно, куда пропала Радова.

– Хватит мне действовать на нервы, Тропинин! – заорала она, когда он вновь позвонил ей – уже не оплетенный лучами ярости, а охваченный чувством, близким к отчаянию. – Не знаю я, где Катька! Я теперь понимаю, почему она тебя бросила! Ты любого достанешь! В гроб вгонишь! А тех, кто уже в ящик сыграл, поднимешь! Тебе на каком еще языке объяснить?! Ничего она мне не говорила!

Келла, услышав, как беснуется его дрожащая супруга, был в восхищении. Говорил, что у него так ее доводить не получается и долго жал Кею руку, пока тот не оттолкнул друга и не ушел в другую комнату.

Кей ненавидел ждать. Ненавидел, когда что-то выходило из-под его контроля. Но больше всего он ненавидел искать – музыку, себя, других. Катю. Становился как одержимый. Рыл до тех пор, пока не находил.

Происходящее напомнило ему события прошлого лета, когда он также искал пропавшую Катю – но тогда он знал, почему она спряталась, знал, что обидел ее, ранил. А сейчас он даже не понимал, что не так. Какого она его так кидает?

Кей знал, что Катя может его удивить – чего только стоило ее последнее общение с Алиной, когда она едва ли не разбила об Лескову вазу, защищая свое. Но он не знал, что она сможет всего лишь одним поступком пробить ему душу насквозь. Он смотрел на кольца и не верил, что Катя сделала это – оставила его. Был уверен, что она его не разлюбила. И считал, что у этого события лишь два логических объяснения: либо он сделал что-то не так, что Катю ужасно разозлило, либо ее заставили это сделать.

Пульс зашкаливал, голову как пули разрывали мысли.

Где он был не прав? Чем обидел ее? Она так недовольна, что он делает вид, будто встречается с той моделькой? Черта с два! Это ведь ради нее. Он все ради нее делает!

В какой-то момент Кей уже готов был сорваться и, бросив все, мчаться в родной город, если бы не парни, которые остановили его. Келла и Рэн едва ли не насильно потащили его обедать – решили отвлечь от мыслей. И заставили выпустить из рук телефон.

– Он вскоре взорвется, – сказал ему Фил. В его глазах было сочувствие.

– Кей сам скоро взорвется, – встрял Рэн. – От любви. Это дико. Так переживать из-за какой-то…

Поймав тяжелый взгляд Кея, он замолчал.

– Ну не стоят тян стольких нервов, чувак! – сказал Рэн, стараясь быть веселым. – Успокойся, расслабься. Нам нужно сосредоточиться на песне. И давайте уже решим, как назовем альбом.

– Лучшее время для подобных решений, – прокомментировал Арин, разливающий по бокалам вино. Келла наблюдал за ним с недовольством – вино он предпочитал пить прямо из бутылки. Кею выбор друга тоже не особо нравился – он не прочь бы был выпить сейчас виски.

– Мы сегодня почти ничего не сделали, – огрызнулся Рэн, которому не по душе была вся эта возня вокруг девушки. – День насмарку. Давайте хоть что-то решим, парни.

– Еще есть ночь, – отозвался Арин задумчиво.

– Ночью надо спать, – отрезал Рэн.

– С кем-нибудь, – добавил Келла.

Они принялись спорить, не забывая подкалывать друг друга. И из-за шума Фил даже не сразу услышал, как звонит его телефон. Он отправился в гостиную, а когда вернулся, на его лице было написано огромное удивление.

– Это Катенька, – протянул он телефон Кею.

Тот тотчас выхватил его из рук Фила.

– Катя? – громко сказал он и, услышав ее голос, ставший родным, выдохнул.

– Антош, любимый, – виновато сказала девушка. – Прости, что не отвечала тебе. Пожалуйста.

Кей прикрыл глаза. С его плеч вдруг упал большой камень.

– Сейчас Кей тебя и порешит, – ехидно сказал Филу жующий Рэн, – за то, что его девушка звонит не ему, а тебе.

Келла захохотал, и парни ударили друг друга по поднятым ладоням.

– Ха-ха, так смешно, – мрачно отвечал им Фил. – Вас еще не украли на юмористическую передачу? Невероятные комики.

– Пошел ты, – лениво послал его Рэн и прислушался к разговору Кея – как и все другие музыканты.

Тот встал из-за стола и стремительным шагом покинул комнату.

– Малышка, ты где? – спросил он с беспокойством, отчего-то понимая, что совершенно больше не злится. И отчего-то его сердце тонет в неразбавленном концентрате нежности. – Что случилось?

– Антон, я дома, все в порядке, – несмело сказала Катя. – У меня сломался телефон, и я весь день была недоступна. Прости меня, пожалуйста, – повторила она. – Не злись.

– Не злюсь. – Он чуть помедлил. – Зачем ты прислала кольца? Что хотела этим сказать?

Ее ответ его огорошил.

– Это не я! Понимаешь, Антон, это не я! – закричала она. – Наши кольца у меня дома! Это какие-то другие кольца! Я не знаю, кто и что прислал тебе. Не знаю… Не знаю… Я не хотела, чтобы так вышло. Я даже не думала. Я просто пришла домой, и мне сказали…. – Она выдохнула. – Что ты меня ищешь и думаешь, что я тебя бросила. Но это не так. Антон. Антон, прошу, не молчи. Пожалуйста.

Она, кажется, заплакала.

Нежность стала болезненной. Антон поймал себя на мысли, что слушает голос Кати, как любимую музыку – жадно ловя каждый звук. Если бы она была рядом, он бы посадил ее к себе на колени и слушал дыхание, играя с ним, как с настройками музыки – делая то громче, то тише прикосновениями и поцелуями.

От мыслей, что бы он сейчас сделал с ней, в висках застучала кровь.

– Антон, – тихо позвала его Катя. – Прости.

– Я люблю тебя, – вдруг сказал он то, что давно уже перестало быть тайной.

А потом долго ее успокаивал – не она его, а он ее. Говорил, что все хорошо, что не злится и лишь просто беспокоился, не понимая, что случилось, и что верит ей, и не нужно присылать фото настоящих колец (но она все равно не послушала его), и что не обижен, и ей не надо просить прощения.

И повторял, что любит.

* * *

Нелли с ногами сидела на своем диване, держа на коленях ноутбук. Их общая с Катей спальня погрузилась во мрак – сестра уже спала, отвернувшись к стене и с головой накрывшись одеялом. А сама Нелли смотрела новую серию аниме, к которой только-только появились субтитры, вставив в уши наушники. Одновременно она переписывалась с друзьями в социальной сети. Настроение у девочки было хорошим.

Когда зазвучали первые ноты эндинга, ей написал Синий Зверь – друг по переписке, с которым они случайно познакомились осенью в одной ролевке и до сих пор общались.

«Привет! Как дела, малышка?» – спросил он, не забыв прислать забавный стикер.

«Yo!Все хорошо, Зверь! – тут же отвечала Нелли. – Ты куда-то пропал:(Что-то случилось?»

«Много работы, Нэл, прости! Но я скучал без тебя. Рад, что у тебя все хорошо».

«Я думала, что ты нашел девушку и забыл о нас)))», – написала Нелли в шутку.

«Где мне ее найти? Ты же знаешь мою историю не-любви:)»

Он действительно уже как-то рассказывал о своих невзаимных чувствах. Та, которая ему нравилась, выбрала другого парня. Нелли это ужасно возмутило. Друг по переписке казался ей классным. Да и выглядел здорово.

«Вы больше не общались?»

«Нет, она слышать меня не хочет. Видимо, любви не бывает, Нэл».

«Я не понимаю эту идиотку!!! Вот честно, Зверь, если бы я была на месте той девушки, я бы выбрала тебя!» – напечатала Нелли искренне.

«Ты слишком кавайна:)»

«Я вся в папочку: З Кстати, ты должен мне пост!» – напомнила ему о долге в ролевой игре Нелли.

«Сегодня вечером будет:)»

Они переписывались пару часов.

Нелли совершенно забыла, что однажды доказывала Синему Зверю, что настоящая любовь бывает, и что рассказывала ему об отношениях старшей сестры и Антона, приводя их в пример, и что даже присылала фото колец, которые Антон оставил Кате в надежде, что она простит его.

Ей просто нравилось общаться с человеком под ником Синий Зверь. И она совершенно не подозревала, кто же скрывается за ним.

* * *

После того, как общественности стало известно, что я – девушка Кея из «На краю», прошло совсем немного времени, хотя казалось, будто пролетело несколько месяцев – столько всего случилось. Иногда мне казалось, что общение с Антоном – это горки, и ты то неожиданно поднимаешься вверх, то летишь вниз, то вдруг делаешь крутой кульбит. Однако, несмотря на то, что с нами происходило, я все больше и больше понимала, насколько же сильна моя любовь. И его – тоже.

В тот поздний вечер, когда я дозвонилась до Антона через Фила, меня трясло от волнения и страха. Дрожь пробегала по губам, молнией разносилась по коже и оседала на кончиках пальцах, когда я разговаривала с Антоном по телефону, пытаясь объяснить, что это не я посылала кольца и что у меня просто сломался телефон. Антон не кричал, не ругался и не обижался. Он успокоил меня, хотя я была уверена, сам был под властью эмоций, но сумел взять себя в руки. Мы разговаривали долго – почти всю ночь, и я уснула со старым Нелькиным телефоном в руке, во сне слыша голос Антона. Он снился мне – только совсем еще юным. Стоял и смотрел на меня около Красной елки. И улыбался. А я улыбалась в ответ. Мне тоже было немного лет, но я почему-то знала, что Антон – мой будущий парень.

А потом появилась Алина и попыталась увести Антона. Она била ему в спину ножом с рукояткой в виде бабочки, а я пыталась остановить ее, и она ранила и меня – в ладонь, пронзая ее насквозь и выпуская кровавых бабочек, разлетевшихся по всему залу.

От боли я проснулась – оказывается, у меня ужасно затекла рука.

Кто послал кольца – почти точную копию тех, что хранила я, мы до сих пор не знали. Я почему-то была уверена в том, что за этим стоит Алина. Хотя я понятия не имела, как Лескова узнала о нашем уговоре. А Кей, как мне кажется, считал иначе, но отмалчивался. Сказал, что ему неприятна эта ситуация, и он бы хотел забыть о ней. Я его понимала.

Моя ревность к модели, которая играла роль его девушки, почти исчезла, хотя они до сих пор продолжали свой спектакль: изредка появлялись вместе в клубах или барах, и на фото Кей и эта девушка выглядели потрясающе. Поэтому вся его безумная армия фанаток ополчилась против нее. И это они еще не знали, что Ирэн проводит время с Филом, иначе бы вообще объявили на нее охоту.

Кезон пропал и больше не пытался выйти на связь. Алина, как говорила Нинка, «загасилась». Зато я еще раз встретилась с Аллой и Кириллом. Не скажу, что наши отношения вдруг стали хорошими – они были довольно напряженными, однако в них прослеживался позитив. Адольская, конечно, смотрела на меня высокомерно и напомнила о статусе, решив, что я забыла ее слова, однако в открытый конфликт мать Антона не вступала, что меня безмерно радовало. Возможно, через меня ей хотелось улучшить отношения с сыном. Кирилл же был настроен ко мне более благодушно. Хотя все же напомнил, как я летом ударила его по щеке, перепутав с близнецом в полутьме. Хорошо, что он сделал это не при своей матери, иначе бы она меня загрызла.

– Прости, что влезаю, – спросила я его, когда мы остались в гостиной вдвоем, – но что у вас с Диной? Мы немного общаемся с ней, и она очень подавлена расставанием.

– Расставанием? – совсем как Антон поднял бровь Кирилл. – Расставание – это когда встречались. Я всего лишь отменил сделку. Если ты общаешься с ней, попроси ее больше не приезжать и не звонить. Я все равно не отвечу. А еще лучше – попроси забыть.

– Она в тебя влюблена, – осторожно сказала я.

– Глупости. Девчонка напридумывала себе ерунды. Она влюблена в свои мечты и фантазии.

Этот разговор Кирилла раздражал.

– А зачем тогда ты поцеловал ее? – спросила я, нахмурившись. После того поцелуя Дина, как мне показалась, еще больше утвердилась в своем намерении любой ценой заполучить Кирилла.

– Порыв, – пожал он плечами. – Стало ее жалко. Слушай, Катя, какая тебе разница? Вы разве подруги? Она прилипла к тебе и ноет. Не подпитывай ее иллюзии.

Разговаривать о Дине Кирилл больше не хотел, а она просила меня поговорить с ним о ней. Иногда Дина своей любовью напоминала мне Алину. Все-таки братья Тропинины умели кружить голову девушкам – до полного беспамятства.

Кирилл был так любезен, что довез меня до дома, а когда мы стояли в вечерней пробке, разговаривая ни о чем, ему позвонила Алина – я краем глаза заметила, как высветилось на экране его телефона ее имя.

Кирилл долго колебался, но все-таки взял трубку, не поняв, что я заметила, кто звонит.

– Да, – сказал он нервно, покосившись на меня, но я сделала вид, что рассматриваю маникюр на ногтях. – Привет. Нет. Смогу. Знаю. Хорошо.

И после еще пары коротких фраз Кирилл сбросил вызов. И вздохнул.

– Моя знакомая, – пояснил он зачем-то. – Хочет встретиться.

Когда я оказалась дома, то написала Дине правду – о том, что Кирилл пока что не хочет общаться с ней и что ему звонила Алина, с которой он поехал на встречу сразу после того, как подвез домой меня. Дина восприняла эту новость на удивление спокойно, однако я точно знала, что она ненавидит Лескову куда сильнее, чем я в свое время.

На следующий день в университете, перед началом занятий, ко мне подскочила Нинка, у которой как-то очень знакомо горели глаза и сообщила мне:

– Ничего не планируй на майские праздники.

– В смысле? – не поняла я подругу.

– Мы кое-куда съездим, – сообщила мне она заговорщицки, схватила меня под руку и поволокла в аудиторию.

– И куда? – поинтересовалась я, лихорадочно пытаясь вспомнить, сделала ли я сегодня домашку или забыла.

– На фест, – довольным голосом сказала подруга.

– На какой? – не сразу врубилась я. Она закатила глаза:

– На тот самый, Радова!

В душе у меня закралось нехорошее подозрение. На тот фест? На тот фест, на котором будут выступать «На краю»? Да она с ума сошла!

– Нет, Журавль, – сказала я. – Это очень далеко. Это долго. Это дорого.

– Меня вчера ночью как стукнуло! – глаза Журавль горели демоническим огнем. Она словно не слышала меня. – Мы можем сделать огромный сюрпрайз! Мы должны его сделать! Заодно проверим, верны ли нам мальчики.

– Нет, – помотала я головой. – Лети одна, если так хочется, Нин.

– Неужели ты не скучаешь по Антошику? Не хочешь его увидеть? Покрыть поцелуйчиками его гнусную рожу? Полетели, пожалуйста, Катечка, ты же моя лучшая подруга! – соединила перед собой ладони Нина с таким видом, будто бы собралась читать молитву. – Я сама все сделаю: забронирую билеты, отель… Ну давай сделаем им сюрприз! Катя-Катечка-Катюшечка!

Нина уговаривала меня несколько часов, зная, на что давить, и мне пришлось согласиться.

– Ты ведь понимаешь, что парням будет не до нас? – спросила я ее.

Фестиваль, на котором должны были выступать «На краю», проходил в США ежегодно и считался одним из самых больших и престижных в мире. Попасть на него такой группе, как НК – группе, которая только начинала покорение международных вершин, и делала это, кстати говоря, весьма успешно, невероятно повезло. Участие в подобном рок-фесте, на котором выступали знаменитые западные группы, если не гарантировало безусловного успеха, то, как минимум, сулило неплохую рекламу и некоторую известность среди поклонников тяжелой музыки в Штатах – насколько большой могла быть эта известность, зависело уже от самих музыкантов и их выступления. Поэтому «На краю» и их команда подошли к этому вопросу весьма серьезно, решив взять зрителей не только музыкой, но и спецэффектами.

Я была уверена, что ни Кей, ни Келла не будут рады, если мы прилетим и начнем мешаться у них под ногами, требуя внимания и времени.

– Мы приедем на фест в качестве зрителей, – решительно проговорила Нинка, которая все это тоже отлично понимала, однако, по всей видимости, безумно хотела увидеть Келлу – хоть она и утверждала обратное, я была уверена в этом. – И встретимся с мальчиками после феста. Ты отдашь себя в потные лапы Клея, а я поиздеваюсь над Рылом.

– Вот это любовь, – делано восхищенно протянула я. – Как ты своего муженька-то любишь!

– При чем тут какая-то слюнявая любовь? – спросила Журавль злобно. – Я его терплю ради денег. И хочу удостовериться, что он мне там ни с кем не изменяет. Иначе… – Она с видом триумфатора достала из сумочки маникюрные ножницы и хищно пощелкала ими в воздухе.

Было решено – на майские праздники мы летим в США на рок-фестиваль, чтобы увидеть выступление «На краю» своими глазами. И этим же вечером Нина купила билеты и забронировала отель.

Мы хранили все это в тайне. Однако кое-кто все-таки узнал об этом.

И Синий зверь решил оставить последнее слово за собой.

* * *

О том, что Катя и Нина летят на фестиваль, Кезон совершенно случайно узнал от Нелли этим же вечером. Даже усилий к этому не прилагал – малышка жаловалась, что старшая сестра и ее подруга летят на такой крутой фест, а ее с собой не берут. Кезону не составила труда понять, с какой целью девушки едут на фестиваль. Хотят увидеть своих парней. Узнать о том, когда Катя и Нина прилетают и где будут жить оказалось легко – Нелли выложила все, что знала, ни о чем не подозревая.

«Спасибо, Нэл:)», – напечатал ей в конце переписки Кезон. И в своей благодарности он был искренне.

«За что?» – удивилась та.

«За то, что ты – чудо», – улыбнулся сам себе он.

«Если у меня будет парень, он будет похож на тебя!» – ответила Нелли. И Кезон не мог не улыбнуться. Жаль, он не мог написать: «Если у меня будет девушка, она будет похожа на твою сестру» или «Моей девушкой станет твоя сестра». А поэтому просто отделался смайликами.

И долго сидел на полу перед панорамными окнами, из которых открывался вид на ночной город.

То, что Катенька со своей подружкой прилетают в Нью-Йорк, его изрядно позабавило. Их приезд был ему весьма на руку – идеально вписывался в продуманный ранее план.

Кезон не преследовал никаких злых мыслей и не хотел никому навредить – просто желал справедливости. И любви, конечно же. Чем он хуже Кея? Ничем.

А может, лучше?

Он – знаменитый музыкант. У него есть поклонники, деньги и влияние. Он даже смог пропихнуть «На краю» на этот самый фестиваль, потому как имел немалое влияние на оргов. К тому же RL были приглашены туда в качестве одних из хедлайнеров. Всего лишь пара звонков, и «На краю» оказались в списке выступающих групп.

Кирилл, определено, лучше.

Ему никто не давал шансов, а он им дал. Дал шанс, который бывает раз в жизни. И парни из НК отлично это понимали, а потому решили воспользоваться им, несмотря на то, что узнали правду о своем продюсере.

А еще Кирилл дал шанс самому себе – ибо на фестиваль Кея и его команду он пригласил не зря. Еще на свадьбе Нины он придумал план – отличный план, в результате осуществления которого Кей и Катя не будут вместе. Об этом плане Кирилл рассказывал своей нечаянной союзнице – не посвящая в детали, но успокаивая ее, что скоро Катя и Кея расстанутся.

«Подожди немного, – послал он Хизер сообщения все с того же аккаунта Синего Зверя. – Скоро я все сделаю. Надеюсь, твоя душа тогда успокоится».

Писал он не в качестве поддержки, а чтобы предостеречь Хизер от каких-либо преждевременных действий.

Ответа от нее он не получил – Хизер была не в сети. Зато прислала сообщение Веста. Они переписывались изредка, но каким-то образом Кезон сумел заполучить ее симпатию.

«Здорово, зверье! – писала Веста. – Скучал? Если нет, то зря. Что я хотела сообщить. Девчуля, на которую я работаю, истерит. Босс хочет пускать в ход тяжелую артиллерию».

«Привет, красотка. Скучал, конечно же. Расскажи подробней?» – попросила Кезон.

«Подробностей не знаю. Узнаю – сообщу. Но правильно говорит босс: «Проще всего работать со страстями. За любовь и ненависть пипл отдает огромные бабки».

«Тебе нравится твоя работа?» – поинтересовался вдруг Кезон. Профессия у Весты была очень специфической. Да и вообще, как он понял, место, в котором она «трудилась», было крайне странным. Но доходным.

«Мне нравятся деньги, чувак. У меня плохо с обонянием, и я не чувствую, чем они пахнут», – ответила Веста.

Сидя на полу, в темноте, напротив сияющего огнями города, он вдруг понял: Кей был его отражением. Его личным зеркалом, в которой Кезон все это время смотрелся.

А отражения нужны, чтобы любоваться или раздражать. Эти два чувства разрывали Кирилла, и он долго не знал, что делать.

И, в конце концов, он просто решил разбить зеркало.

Кея.

Пусть станет осколками.

* * *

Для того чтобы привести свой план в действие, Кезон для начала должен был встретился с Тропининым, который вместе со своей командой прилетел в США за неделю до начала фестиваля.

Кезон ждал этой встречи с нетерпением, предвкушая, как она пройдет. Это поднимало ему настроение и волновало одновременно. Он сам над собою шутил, что похож на мальчишку, собирающегося на первое свидание.

Они встретились в Нью-Йорке за четыре дня до фестиваля, в отеле, в котором жили «На краю» – Кезон специально снял этот номер для разговора. Не поскупился – номер был огромным и роскошным, с дизайном в стиле Викторианской эпохи, в просторной ванной комнатой, в центре которой стояла круглая мраморная ванная, в которой Кезон долго отмокал – лежал в теплой воде, с наушниками в ушах, а рядом стояла початая бутылка вина и фрукты. Слишком устал от бурной общественной жизни и наслаждался одиночеством. В какой-то момент он зачем-то позвонил Кате – ей был неизвестен этот номер, и она взяла трубку.

– Да. Я слушаю. Говорите! – раздавался ее голос, и Кезон улыбался. Но отвечать Кате не стал – не поймет. Еще не время.

Поздним вечером он позвонил и Тропинину, который явно не ожидал ничего подобного, и пригласил к себе.

– Что ты хочешь? – спросил по телефону Кей, почувствовав неладное.

– Поболтать о том, о сем, – весело отвечал Кирилл.

– Говори, – Кей даже не повысил голос, но в нем появились требовательные нотки.

– Приди – и узнаешь, – отвечал ему Кирилл радостно.

– А если не приду? Не узнаю? – спросил иронично Кей.

– Если не придешь, случиться проблемка, – вздохнул Кирилл. – Тебе нужно подняться всего лишь на четыре этажа. Это не сложно, правда. Порадуй своего продюсера. Ну, пожалуйста, а то я буду плакать, – крайне издевательски добавил темноволосый музыкант. Когда он говорил таким тоном, Гектор всегда очень злился.

– Когда? – только и спросил Кей.

– Можешь прямо сейчас. Прихвати с собой тортик, попьем чайку. Поболтаем. Мы же друзья, – беззаботно рассмеялся Кезон.

– Помилуй, бог юмора.

– Так и быть. Не неси тортик, – разрешил Кезон.

Кей бросил трубку, а Кезон радостно улыбнулся собственному отражению. План невероятно его забавлял. И он предвкушал реакцию Кея. Хотел увидеть его глаза, когда Кей услышит, как разбивается зеркало, в котором он живет.

Кей пришел, как и обещал. Встал, застыв в дверном проеме напротив Кезона, величественно сидящего в кресле в темно-синем халате и с еще влажными волосами. Со своего места Кезон так и не встал – смотрел на светловолосого снизу вверх. Взгляд его темных глаз был преисполнен лукавства.

– Что ты хочешь? – прямо спросил Антон.

– Хочу немного, – пожал плечами Кезон, постукивая пальцами по подлокотнику. – Я написал песню – и музыку, и текст. Послушай и скажи, что думаешь?

– Я думаю, тебе нужно съесть лимон, – посоветовал ему Кей.

– В смысле? – не понял Кезон.

– Рожа слишком довольная, – хмуро пояснил Кей.

Кезон весело рассмеялся.

– То есть слушать не будешь? – спросил он. Кей коротко покачал головой. Не за тем он пришел.

– Говори, что хотел, – велел ему светловолосый музыкант. Сейчас в его глазах было высокомерие и раздражение. Но какими эти глаза станут через мгновение?

– Ты не мог бы подать мне полотенце? – попросил Кезон. Полотенце лежало на тонконогом изящном диванчке радом с Антоном. Тот молча кинул полотенце в лицо Кезону.

– Говори или ухожу, – предупредил его Кей.

– Мне кажется, ты недостоин, – произнес Кезон задумчиво, вытирая влажные волосы и перекидывая полотенце через плечо.

– Чего? – голос Антона был тих и угрожающ. Как и взгляд исподлобья. Интересно, о чем он сейчас подумал? О музыке, о своей популярности, о грядущей славе?

– Не чего, а кого, – поднял указательный палец кверху Кезон. – Ее.

Они оба прекрасно понимали, кого он имеет в виду.

Катю.

И Кею это очень и очень не нравилось. Он с трудом держал себя в руках, хотя виски ломило от ярости. А Кезон улыбался.

– Понимаешь, к чему я клоню? – спросил весело он, наблюдая за Кеем.

Тропинин медленно обошел кресло и, встав позади, положил руки на его изогнутую спинку. Улыбка Кезона, стала почти незаметной, но не исчезла. Оборачиваться на Кея смысла не было. Кресло стояло напротив зеркала, и теперь они могли видеть друг друга в нем.

– Понимаю, – медленно сказал Антон. – Хочешь сказать, что ее достоин ты. Верно?

– Смышленый, – хмыкнул Кезон. – Но еще я хочу знать, что нет ничего грандиознее и сильнее любви! – эти слова были произнесены насмешливо. – Докажи мне свою любовь к Кате. Чтобы я поверил: ты – достоин.

– Больше ничего не хочешь? – лениво спросил Тропинин. Он аккуратно взял полотенце с Кезона и накинул ему на голову.

– А где твои манеры, Антоша? Как-никак, я твой продюсер. Имей хоть каплю уважения, – издевательски произнес Кезон.

Тропинин молча смотрел на его отражение в огромном зеркале. Его глаза потемнели. Плечи окаменели. Запястья обвили змеями черные ленты бешенства, и он не осознавал, как сжал руки в кулаки.

– Ты ведь сможешь доказать, – спокойно сказал Кезон. Он резко встал, сбросив полотенце на пол: теперь парни стояли друг напротив друга легкомысленно близко.

Один напротив другого. Без масок. Первый – спокойный, как лодка, стоящая на тихой стоячей воде в озере.

Второй – с алым водоворотом в сердце, из глубин которого раздавался оглушительный гул.

– Даю тебе право выбора. Потому что уважаю. Любовь или музыка. Что для тебя сильнейший наркотик? – прошептал Кезон тоном искусителя, с восторгом глядя в темно-серые глаза, которые будто дымом заволокло, и изредка сквозь этот густой дым пробивались горящие искры костра, распаленного в душе лишь несколькими простыми фразами.

Кей все еще держался. При каждом вдохе бешенство, смешиваясь с ненавистью и отчаянием, багряным фонтаном хлестало в его душе. Концентрация гнева в крови зашкаливала. И Кезон все это отлично осознавал. Также он осознавал и то, что ходит по острию лезвия, играя со своим отражением. Кукольник никогда еще не становился марионеткой. Однако пришла пора.

Кезон был уверен в том, что знает ответ Кея.

Они ведь похожи.

Похожи так, что это пугает.

Кей выберет то же, что и выбрал бы Кезон.

– Это нелегкий выбор. Я знаю. Или ты участвуешь в фестивале и получаешь ряд нехилых плюшек к своей карьере великого певца, – вновь проскользнула насмешливость в тоне темноволосого музыканта, – или ты получаешь свою прекрасную любовь. Как тебе мой план проверки чувств? Идеально. Правда?

– Ты молчишь, потому что не понимаешь? Я объясню еще раз, – произнес Кезон, глядя в глаза своему собеседнику без страха. – Если хочешь остаться с Катей, лишишься самой большой возможности показать себя и свою группу. Я не допущу тебя к фесту. Ты ведь знаешь, кто я и что могу сделать. А если хочешь выступить, дать шанс «На краю» выйти на мировую арену, получить рекламу и прочие бонусы от меня, продюсера, то оставляешь Катю в покое. Это мой ультиматум, приятель. Что ты выберешь? Музыку или любовь?

Кезону хотелось смеяться, глядя в безжизненное лицо Кея, но он сдерживался. А тот все так же стоял молча, стиснул зубы и сжав кулаки, и серые глаза его гневно сверкали. Море внутри них бушевало, переворачивая корабли.

– И не переживай насчет того: правильно ты поступишь или нет, – проговорил Кирилл тоном хорошего друга. – Тот выбор, который ты сделаешь, и будет правильным.

Договорить он не успел – Кей вдруг с размаху ударил его в лицо, и от неожиданности Кезон не устоял на ногах и отлетел к стене.

– Хороший удар, – улыбнулся он, сидя на полу. – Продолжишь? Мне еще не очень больно и совсем не обидно – ты не достиг цели, приятель.

Кей, однако, на эту провокацию не поддался и, кое-как справившись со штормом в сердце, широким шагом покинул гостиничный номер, громко, с яростью хлопнув дверью.

– Если что – звони! – звонко крикнул вслед ему Кезон, зная, что отражение точно это сделает. Ему придется это сделать.

Кезон не без труда поднялся на ноги. Несмотря на разбитую в кровь губу, у него было весьма веселое настроение.

Он прошел в ванную комнату и, включив тугую струю прохладной воды, смыл кровь, а после поднял взгляд в овальное большое зеркало, висевшее над раковиной – в номере зеркала были всюду! Кезон внимательно смотрел на себя: кончики темных волос прилипли к влажному лицу, карие глаза задорно блестят, хоть под ними и залегли круги, а губы изогнуты в тонкой улыбке. Веселье в его душе сейчас было недоброе, темное – не веселье даже, а его тень, медленно поднимающаяся из глубины сознания.

Насколько они не были похожи с Кеем внешне, настолько были одинаковы внутри – так, по крайней мере, считал сам Кирилл.

Да, Кей – его лучшее отражение. И тоже в свое время играл с людьми – взять хотя бы Катю: он занятно позабавился с ней прошлым летом, а потом умудрился еще и влюбиться. Но теперь пришел и его черед выбирать, и выбор, который подготовил ему Кирилл, был мучительным: дело всей жизни или любовь всей жизни?

Не то чтобы Кирилл мстил, но ему интересно было играть роль человека, в некотором роде несущего возмездие.

После встречи с Катей ему слишком сильно захотелось разбить зеркало, чтобы избавиться от старого отражения и обрести новое.

Наверное, Дэн[5], лучший друг, сказал бы ему, что он – псих. И не имеет права так поступать – но Смерч всегда старался жить по совести, по своему внутреннему странному кодексу. А Кезон жил порывами. Желаниями. Чувствами.

В последнее время жил мыслями о Кате.

Вспомнив Дениса, Кирилл вдруг подумал, что неплохо бы было сейчас поговорить с ним. Нет, не рассказывать обо всем этом дерьме, не объясняться, не пытаться найти себе оправдание после осуждающих слов друга, а просто спросить, как у него дела и что классного происходит, посмеяться вместе, поведать о будущем выступлении на фесте. Просто поговорить. С одним из немногих близких людей.

Приложив лед к разбитой губе, он набрал Дэна, и тот быстро ответил, несмотря на разницу во времени. В Нью-Йорке был поздний вечер, а в родном городе – уже утро.

– Здорово, дружище, – бодро приветствовал его Смерч. В отличие от Кезона он был жаворонком и вставал рано. Да и вообще спал слишком мало, но утверждал, что ему хватает.

– Здорово, Смерчуга! Как дела? – бодро спросил его Кезон – с Кеем он разговаривал совершено иным голосом и тоном.

– Великолепно, – отозвался Смерчинский. – А у тебя, видимо, нет. Что случилось, Кир? – спросил он прямо. Всегда знал, если что-то происходило.

– Почему ты думаешь, что у меня что-то случилось? – возмутился темноволосый музыкант. – Я звоню пожелать доброго утра своему замечательному другу! Господину Идеалу. Ты еще не решил податься в шоу-бизнес? С твоей мордой можно срубить немало бабла. Окти поделиться опытом, – рассмеялся Кезон.

– Не решил и не подамся, – отвечал Смерчинский, который, и правда, выглядел как модель или актер. И повторил:

– Что произошло?

– Да с чего ты взял, что что-то произошло?!

– Это закономерность, – невозмутимо отвечал Дэн. – Я заметил, что в это время ты звонишь, когда тебя перекрывает. Говори, что случилось.

– Я съел хот-дог и меня тошнит, – грустно сказал Кезон, вставая и идя к бару.

– И зачем ты его ел? – с усмешкой спросил Смерч.

– Потому что был голоден, – вздохнул Кезон еще тяжелее, хоть ему было весело.

– Если ты был голоден, то почему не взял нормальной еды?

– Рядом один тип ел хот-дог, и мне захотелось.

– И ты решил отобрать у него? – весело спросил Дэн.

– Вот ты скотина, Смерчинский. Психологом не подрабатываешь? – рассмеялся Кезон. Слишком проницательно. Слишком в точку.

– Я простой студент, – отозвался друг.

– Слушай, Смерч, ты ведь любил. Верно? – спросил вдруг Кезон.

– Верно, – подтвердил Дэн вроде бы обычным голосом, но из него вдруг пропало все веселье.

– Глупый вопрос. Но как ты это понял?

– Не знаю, что отвечать, – признался Смерч задумчиво. – В какой-то момент ты просто осознаешь – это любовь. Нет четких критериев. Грани у каждого смазаны. Ты влюбился? – спросил он.

Кезон проигнорировал его вопрос. Вновь вспомнил Катю – то, как она целовала Кея.

– А если бы твоя любовь была с другим? Боролся бы?

– Боролся. Почему ты спрашиваешь об этом? – удивился Смерчинский.

– Хочу понять себя, приятель. Встретил одну девушку. Она – с другим. А тот другой, такой же, как я. Странно звучит, да? Я скоро покроюсь ванильною глазурью и буду таять на солнце, – усмехнулся Кезон.

– Я бы посмотрел на это, – отвечал Смерч. – Хочешь увести ее?

– Да. Было бы неплохо.

– Кажется, я знаю тест на чувства, – сказал Дэн внезапно. – Защитить любовь ты хочешь сильнее, чем бороться за нее.

Кезон принял его слова к сведению и перевел разговор. Общение с Дэном почему-то приводило его в душевное равновесие. Хоть тот был младше и менее опытнее, однако мог сказать здравые мысли, и Кезон прислушивался к нему.

Этой ночью он не спал. Слушал музыку, жевал что-то, переписывался по Интернету.

Хизер появилась в сети. Написала целую простыню.

«Здравствуй. Я очень жду, когда это произойдет. Катя недостойна такой любви. Надеюсь, ты не обижаешься на меня за эти слова – знаю, она тебе дорога. Однако из-за нее одной несчастливы все мы: я, ты, Алина, Кирилл. Так или иначе в это втянуты мои родители и мать Кирилла. И даже мой брат! Мой старший брат, который просто хотел защитить меня. После его выходки, когда Рик устроил драку, отец наказал его, отобрал наличные, машину, заблокировал карты.

Справедливо ли это? Что из-за одного человека и его эгоистических желаний столько проблем?

Я все больше склоняюсь к ответу, что нет.

Ты спрашивал меня, почему вся моя злость направлена не на Алину, а на Катю? Ведь Кирилла увела именно Алина.

Я отвечу. Во-первых, Алина так же несчастна, как и я. Я отлично ее понимаю. Я знаю, что она живет мыслями об Антоне, как я – мыслями о Кирилле. И если бы у них был третий брат, я бы забрала его себе, чтобы он заменял мне любимого человека. Быть с близнецом того, кто дорог – отличный выход для отчаявшихся.

Не смейся.

Я отчаялась.

И я не могу винить такого же отчаявшегося человека.

Во-вторых, до того, пока Катя не появилась во всей этой истории, у всех были шансы. У Алины – на Антона, у меня – на Кирилла, у тебя – на нее.

Но стило Кате появиться… все разрушилось.

Я думаю, если бы не все это, мы бы смогли подружиться. Она хорошая. Но она слишком счастливая. А я ненавижу счастливых людей.

Как страшные ненавидят красивых, как бездарные – талантов, как рабы – сводных. Глупо? Возможно. Но я просто говорю то, что вижу.

Катя слишком счастлива. И частичку ее счастья я почувствовала, когда поцеловала Кирилла – в тот день, когда мы решили поиграть с их кольцами, и ты просил меня отвлечь Катю и увести, а затем сломать телефон, чтобы никто не смог выйти с ней на связь. Тогда я поняла – почему она может наслаждаться этим счастьем, а я – нет?! Это несправедливо!

А в-третьих… Знаешь, мой таинственный Синий Зверь, иногда мне становится стыдно, что я так поступаю, но я понимаю, что у меня нет другого выхода. Кирилл будет моим только в том случае, если Алина сама оставит его. А она оставит его только в том случае, если вновь будет встречаться с его братом. Поэтому я так хочу, чтобы они расстались. Эта схема идеальна, и только Катя является в ней лишней. Она – самое слабое звено. Но я до сих пор не могу его выбить даже с твоей помощью, Зверь. Почему так?»

– Потому что ты дура. А я не священник, чтобы мне исповедаться, овца, – отчего-то разозлился Кезон., прочитав сообщение. Ему стало обидно за Катю. Самое слабое звено? Изволь, малышка. Самое слабое звено – братец Кея, твой возлюбленный.

«Печально, что все так. Просто надо не сдаваться и идти дальше искать счастье. Но на твоем месте я бы пытался устранить Алину», – ответил Кезон.

«Даже если отбросить тот факт, что Алина – крепкий орешек, Кирилл бы догадался, что в этом замешана я. Как ты не понимаешь, Зверь! А он бы не потерпел, если бы я причинила ей вред. Скажи лучше, что нам делать? Когда у твоей песни начнется припев?»

Хизер была на пределе.

«Через четыре дня, – написал ей Кирилл. – И ты ничего не делай, просто сиди в тени. Хорошо?»

«Хорошо… Но если не получится, у меня есть замечательный план».

«Какой?» – полюбопытствовал Кирилл, но Хизер уже была в офлайне.

Ему не нравились ее слова.

* * *

Антон все же позвонил Кезону – спустя восемнадцать часов после их разговора или двенадцать часов после того, как им сообщили, что участие «На краю» в фестивале теперь под большим вопросом. Сначала ему, правда, звонил Андрей. Менеджер НК был в недоумении и зол, но, как всегда, выдержан. Он просил племянника поговорить с организаторами насчет выступления «На краю», уверенный, что один из Лордов сможет повлиять на них. Коварин не знал, что за всем этим стоит Кезон, а когда понял, пришел в бешенство. Он не сдержался и повысил голос:

– Ты с ума сошел, Кирилл? Какого черта ты творишь? Сначала засунул нас в этот чертов фест, теперь говоришь, что выступать на нем мои ребятки не будут. Считаешь, что это весело?

– Остынь, – отозвался задумчиво Кезон, который в этот момент проезжал мимо толпы фанатов в микроавтобусе в концертный зал, где должно было состояться одно из локальных выступлений «Красных Лордов».

– Остынь? – повторил зло Андрей. – Теперь ты мне говоришь «остынь»? Я вбухал в этих парней все силы и средства…

– Мои средства, – скромно вставил Кезон, не обращая внимания на поклонников, которые не давали микроавтобусу проехать. Они громко скандировали: «Red lords! Red lords», и Андрея было плохо слышно.

– …я все в них вложил, что у меня было! Они пахали – на тебя, между прочим! – продолжал Коварин. – Ты сказал нам: «Собирайтесь, вас ждут». И я их привез – с аппаратурой и вместе со всей командой. И на середине подготовки к выступлению ты зажигаешь красный! Ты сам понимаешь, что делаешь, Кирилл?

А тот почти не слушал эту тираду.

– Если эти черти начнут раскачивать автобус, я выкину им волосатого, – громко сказал Марс, недовольно поглядывая на Визарда, сидящего рядом с самым задумчивым видом. Он размышлял о чем-то, касаясь пальцами анха – египетского креста – в ухе.

– Почему? – флегматично поинтересовался Октавий, не выпускающий из рук планшет с какой-то игрой.

Казалось, никого из них кричащие фанаты за окном не волнуют. Музыканты привыкли к вниманию – обычное дело.

– Потому что он орал: «Не надо ехать этой дорогой, не надо ехать этой дорогой!», – передразнил Визарда Марс и добавил крепкое непечатное выражение.

– Не орал. Предупреждал, – пожал плечами тот.

– Чувствовал? – усмехнулся Октавий, машинально поправляя маску на лице, и удостоился кивка.

– Вы бы не попали в эту задницу, если бы выехали раньше на саундчек, как Гектор и Феликс, – подал голос помощник менеджера. Он был новеньким и один с беспокойством поглядывал на толпу фанатов.

– Ты меня вообще слышишь, Кирилл? – вновь повысил голос в телефоне Андрей.

– Более чем, – отвечал тот. И зевнул.

– Столько времени и сил было потрачено на этих парней, а теперь ты перечеркиваешь им будущее? Зачем? – прямо спросил Коварин.

– Потому что так надо, – ничего не собирался объяснять ему Кезон. – Я, как продюсер, может быть, считаю, что они недостаточно готовы к такому мероприятию.

– Ты идиот, Кир, – заявил ему дядя, который, кажется, разозлился. – Не понимаю твоих бессмысленных поступков!

– Я поступаю так, как считаю нужным, – вдруг жестко ответил парень. – Не докучай мне.

Автобус все-таки не раскачали – он прорвался сквозь толпу, и уже скоро музыканты оказались в концертном зале.

Разговор с Антоном, который проходил после концерта, был куда более веселым и состоялся в жаркий полдень, когда солнце палило так, что казалось, будто бы сейчас – разгар июля. Кир знал, что отражению нелегко дался этот шаг, и он был рад, что Антон решился-таки на разговор. Наверняка ведь и он, и его команда с ума сходит из-за угрозы отмены выступления на фесте, которое, между прочим, уже анонсировалось. Что подумают теперь многочисленные фанаты? НК недостойны того, чтобы стоять на одной сцене с «Лордами» и остальными легендами мировой рок-сцены? Престиж группы сильно пострадает. Но еще сильнее пострадает сама группа, если вдруг Антон выберет не дело своей жизни, а любовь.

– Да-да, Кезоша на проводе, – проворковал Кирилл, который только находился на автепати – ночную вечеринку устроили специально для «Красных Лордов» организаторы концерта.

– Зачем? – безэмоциональным глухим голосом задал единственный вопрос Кей. Ни жалости, ни ярости – в нем ничего не было.

– Вообще-то вопросы должен задавать я, – заметил Кирилл, вставая с диванчика и оставляя девушку, которую обнимал. Он покинул гремящее музыкой помещение и вышел на балкончик. – Итак, что ты выбираешь? Любовь? Музыку? Или есть другие предложения? Я открыт для новых идей! Нет, чувак, шучу. Только музыка или только любовь. А мне, как твоему продюсеру, интересно, насколько твое сердце открыто музыке? – явно издевался он, сам не понимая, зачем делает это, но не в силах был остановиться. – Я не могу просто так вкладывать в тебя большие деньги, если тебе класть на все. Понимаешь, мою мысль?

Кей молчал, и Кезон слышал в телефоне его дыхание.

– Отвечай. Мне нужно услышать твой ответ сегодня, потому что если ты все-таки выберешь музыку, я должен буду договориться о том, чтобы «На краю» вновь включили в программу феста. Пока есть время.

Но Тропинин молчал. И Кир понимал почему.

– Я понимаю, выбор сложный: любимая девушка или музыка. Но ты должен выбрать, приятель, и…

– Что тебе это даст? – спросил вдруг Кей, перебивая его.

– Что даст? – задумался Кирилл. – Я буду с тобой предельно откровенен. Во-первых, я бы хотел попробовать с ней встречаться. Не с музыкой, с Катей. Но она пока что отказывается от этого – из-за тебя. Мне обидно, Антоха, – ухмыльнулся он. – Чем я хуже тебя? Я ведь тоже рок-стар. Только моя звезда – из крупного созвездия. А во-вторых, я же сказал: мне, как продюсеру, важно знать, насколько ты предан делу. Так что не думай, что это карма.

И все было с точностью да наоборот. Они оба это знали.

Кей молчал.

– Ну? – поторопил его Кезон. К этому времени он находился уже в Нью-Йорке, и его ждали в студии.

– Условия. Скажи еще раз условия своей игры. – Голос Кея был все таким же безжизненным.

– Игры! Ну, ты и шутник, Антон. Это не игра, – весело откликнулся Кирилл, но все же повторил:

– Если ты хочешь и дальше продолжать карьеру музыканта: успешную, кстати, с фанатками, баблом, клипами, чартами, красными ковровыми дорожками и турне, третьего числа, в день феста, просто приезжай вместе со своими парнями. Если я увижу тебя – сразу пойму, что ты выбрал музыку. И без проблем: твой свет будет зеленым. Выступаешь на фестивале, рвешь сердца, получаешь респект, рекламу, раскрутку и новых поклонников. И очень широкий рынок. Ты сможешь вырваться вперед – вместе со своими парнями. Получить то, что другие зарабатывают десятками лет труда или не зарабатывают вовсе. Ты же знаешь – тут огромная конкуренция, миллион групп, среди которых куча талантов. Но звания рок-стар получают единицы. Либо вы должны быть гениями, как Гектор, либо вам должно невероятно повести. И да, я обязуюсь помочь вам с гастролями и следующей пластинкой. Ты ведь меня слышишь? Еще не помер от счастья? – спросил с показушным беспокойством Кезон.

– Слышу. А если я выберу Катю? – отрывисто спросил Кей.

– Если выберешь все-таки Катю – автоматом теряешь все вышеперечисленное. Тут дело не только в фесте. Ты можешь ставить крест на своей карьере. И карьере твоих парней, – заявил Кезон. – И да, тебе придется приехать к ней.

– К ней? – не понял Кей.

– Прости, что спойлерю, но Катя и ее подружка, на свадьбе которой я был, решили сделать вам сюрприз. Они приедут на выступление. Катя еще всего не знает, но я ее во все посвящу. Помнишь, как ты играл с ней, Антошка? – понизил голос Кезон, наслаждаясь прохладным ветерком, принесшим запах мяты и дым сигарет. – Помнишь, как делал ты? Назначил две встречи в одно время. А она должна была выбрать. Прийти к невзрачному ботанику без перспектив, но с добрым сердцем, или же к популярному красавчику-музыканту со скверным характером. Я все правильно говорю? – насмешливо уточнил Кезон, зная, что каждое его слово оставляет свою отметку в сердце Кея, врезается, как нож в дерево. – Я решил опробовать на тебе твою же идею, чувак. Третьего числа, в зависимости от того, что ты выбрал, тебе придется ехать или на фест, либо к ней.

– Я классно придумал? – с гордостью спросил Кезон.

– Ты больной? – уточнил Антон, и теперь в его голосе слышался металл. – Ее не впутывай.

– Не могу, прости, – без доли раскаяния в голосе отвечал Кезон. – Я вдохновлялся у тебя.

– А если я тебя обману? Расскажу ей все? Скажу, что поеду на фест, но мое сердце всегда с ней? – спросил насмешливо Тропинин, который держался молодцом. Как будто бы уже знал, какой выбор совершит.

– Я тебе сейчас все раскидаю, – дружеским тоном сообщил Кезон. Теперь ветер принес аромат полевых трав, хотя откуда им тут взяться? – У нас есть два варианта. Как ты уже догадался, я многое знаю о Кате и, возможно, узнаю и то, что ты растрепал наш с тобой общий секрет. В таком случае я, как человек, которому принадлежат все права на группу, просто распущу НК. Как ты понимаешь, ни у кого из парней, как бы я всех не обожал, будущего не будет. Ты знаешь, кто я и что могу. А что не могу я, может Гектор. Или мои друзья. Рок – это бизнес. И ты попадешь в черный список, Антоха. И Келла, и близнецы, и Арин. Мне придется сделать это, – с извиняющимися интонациями сказал Кезон. – Потому что таковы правила игры. А ты знаешь, что от них отступать нельзя. Ты ведь не отступал до последнего?

– Я никогда не отступаю, – произнес Кей. – Продолжай.

– Спасибо, что разрешил, маэстро, – шутливо отозвался Кезон. И вновь его голос стал серьезным. – И второй момент, очень тонкий. Катя – девушка. А девушки любят, когда в любой ситуации выбирают их, даже если они утверждают обратное. Ты скажешь ей: я выберу фест, но на самом деле я, конечно же, люблю тебя, детка. Это породит сомнение в тебе, крохотное, но сомнение. А там где сомнения, там и я. Я ее не оставлю. И докажу, что достойнее тебя.

– Возомнил себя Мефистофелем? – едва слышно спросил Антон. Кезон чувствовал, как в нем волнами ходит гнев. И беззвучно смеялся.

– Ангелом-хранителем, – усмехнулся Кезон. – Говори, что выбираешь. Я уже устал. Без чего не можешь жить?

По небу пролетела падающая звезда, и темноволосый музыкант подумал, что это – хороший знак. Катя будет его. Копию он сломает.

– Музыка, – очень тихо, не своим голосом, сказал Антон, и Кирилл с трудом расслышал его.

– Что? – переспросил он.

– Дай шанс, – вдруг сказал Тропинин голосом человека, в душу которого вгрызлось отчаяние. – Не мне, моим парням. Им нужен этот шанс. Им нужна эта группа.

Кто бы сомневался, что Антон сможет забросить свою мечту в дальний темный угол? А мечты друзей? Наверняка он считает себя капитаном корабля и не захочет топить вместе с собой парней. Он-то, может, и выплывет. А они?

Кезон знал, что Кей выберет музыку.

Он бы сам выбрал музыку.

– О’кей, – сказал Кезон удовлетворенно. – Тогда жду тебя на фесте. И забираю Катю, да?

– Дай им шанс, – очень медленно повторил Антон, явно ломая себя.

– Ты не сможешь с ней видеться, – пригрозил Кирилл. – И рядом с ней буду я. Как она целуется? Ладно, не отвечай, не стоило спрашивать. Это твой выбор, ты сам этого захотел, – зачем-то добавил он.

Больше они ничего не сказали друг другу, и одновременно сбросили вызовы.

Кезон думал, что это будет весело, но на душе у него отчего-то было погано. От былого веселья не осталось и следа.

На афтепати он не вернулся – уехал в гостиницу.