Глава 30

– Кстати, твои вещи я забрал, – произнес, открывая дверь в дом и пропуская Юлю, вперед, она щелкнула выключателем и на секунду замерла.

– Ты все забрал? Совсем все?– окидывая взглядом заставленный сумками коридор.

– Да. Зачем напрягать подругу лишний раз, вдруг тебе еще что-то понадобится.

– Спасибо. Я планировала это сделать после того, как сниму квартиру, чтобы не захламлять твой дом.

– Живи тут, сколько хочешь, я тебя не гоню.

– И за какие такие заслуги мне вселенная выдала такой подарок в виде тебя? – на ее губах улыбка, а у меня сразу в груди разлилось тепло. Как же давно я не чувствовал ничего подобного.

– Это компенсация за неудачный брак, – и наш смех наполнил комнату.

– Тогда мне еще молоко за вредность задолжали.

– Я купил, – и снова смех, добрый, легкий, успокаивающий потрепанные за день нервы.

Юля прошла в кухню и взяла со стола свой телефон. Оставила дома, понимая, что в участке никто не даст им пользоваться.

– Черт, – ее губы тут же поджались.

– Что-то случилось?

– Мама звонила, – и ее брови нахмурились.

– Это проблема?

– Даже не знаю. Мы редко сейчас общаемся. Она переехала в Краснодар с мужем, и наши и так не совсем теплые отношения стали еще холодней.

– Дай угадаю, ей не нравился твой брак.

– Бинго. И Аносов в частности. Она на дух его не переносила. И как показала жизнь, надо было слушать маму, – с ее губ сорвался невеселый смешок.

– А отец как к нему относился?

– А отца давно нет, он умер, когда мне было семнадцать. Через пять лет после его смерти мама вышла снова замуж. Отчим хороший мужчина, заботливый, верный, с золотыми руками. Как понимаешь, мамин талант в выборе мужчин мне не передался.

– Тогда иди, перезвони маме и порадуй ее своим разводом, а я пока займусь ужином. – Юля коротко меня поцеловала и пошла наверх, а я принялся разбирать продукты, размышляя о том, что наши с ней отношения с каждым днем все больше рискуют выйти за обговоренные рамки, и это заставляло меня нервничать. Она ясно сказала, что после брака с Аносовым никаких серьезных союзов создавать не хочет, и тут я ее прекрасно понимаю, только чувствую, что привязался уже накрепко. Как бы себя ни уговаривал, как бы не внушал себе, что все это ненадолго, все летело к чертям, стоило узнать, что ей угрожает опасность, например, как сегодня утром. Я же успокоился, только когда ее вывели, когда сам увидел, и никакие слова Рунара не были способны унять бушующий внутри шторм тревоги.

***

Присев на край кровати и сделав шумный выдох, набрала номер мамы.

– Дочь. Наконец-то. Я уже разволновалась, – голос мамы сразу отозвался в душе чем-то щемящее теплым. Такое случается, когда чувствуешь что-то родное и близкое.

– Привет, мам.

– Скажи мне, это все правда, что говорят в новостях? Про Петра и тебя? Почему ты не позвонила, милая моя, – на последних словах в ее голосе помимо тревоги появились слезливые нотки, и мое сердце болезненно сжалось. Я почему-то наивно надеялась, что до нее все эти новости дойдут в последнюю очередь.

– Мам, не плачь, пожалуйста. Со мной все хорошо. Я не знаю, что конкретно ты прочитала или увидела, могу сказать только, что я жива, здорова, с Аносовым мы разводимся, из компании я ушла, – произнесла как можно уверенней и спокойней.

– Он поднял на тебя руку? – и снова укол в сердце. Наверное, даже поведение Аносова не принесло мне столько моральной боли, сколько этот вопрос от мамы.

Перед ответом делаю глубокий вдох, стараясь сохранить самообладание.

– Да. Но сейчас со мной все хорошо, – произношу твердо и спокойно, уверена, что журналисты нагнали мрака, больше, чем его было на самом деле, чтоб выдать новость более сочной.

– Чтоб у него руки отсохли. Паршивец, – в сердцах произносит мама. И я жду, что дальше мне напомнят о том, что она предупреждала меня. Но я ошибаюсь, и никаких упреков в свой адрес я не слышу. – Его же в махинациях подозревают это правда?

– Да. Он уже под следствием, – рассказывать обо всех нюансах я не собираюсь, маме эта информация ни к чему.

– Этот же подлец и тебя за собой может утащить, вы же вместе эту компанию создавали. Господи, – мама никогда не была глупой женщиной, и сейчас ее догадка снова царапает мою душу, болью от того, что я оказалась не лучшей дочерью, от чувства вины, от невозможности все исправить и ощущения, что я принесла разочарование самому родному человеку.

Слышу, как она всхлипывает, и от этого становится вдвойне тошно. Склонившись, с силой, сжимаю веки.

– Мам, пожалуйста, давай без драмы. Я очень устала сегодня. И да, ты была права, мне не стоило выходить за него замуж. Можешь отпраздновать признание моей неправоты.

– Юль, – мама взяла паузу видимо, чтобы взять себя в руки, – я бы искренне радовалась своей ошибке. Я никогда не желала тебе зла, никогда. Я всегда хотела, чтобы ты была счастлива.

И эти, казалось, простые слова ощущаются мной как удар в солнечное сплетение. Горло перехватывает, а в глазах собралась влага.

– Я знаю, мам.

– Ты прости, если я, может, где была слишком резкой. Я просто не могла до тебя достучаться, – да сам дьявол не смог бы до меня тогда достучаться. Я была настолько очарована Аносовым, что не видела и не слышала никого кроме него. Слепая идиотка.

– Я все понимаю и не держу на тебя обид, – произношу, сглатывая болезненный ком, вставший поперек горла. – Я люблю тебя, мам, – шепчу, чувствуя, как соленая влага скатывается по моим щекам.

– И я тебя, моя милая. Приезжай к нам. Отдохнешь, отвлечешься.

– Если меня не закроют, обязательно приеду, – смешок срывается с моих губ, и я вытираю слезы ладонью.

– Не говори так.

– Пока непонятно, как все развернется, и я не могу исключать такого поворота событий, – мне было тяжело это говорить ей, но лучше так, нежели потом она прочитает об этом в прессе, но и рассказывать, что сегодня меня брали под арест, я, конечно же, не стала и так слишком разволновала маму.

– Я завтра в церковь схожу.

– Мам…

– А что я еще могу для тебя сделать? Ничего не могу. Если тебе деньги нужны, ты скажи, я сколько смогу соберу.

– Не надо, мам, с деньгами у меня все хорошо. Ты лучше расскажи, как у вас дела, как здоровье? Как дядя Коля? – мне хотелось, пусть только через ее рассказы, но хоть немного окунуться в их спокойную и размеренную жизнь, немного отвлечься от того ада, что творился в моей.

– Да у нас все хорошо. Коля садом занялся. Накупил каких-то саженцев, рассадил по участку и сам забыл, где какой сорт. Теперь будет дожидаться, когда это все вырастет.

Мама еще рассказывает несколько историй из их жизни, которые заставляют меня улыбнуться и вызывают нестерпимое чувство тоски. Слабость, которую рано или поздно открывает в себе любой человек – желание сорваться и ехать к маме, чтобы только обнять ее, чтоб сжать в своих руках и расплакаться как в детстве, склонив голову ей на колени и в этот момент чувствовать, как ее рука нежно как-то по-особому, как умеет только она, гладит твою голову, касается волос и шепчет, что все наладится, что все будет хорошо, что все раны рано или поздно затягиваются, а обиды нужно отпускать, чтобы душа не страдала. В трубке звучит голос мамы, а у меня улыбка на губах и снова слезы бегут по щекам.

Мы прощаемся. Я обещаю ей приехать сразу, как только смогу и, отложив в сторону трубку, вытираю ладонями бегущие по щекам слезы. Это первый раз за все это время, когда я заплакала и в какой-то степени мне стало после этого легче.

Глубоко вздохнув, поднялась и, прихватив чистое полотенце, отправилась в душ, чтобы смыть с себя этот поганый день.

Разговор с мамой словно выдернул меня на другую орбиту, снова появились силы дышать, бороться, взбивать лапками сливки изо всех сил, чтобы вырваться из этого дерьма, потому что мне вдруг напомнили, что у меня есть ради кого это делать.