Глава № 41. Даша

Я не могу разобрать, от чего у меня сильнее кружится голова. От того самого одеколона, напоминающего о море и чайках. От алчного взгляда, который прожигает меня даже в относительной темноте, разбавленной светом фонаря, пытающегося заглянуть в помещение. От поцелуя, который как неразбавленный виски, вливается в меня, прожигая все внутренности и заставляя хмелеть.

Или от самого мужчины, от которого настолько разит властью, что ноги не держат, и я обхватываю его за шею, цепляюсь за его волосы, тяну его к себе, ближе, еще ближе…

Так близко, что думать о чем-то другом, анализировать и пытаться в которой раз пояснить ему, что все бесполезно, становится невозможным.

Нет мыслей и слов. Нет ничего поблизости — только он, покрывающий мое лицо поцелуями, сжимающий мою шею, словно проверяя ее на хрупкость, и после моего гортанного выдоха дарящий ухмылку, от которой тушуется стыдливость, страхи и совесть.

Мне становится плевать, что будет через минуту, через полчаса или час. Становится неважным, что будет, когда мы сможем дышать по отдельности. Единственное, чего я хочу, чтобы его губы и дальше позволяли пить свои выдохи, и чтобы его руки не прекращали меня изучать.

Повсюду… я чувствую их повсюду.

Он жадно водит ладонями по моему телу, напоминая слепого, который пытается через прикосновения увидеть цвета этого мира. Скулы, глаза, виски, мои волосы, которые с удовольствием пропускает сквозь длинные пальцы, чуть натягивает, заставляя меня запрокинуть голову и снова взглянуть на него.

Проверяет — его ли я вижу.

И я с удовольствием скольжу по его лицу ладонями, не делая различия между левой стороной или правой, задеваю пальцем уголок его губ, целую усмешку, которая на них отражается и тут же взлетаю.

Приподнимает меня, вынуждая обхватить свои бедра ногами.

— Да, вот так, — издает будоражащий шепот и тут же вжимается в меня, чтобы я ощутила силу его желания и поняла, что он прав.

Все должно быть именно так, как сейчас. Жестко, на полном отрыве, без ласковых слов или глупых признаний.

Просто секс. Потому что мы оба хотим потеряться друг в друге и сорвать друг у друга еще больше шепота, еще больше стонов, хотим украсть у этой ночи еще больше бесстыдных прикосновений.

Он вдавливает меня в холодную стену, заставляя сделать выбор — опереться на нее, выбрать эту пустышку и снова чуть отдалиться, или стать ближе к нему. Мне кажется, выбор здесь очевиден, и я выгибаюсь вперед, трусь о жесткую ткань джинсов, которая так упоительно скользит по моим трусикам и помогает немного унять этот жар, сводящий с ума.

Видя это, его пальцы задирают мою юбку до талии, чтобы мне было легче, приятней скользить, и тут же берутся за блузу. Движения резкие — он не думает о том, что сомнет ткань или заденет хрупкие пуговички. Он просто открывает путь к тому, чего хочет.

Окидывает взглядом бюстгальтер и нетерпеливо освобождает грудь из плена ажурных чашечек. Но лишь для того, чтобы определить их в более жаркий плен — из своих губ, языка, из пальцев, которые обхватывают мои полушария, чтобы ему было удобней сосать, кружить языком и снова впиваться губами.

Не дав времени утонуть в этих ощущениях, отодвигает пальцами мои трусики и удовлетворенно выдыхает мне в губы:

— Блядь… ты такая влажная, что я хочу насадить тебя на себя.

Странное заявление, ведь его пальцы уже во мне, а мои бедра обхватывают его так плотно, что сильнее уже невозможно. Но он дает лишь минуту покопаться в этих обрывочных мыслях, отстраняется, прожигает меня взглядом, запрещающим шевелиться, вскрывает пакетик презерватива, и делает то, о чем говорил.

Не входит в меня, не погружается. А именно что насаживает.

Жестко, до упора, заставляя чувствовать себя полностью и так глубоко, что я забываю дышать.

— Привыкай, — не просьба, приказ, который еще больше заводит.

И едва я делаю попытку и правда привыкнуть к нему, пытаясь понять: он слишком большой или же я слишком отвыкла, как он начинает вколачиваться. Без какой-либо передышки, выбивая эти глупые мысли и заставляя принять как факт, что все… он во мне. И все, что мне остается — это только принять.

Я слабо понимаю, что со мной происходит. Хватаюсь за его плечи, за стену позади себя, за сжавшийся вокруг нас воздух, и понимаю, что мне хватает сил лишь на то, чтобы принимать эти толчки.

Руки повисают бесполезными плетьми, потому что выдержать это удовольствие невозможно. Невозможно пошевелиться — его пальцы сжимают бедра и управляют ими вместо меня. Закрыть глаза невозможно — его взгляд заставляет нырнуть в него, заставляет смотреть на то, как сильно меня хочет мужчина и заставляет поверить, что меня можно так сильно хотеть.

До искажения на его лице, и момента, когда его это мало волнует. До состояния, когда мои тихие стоны переходят в состояние всхлипов, потому что я не выдерживаю, не могу, не умею так долго блуждать по грани, зная, что сорваться с нее не получится.

Он двигается молча, в отличие от меня. Только выдохи наполняют комнату офиса — резкие, громкие, вынуждающие меня забываться и стонать еще громче. Заставляющие меня хватать воздух ртом, потому что кислорода уже не хватает. Размазывающие меня по этой стене своим неприкрытым желанием.

Я не знаю, сколько проходит времени — оно смазывается, растягивается, прячется за этими ощущениями принадлежности мужчине, который не отпускает меня. Я дрожу так, что мне чуточку больно, и так же больно смотреть на лицо мужчины, который всматривается в меня так пристально, словно не ждет, а требует. И мне становится просто невыносимо, когда я понимаю, что ничего не меняется, этот момент повторяется, и сейчас… я знаю, что нужно ему сказать, и даже нахожу в себе силы на шепот, который отпустит его, который позволит ему получить свое удовольствие.

— Кончай, — скольжу губами вокруг его губ, чтобы успеть насытить и запомнить их вкус, потому что скоро все это закончится. — Кончай без меня, я… не умею… у меня все равно не получится…

Он снова обхватывает пальцами мою шею, заставляя взглянуть на себя. Но вместо того, чтобы сделать пару движений, издать стон и отпустить нас обоих, наматывает мои волосы на кулак. А в глазах его вместо облегчения — усмешка и вызов.

— Спорим на еще один раз, что у тебя все получится, — говорит он.

И это не вопрос. Это еще один приказ, которому я бы и рада последовать, но…

Он не позволяет мне что-либо сказать, не позволяет как-то оспорить, не позволяет мне ускользнуть. Он просто втягивает меня в этот спор, затыкая мой рот поцелуем и считая, что мое молчание — это согласие, не иначе.

А потом отпускает, наслаждаясь моей потерянностью и тем, как жадно я хватаю воздух и в то же время снова непроизвольно тянусь к его рту.

— Знаешь, — ускользает от поцелуя, прижимается губами к моему виску и шепчет чуть громче, не забывая двигаться внутри меня, но так, через шепот проникая еще глубже, еще сильнее, как будто не только внутрь, но и под кожу. — Эта чертова дверь так и осталась открыта… и каждый может войти и посмотреть, как я трахаю тебя у этой стены…

У меня нет сил обернуться или проверить. Нет сил испугаться, потому что от его голоса, от его жаркого шепота становится жарко, и я начинаю бояться другого — что он сожжет меня заживо.

Чтобы прекратить эту пытку, прикрываю глаза и опускаю руку вниз, чтобы хоть как-то помочь себе, чтобы мне стало чуточку легче, но он перехватывает мои пальцы, кладет их на свою грудь, удовлетворенно выдыхает и продолжает шептать:

— Хочу, чтобы сегодня ты кончила не от пальцев — оставь это для душа, когда будешь вспоминать обо мне. Хочу, чтобы ты кончила от моего члена. От того, что я беру тебя у стены, и тебе плевать, что кто-то может войти. Ты просто соскучилась по траху, соскучилась по жжению между ног, соскучилась по члену, который внутри тебя, и ты хочешь, но не можешь взять его в рот.

Я не знаю, не понимаю, что со мной происходит и почему эти слова действуют как наркотик, который заставляет меня хотеть еще больше. И чувствовать — острее, четче, глубже, больнее, приятней, до черных точек перед глазами, когда весь мир сужается до глаз гречишного меда.

— Ты ведь хотела бы пройтись по нему языком, не так ли? — искушает меня чей-то голос откуда-то издали. — Чтобы потом он снова вошел в тебя, заполнил тебя, чтобы ты снова стонала так, как сейчас… Блядь, как же сладко ты стонешь… Ты настолько сильно хочешь взять мой член в рот? Настолько хочешь отсосать у меня? Может, мне достать его прямо сейчас?

Я так живо представляю, что опускаюсь перед ним на колени, и он так же властно наматывает на кулак мои волосы, как сейчас, что, скорее всего, перебираю с этим наркотиком.

Перестаю различать, что говорит этот голос. Перестаю различать какие-либо звуки, запахи, перестаю что-либо чувствовать — меня скручивает, простреливая сладкой болью по всему позвоночнику. И, мне кажется, я все-таки начинаю гореть, и это пламя заставляет меня изогнуться, схватиться за единственную опору, которая продолжает вбиваться в меня и одновременно удерживать, не позволяя упасть безвозвратно.

И отправляя туда, где невозможно что-либо увидеть. Туда, где лишь глухота. И где теряются краски. Туда, где ответный протяжный стон, легкие поцелуи и знакомый голос, встречающий мое возвращение:

— Хочешь поспорить на еще один раз, что ты можешь кончить два раза подряд?