Глава 8

— Ах, как было бы хорошо выехать за город на пикник, — мечтательно сказала я, поглядывая по сторонам.

День и вправду выдался чудесным. Лето уже вступало в свои права, и в этом была некая прелесть. Я покинула Белый мир в преддверии осени, когда до долгой-долгой зимы оставалось совсем немного. Однако теперь лето для меня продолжилось, и это было восхитительно! Если говорить о теплых днях, конечно. Никакое лето не могло искупить разлуку с возлюбленным, но его продолжению я все-таки радовалась.

— Мысль недурна, — ответил дядюшка. — Пожалуй, мы так поступим. К тому же вы, должно быть, соскучились по верховой прогулке. С условием, конечно, что вы будете осторожны.

— Я буду очень осторожна, — заверила я. — Мне и вправду хотелось бы проехаться верхом. Это будет чудесно: и пикник, и прогулка верхом.

— Как ваша обновка, госпожа Таньер? — со светской вежливостью полюбопытствовал граф. — Удобно ли села?

— Благодарю, ваше сиятельство, сидит замечательно, — с улыбкой ответила я.

Разговор, разумеется, зашел о маске. Ее я получила от магистра еще вчера, но ближе к вечеру, потому свою инспекцию я отложила до сегодняшнего дня. Мы как раз ехали к Лекарскому дому для простого сословия. И маска сидела на мне, как родная кожа. Когда Элькос отдал мне удлиненную плоскую шкатулку, я испытала острейшее любопытство, ожидая, что увижу свое новое лицо. Еще была удивлена, отчего лицо это так узко. Даже предположила, что маска скручена на подобии свитка. Но ошиблась.

Когда я открыла шкатулку, то увидела обычную маскарадную маску, какая обычно закрывает только верхнюю часть лица. У моей еще имелся небольшой наносник, вроде того, какой был на шлеме ягиров. Правда, маска была мягкой, даже приятной на ощупь.

— И как же это будет выглядеть? — с недоумением спросила я у магистра, вертя в руках маску.

— Так наденьте и узнаете, — пожал он плечами.

— Но тут нет ни дужек, ни завязок…

— За кого вы меня принимаете, девочка моя? — сухо вопросил Элькос. — Какой-нибудь ремесленник или портной? Я — маг. Моя задача не пошить вам костюм, но сотворить чудо! Иначе можете носить густую вуаль, — фыркнул он под конец, и я обняла ворчуна:

— Ну, простите же меня, мой дорогой друг, я вовсе не желала вас обидеть, — и поцеловала его в щеку.

— Надевайте, Шанни, надевайте, — делано отмахнулся магистр, но глаза снова потеплели.

Подержав маску в руках еще с полминуты, я приложила ее к лицу. Иного способа надеть я не видела, да и по-прежнему не представляла, как она будет держаться. Однако уточнять не стала, попросту не решилась. Наш дорогой маг и ядом мог нашпиговать, это я знала прекрасно. Мне, правда, от него никогда не доставалось, а вот на Дренге я этих уколов насмотрелась вдоволь.

Так вот, я приложила маску к лицу, и у меня возникло ощущение, что по моему лицу расползлась прохладная медуза, облепила кожу и… исчезла. Я попросту перестала что-либо замечать, то есть исчезло ощущение чужеродной субстанции. Магистр, шагнувший ко мне, деловито провел пальцами по моему носу, словно пригладил, и удовлетворенно хмыкнул:

— Всё ж таки талант с годами только крепнет, — не без самодовольства произнес маг. — Прекрасно вышло. — И развернул меня к зеркалу: — Да полюбуйтесь же вы на себя. Я всю ночь готовил вам новое лицо.

Я устремила взор в зеркальную поверхность и приоткрыла рот от изумления. На меня смотрела молодая женщина весьма безыскусной внешности. Глаза ее были серыми, несколько длинноносая и с тонкими губами. Подбородок стал каким-то смазанным… безвольным, а волосы сильно потемнели и теперь казались вовсе не рыжими, а темно-каштановыми. От Шанриз Тенерис не осталось ничего, кроме роста и сложения.

— Ох, — вздохнула я и кашлянула. Голос мне показался несколько ниже, чем обычно. Элькос сверкнул лукавым взором, и я произнесла: — Благодарю, магистр, это невероятно…

И вновь кашлянула, но голос так и не вернулся, и маг довольно потер руки.

— Не старайтесь прочистить горло, дорогая, — сказал он с улыбкой, — голос вернется, как только снимите маску.

— Но как же мне ее снять? — изумилась я, не сводя взгляда со своего отражения. — Границ совершенно нет. Я не понимаю…

Элькос со вздохом покачал головой, после провел пальцами мне по виску, и маска сползла с моего лица. Из зеркала вновь смотрела я.

— Невероятно, — повторила я, и голос мой прозвучал уже привычно. После вновь обернулась к магистру и от души обняла: — Вы восхитительны!

— То-то же, — вновь с самодовольством ответил маг и подставил щеку. А после добавил: — Кстати, если вы придумаете новый повод для беспокойства, то говорю вам сразу — никто другой снять ее с вас с такой легкостью не сможет. Я ее делал, вы — хозяйка. Маска, скажем так, знает только нас, потому на чужие прикосновения не отзовется.

А утром, когда мы с дядюшкой собирались в нашу инспекционную поездку, я надела не только маску, но и платье дочери Левит. В общем, спрятала теперь и свое сложение. Осталась только походка, и я даже прошлась перед зеркалом, то прихрамывая, то вразвалочку. Наконец усмехнулась и махнула рукой, решив, что непременно забудусь.

— Сестра Дайни, — произнес его сиятельство, оглядев меня с ног до головы внимательным взглядом, — рад наконец-то с вами познакомиться. Вот как вы, стало быть, выглядите. — Я важно кивнула и весело улыбнулась — мне всё нравилось. — Тогда прошу проследовать со мной в коляску, мы можем отправляться по нашим с вами делам.

И мы отправились. Лекарский дом был первым в нашем списке. Мы решили начать с бедных кварталов, чтобы с просмотром других учреждений вернуться к особняку графа. А как только мы сели в коляску, исчезла Шанриз Тенерис и окончательно воцарилась Дайни Таньер, потому что кучеру наши разговоры все-таки были слышны.

— Как находите столицу, сестра? — спросил меня дядюшка, заметив, что я часто поглядываю по сторонам. — Вы ведь ее еще так толком и не увидели.

— Суетно, ваше сиятельство, — ответила я. — Как и положено всем столицам.

— Там, откуда вы приехали, также суетно?

— Иначе, — ответила я с улыбкой. — Есть некая общность, люди более взаимосвязаны, чем здесь. Этот город можно сравнить с муравейником, где каждый занят своим делом.

— А там? — полюбопытствовал граф.

— А там ты словно бы находишься в большом доме, где все двери открыты, и жильцы могут заходить, куда им вздумается, не мешая этим остальным, — чуть подумав, ответила я. — Одна огромная семья, с радостями и печалями, раздорами и спорами, но семья.

— Любопытное сравнение, — отметил дядюшка. — Признаться, мне бы хотелось побывать там.

— И мне бы хотелось пригласить вас, — ответила я и вздохнула. — Если Боги будут милостивы, то всё сбудется.

Тем временем мы приблизились к Лекарскому дому. Его открыли еще при мне, и я сама занималась просмотром рекомендательных писем врачей, которым собиралась дать работу. С теми, кого я отобрала, мы беседовали вместе с дядюшкой. В результате, нами было принято пятеро. Желающих было в десятки раз больше, но мы безжалостно отсеяли честолюбцев, которые намеревались лишь получить имя в работе с нами и уйти, чтобы собрать практику уже среди более обеспеченных пациентов. Их добросовестность была под большим сомнением. Были и шарлатаны, искавшие легкой поживы, а одного из претендентов я и вовсе посчитала опасным. Совершенно нездоровый человек, истинный маньяк. Он рвался проводить исследования на своих пациентах, исходя из того, что простого люда много, и он крепче и выносливей знати. На него я подала бумагу в Службу юстиции и поручила Гарду лично расследовать его деятельность.

Те же врачи, кого мы выбрали и поручили почетное дело исцеления верноподданных Его королевского Величества государя Камерата, обладали необходимыми нам качествами. Среди них был доктор в летах, практиковавший когда-то в провинции. Однако после смерти супруги он перебрался к сыну в столицу, а здесь уже хватало практик и без него. Потому почтенный доктор, желавший приносить пользу, остался не у дел. А, услышав, что его сиятельство объявил набор, написал ему. Это письмо я прочитала в ряду с другими рекомендациями и пометила коротким «Да». Оно не изменилось и после личной беседы.

Из оставшихся четырех докторов было три вчерашних студента из небогатых семейств. Им особо надеяться на хорошую практику не приходилось, но работать и совершенствоваться они хотели. А последний врач пришел к нам из училища. Он не оставил преподавания, потому принимал пациентов вечером, а заодно попросил дозволения приводить своих студентов, чтобы они учились на деле.

Дядюшка лично побывал на нескольких таких приемах и заверил меня, что никакого вреда нет. Доктор брал с собой одного-двух студентов, они осматривали пациентов под строгим надзором преподавателя, ставили диагнозы и назначали лечение, каковое и прописывалось после одобрения учителя. И все-таки я попросила приглядывать за процессом обучения и господина Рэбера — того самого пожилого врача из провинции, которого мы назначили главой учреждения. Однако и он заверил меня, что причин для беспокойства нет. Пациентов лечат, студентов учат, и один из них через год пришел уже доктором, когда окончил училище, чтобы продолжить самостоятельную практику.

Кстати, опыт доктора Лиера — преподавателя, переняли с подачи дядюшки и в других училищах, и не только в столице. Его сиятельство предложил платные условия прохождения практики. Руководство училищ обдумали и ответили согласием. Они передавали оглашенную сумму, которая шла на лекарства, инструменты и перевязочные материалы, а студенты проводили осмотры под надзором наших докторов. Некоторые студенты или их семьи сами изъявляли желание пройти оплаченную практику, им тоже не отказывали.

Что до жалования врачам и обслуге, то часть его выплачивалась из государственной казны. Эту статью расходов я сумела вытянуть из короля после его одобрения нашей затеи. Поначалу, правда, деньги полностью брали из фонда, но потом я протолкнула нашу лечебницу в перечень учреждений, которым королевство покровительствует и поддерживает их существование. Полная передача нашего детища Камерату могла бы навредить делу, а так Лекарский дом содержался половина на половину, и управлял им все-таки наш род. Впрочем, государь бы и не согласился на иное. Часть расходов — это лишь часть, а не всё разом.

В общем, заведение утвердилось и здравствовало поныне. И не просто здравствовало, но и развивалось. Это происходило, как при мне, так уже и без меня. За прошедшие в этом мире три года Лекарский дом обзавелся и больницей, разделявшейся на мужское и женское крыло, в каждое из которых имелся обособленный вход. Больница эта была обустроена дядюшкой в соседнем доме, выкупленном у торговой гильдии, и переделано сообразно нуждам.

Но было и еще кое-что примечательное. Дядюшка рассказал мне, что при больнице в ближайшие дни начнутся курсы для женщин, которые желают не только стирать простыни и гнойные бинты, но и помогать врачам в лечении пациентов. Такое решение было принято в связи с тем, что в женском крыле пациентки стеснялись мужчин, участвовавших в их осмотре или перевязке. Более того, даже возникали конфликты с отцами, мужьями и братьями этих женщин, если те жаловались, что «помощник доктор меня облапил». Государь, выслушав его сиятельство, подумал и одобрил такие курсы.

— Как велят Боги, — поддержал затею и патриарх, которого нравственность и неприкосновенность женской половины паствы заботила особо.

— Вы восхитительны, — искренно сказала я, когда услышала от графа о новшествах.

Но мы сильно отвлеклись, пожалуй, когда я всё рассказала о данном учреждении, мы вернемся непосредственно в его стены. И стены эти были подобны первому снегу — выбелены и чисты. Но проталинками на них висели картины — репродукции. Дешевые, но вполне сносные. У стен были расставлены большие кадки с цветами, и тоску заведение не вызывало. Вообще помещения произвели на меня благоприятное впечатление, что Лекарский дом, что больница.

Я переговорила с докторами, с обслугой, с пациентами, после осмотрела склад с лекарствами, кухню, кладовые и с удовлетворение констатировала:

— Прекрасно. Ваше сиятельство, просто прекрасно.

Граф с улыбкой склонил голову, а после повел рукой в сторону главы учреждений:

— Доктор Рэбер — замечательный управленец, — ответил дядюшка. — Я полностью доверился ему, и, как вы видите, не зря.

— Восхитительно, господин Рэбер, — теперь адресовала я похвалу старшему врачу. — Вы — настоящий клад.

— Ну что вы, сестрица, — с чуть смущенно улыбкой отмахнулся почтенный доктор. — Однажды герцогиня Канаторская просила меня относиться к лечебнице, как к родному дому, и я поклялся. И пусть ее светлости больше нет с нами, но мой святой долг держать данное ей слово.

— Доктор Рэбер почитает ее светлость и по сей день, — озорно улыбнулся дядюшка.

— А как иначе, ваше сиятельство? — изумился наш врач. — Святая женщина. Столько добра успела сделать. Жаль, что Боги забирают у нас самых достойных и лучших. Я до конца дней буду молиться за то, чтобы душа ее светлости пребывала в покое.

Прижав к губам кончиками пальцев молитвенно сложенные руки, я опустила голову, пряча за этим благочестивым жестом улыбку. Я была смущена, и мне было приятно. Однако стоило сменить тему, пока на смену удовольствию не пришла досада, и я спросила:

— Кто будет вести курсы для женщин?

— Я сам буду обучать их, — ответил Рэбер. — Сейчас в лечебнице хватает врачей, и у меня достаточно времени, чтобы заниматься с женщинами.

— Прекрасное известие, — одобрила я. — Ваш опыт, спокойный нрав и обстоятельность — лучшие качества для преподавания. Но, скажите откровенно, — я устремила на доктора любопытный взгляд, — не считаете ли вы подобную идею блажью?

Рэбер ответил мне недоумением во взоре, а после укоризненно покачал головой:

— Вот уж не ожидал от вас, сестрица, подобного вопроса. Когда-то я слышал, что дочери Левит в большинстве своем почитают ее светлость за смелость и деяния. А герцогиня, смею напомнить — женщина! Разве же не женщин защищают ваши сестры?

— Не горячитесь, прошу вас, — поспешила я остановить неожиданную отповедь. — Я всего лишь спросила вашего мнения. Когда-то я слышала немало насмешек о том, что вряд ли женщина сможет стать преподавателем или врачом, оттого и спросила вашего мнения. Сама же я вовсе не сомневаюсь в том, что ваши подопечные еще покажут себя с самой лучшей стороны.

— Ну… — доктор Рэбер пригладил ладонью волосы, — они не станут врачами, скорей, помощниками врачей. Но это сейчас, — тут же твердо добавил он. — А спустя время, и я в этом уверен, женщина сядет и на студенческую скамью в лекарском училище.

— Пока и это уже немало, — заметила я. — Всего каких-то десять лет назад мечтать о подобном обучении было пустым фантазерством, однако…

Я с улыбкой развела руками, и господин Рэбер с достоинством кивнул:

— Именно, сестра Дайни, именно.

Вскоре мы покинули больницу, и следующей нашей остановкой стал пансион для мальчиков. Здесь я вновь осталась довольна. И содержанием пансиона, и заботой о воспитанниках, и их обучением. Новым был только директор. Тот, которого нанимала я, покинул свой пост из-за ухудшившегося здоровья.

— Воровал, подлец, — пояснил дядюшка.

— Да что вы?! — воскликнула я. — Он казался мне человеком достойным доверия…

— Да, впечатление он умеет создавать, я тоже был обманут, — ответил его сиятельство. — Правда вскрылась, когда я решил провести проверку. Тогда-то воровство и было обнаружено. Директор спешно объявил, что более не станет служить в пансионе, потому что здоровье его подорвано, и думал, что этим дело ограничится. Пришлось сообщить о растрате в газеты и обратиться к закону. По решению суда у мерзавца конфисковали дом в нашу пользу, это с учетом издержек и компенсации за утраченное доверие. Вот после этого здоровье негодяя пошатнулось по-настоящему. Новый директор пока нареканий не вызывал, да и опыт предшественника все-таки показателен. Впрочем, в точности это покажут только проверки.

Ну а потом мы поехали в пансион для девочек. Место для него я выбрала особое. Раньше за зданием нынешнего пансиона располагался пустырь. Но теперь он был огорожен, а вместо неухоженного места появился уютный садик, где воспитанницы проводили свободное от занятий время, отдыхали душой и предавались чистым девичьим мечтам. Я сама занималась его устройством. Не высаживала цветы, разумеется, но всё здесь было устроено по моему желанию.

Воспитанию девочек я уделяла даже больше внимание, чем мальчикам. С последними всё было просто и понятно. Им преподавали те же науки, что и юношам знатных семейств. Помимо этого давали и ремесленные навыки. Юношей водили в училища, где они еще и имели небольшой заработок, который они получали по выходу из пансиона вместе с той суммой, какую вручал выпускникам наш фонд. Ничего особо нового, кроме расширенных знаний.

А вот с девочками дело обстояло особо. Их воспитывали иначе, чем их подруг в простых семьях, и даже не так, как девиц из знатных родов. Да, насколько вы и без того знаете, образование их ничем не отличалось от того, что получали в мужском пансионе. Но главное, из них растили новую породу камераток, если можно так выразиться. Смелей, уверенней в своих желаниях и устремлениях, чтобы они мыслили шире других соотечественниц.

Впрочем, и необходимые навыки будущим женам тоже прививали. Их образование включало не только науки и религию, но рукоделие и кулинарное искусство. Я хотела, чтобы они покинули эти уютные стены готовыми к самостоятельной жизни. А при выходе из пансиона им, как и юношам, выдавали небольшую, но существенную сумму для начала их жизненного пути. И, как юноши, часть этих денег девушки зарабатывали собственным трудом. Они выполняли заказы модных салонов, для которых плели кружева, вышивали, делали цветы и прочие мелочи.

И подобное воспитание приносило плоды. К примеру, год назад среди выпускниц пансиона были три подруги. Посоветовавшись с его сиятельством и заручившись поддержкой, девушки объединили свой капитал и открыли собственную портняжную мастерскую. Наши адвокаты и стряпчие помогли им всё оформить должным образом и следили, чтобы юных владелиц не обманули их партнеры. И следует отметить, что дела у них шли весьма недурно. Еще одна осталась воспитательницей, а другая постигала премудрость преподавания также в наших стенах. Это не могло не радовать.

Но я опять отвлеклась. По отчету его сиятельства я уже знала, что пансион продолжает свое существование и благую деятельность. Директриса, госпожа Гухетт, была прилежна в своей работе. Она была нанята мной и до сих пор не покинула своего поста. Проверка в женском пансионе прошла успешней, чем в мужском. Из прочего персонала сменилось всего два человека. У девочек был новый преподаватель точных наук, прошлый ушел, как только стало известно, что он флиртовал с одной из старших воспитанниц.

— Если вы готовы жениться, то дождитесь выпуска, — сухо сказал мужчине дядюшка. — Если же желаете использовать наивность и неискушенность девушки, то не смейте приближаться к пансиону. Если увижу вас даже по близости, пеняйте на себя, не пощажу.

Преподаватель успел жениться на другой девушке еще того, как означенная воспитанница стала выпускницей. И к пансиону он более не приближался, как было велено. За нравственностью девушек следили строго. Честь каждой являлась честью всего учреждения, и запятнать ее, было сравни предательству. Их приучали к этому и оберегали от всяческих соблазнов.

Второй, кто за это время покинул пансион, была одна из воспитательниц. Приятная женщина, которую любили воспитанницы. Известие об ее увольнении и расстроило, и порадовало меня. Дело в том, что она вышла замуж. Тоже за преподавателя, служившего у нас. Этот господин, в отличие от предыдущего, избрал более достойный объект для своих чувств, и они оказались взаимны. Преподаватель у нас остался, а вот его невеста объявила об увольнении. После они поженились, а дядюшка нашел новую воспитательницу.

Я с удовольствием прошлась по знакомым коридорам, вдыхала запах и, признаться, чувствовала умиротворение. Когда-то это было одним из моих любимых мест в столице. Именно сюда я вложила немало душевных сил и надежд. Этот пансион был не единственным открытым нами, имелись они и в Канаторе, и в Тибаде, и в Ришеме, и в некоторых городах других провинций Камерата, но именно столичный был моим любимым детищем. И потому к нему я относилась с особым трепетом.

Сейчас еще шли занятия, и отвлекать воспитанниц не хотелось, как и их учителей, потому я лишь заглянула в классные комнаты и полюбовалась на старательных учениц. Поговорила только с директрисой, кое-кем из обслуги и администрации. После прошла в садик, который не могла обойти своим внимание, и здесь, устроившись в беседке, вдохнула полной грудью аромат цветущей зелени. Его сиятельство задержалась в стенах пансиона, он нашел себе дело, и я не стала вмешиваться, потому что теперь это было полностью его учреждением. Мне просто хотелось посмотреть и удостовериться, что все наши начинания живут в полную силу, а не влачат угасающее существование.

И пока я наслаждалась покоем и тишиной, до меня донесся женский смех. Разговаривали несколько девушек. Слов я толком не разобрала, потому что общались они негромко, только этот смех и сумел привлечь мое внимание. Изумившись тому, что юные особы пропускают важные для них занятия, я покинула свое убежище и направилась туда, откуда донеслись голоса.

Девушек оказалось двое, и на них не было форменного платья воспитанниц пансиона. Да и возраст уже превышал необходимый для содержания в данном учреждении. А спустя мгновение я поняла, что это те самые девушки, которые после выпуска остались в родных стенах: воспитательница и преподаватель. Впрочем, показывать, что знаю их, я не собиралась, потому начала беседу, как посторонний человек.

— Доброго дня, — поздоровалась я. Девушки охнули — моего приближения они не заметили, занятые разговором. — Позвольте представиться — сестра Дайни, также можно обращаться ко мне — госпожа Таньер. Могу ли я узнать ваши имена, и в каком качестве вы находитесь в пансионе?

Быстро справившись с оторопью, обе поднялись со скамейки, на которой сидели. Темноволосая миловидная девушка коротко присела, приветствуя, как учили:

— Мое имя — Кадитта Векс, сестра, — представилась она. — Я была воспитанницей пансиона и осталась здесь воспитателем в младших девочек. Сейчас они на занятии, потому до окончания я покинула их. В этом возрасте дети послушны и прилежны, им не требуется пристального присмотра на уроке.

— Я — Анди Равис, — произнесла вторая. — Я тоже была воспитанницей пансиона, а теперь прохожу курс обучения у господина Эбира — преподавателя географии. После буду сама преподавать этот предмет.

— Как любопытно, — улыбнулась я и указала девушкам на скамейку: — Присаживайтесь. — После устроилась на противоположной скамейке и продолжила беседу: — Почему вы решили остаться в пансионе?

— Я — сирота, и мне некуда возвращаться, — ответила воспитательница Векс. — Но пансион я люблю, он заменил мне родной дом. Я была рада, когда мне разрешили остаться и работать здесь.

— Вам нравится ваша работа?

— Да, — девушка потупилась со смущенной улыбкой. — Я люблю детей, и заботиться о них мне нравится. Хочу, чтобы они не чувствовали того, что чувствовала я, когда осталась без родителей. Приют не сумел заменить мне семьи, но в пансионе к нам относились с большим теплом, и я хочу поделиться им с девочками.

— Похвально, — улыбнулась я. — Детям нужна любовь взрослых, их забота и понимание. Пусть Богиня не оставит вас своим благоволением.

— Благодарю, сестра, — улыбнулась Кадитта, и я перевела взор на ее подругу:

— А что скажете вы, госпожа Равис?

Вторая девушка, обладавшая заурядной внешностью, но с примечательным умным взором, смущаться не стала. Она даже не улыбнулась, но ответила твердо и честно:

— Мне нравится география, я хочу знать больше того, чему нас учили. Сейчас нигде, кроме пансиона, мне не найти достойного места, потому я попросила о вакансии здесь. Его сиятельство на мое прошение ответил положительно, а господин Эбир не отказал в обучении. Со временем, когда я начну получать полное жалование, хочу скопить достаточно денег, чтобы отправиться в путешествие и посмотреть своими глазами на все те чудеса, о которых пока только слышала и видела в иллюстрациях к «Географическому атласу». Но жизнь в пансионе мне нравилась и продолжает нравиться. Здесь собрались хорошие и добрые люди.

— Ваши родители живы?

— Да, сестра Дайни, — кивнула девушка. — Я побывала у них после того, как нас выпустили из пансиона, но вскоре вернулась и живу в этих стенах. У меня есть еще младший брат. На его содержание и обучение родителям денег хватает, я же стала бы обузой. А спешно выходить замуж, чтобы освободить их, я не хочу. Наука влечет меня много больше замужества. По крайней мере, пока я не осуществлю свою мечту. С тем, за кого я могла бы выйти замуж, о всяких путешествиях пришлось бы забыть. Но ее светлость герцогиня Канаторская не для того заложила новые основы воспитания, чтобы я бездарно растеряла их за штопкой носков супруга. И если Боги будут ко мне милостивы, то я встречу мужчину, которые разделяет мои взгляды.

— Думаю, такой мужчина непременно сыщется, — улыбнулась я, думая обо всех тех, кто поддерживал меня, да и о наших выпускниках, которых воспитывали уже с несколько иным укладом восприятия устоявшегося мировоззрения. — Наш мир меняется и, благодаря вам, продолжит свое движение по новому пути…

— Ах, коли бы так, — неожиданно прервала меня Анди. — К примеру, даже в этих стенах можно найти противоборство взглядам ее светлости и ее учению.

— Поясните, — попросила я.

— Анди… — начала было Кадитта, но подруга ее остановила:

— Ты слишком добра, потому предпочитаешь не замечать. Я же немало наслушалась гадостей.

— Поясните, — уже твердо потребовала я. — О ком идет речь.

Девушки переглянулись. Кадитта Векс вздохнула и отвела взор, а Анди Равис, поднявшись на ноги, склонила голову:

— Извольте, сестрица. Я живу в пансионе со дня его открытия, и всегда здесь царила добрая атмосфера. Мы чувствовали себя семьей, не побоюсь этого утверждения. Воспитатели отдавали нам душу, преподаватели делились знаниями. Конечно, каждая девочка имеет свой склад характера, и стремления у нас разные, потому буду говорить только за себя. Мне всегда нравилось учиться. Когда я вошла в классную комнату, для меня будто открыли новый мир. Писать и считать до ста я уже умела, но, благодаря ее светлости и его сиятельству, я оказалась подле щедрого источника. Я утоляла свою жажду, но она становилась лишь больше, и я пила и пила. Я и сейчас продолжаю черпать полными пригоршнями. Но год назад в пансионе появилась женщина, которая пытается бить меня по рукам. Более того, она мешает и воспитанницам, которым должна прививать иные ценности. Однако у меня ощущение, в что нашу прекрасную обитель явился враг, покрытый паутиной и плесенью. Всё, к чему прикасается эта женщина, начинает также плесневеть. Девочки, к которым она приставлена, стали учиться много хуже. А недавно я и вовсе услышала возмутительное — имя нашей дорогой покровительницы были произнесено с уничижительным смыслом. И кем?! Воспитанницей негодной женщины! Светлую память герцогини, которую мы почитаем за свою вторую матушку и мудрую наставницу, посмели осквернить мерзкими намеками и уверением, что наше воспитание — блажь, простите, куртизанки.

Я внимательно слушала праведное возмущение девушки и все плотней поджимала губы. То, что порочили мое имя, меня задело мало, а вот узнать о ядовитых спорах, какие распространяла новая воспитательница в душах воспитанниц, было невероятно и отвратительно.

— Вы говорили госпоже директору? — спросила я.

— Разумеется, говорила, — ответила Анди. — Но наша дорогая госпожа директор чересчур добра и терпелива. Она уверяла меня, что негодная женщина вскоре поймет, как ошибалась. Однако я вижу, что понимания нет, и не будет, но вреда становится всё больше.

— Почему не написали его сиятельству? — строго спросила я.

Девушка вдруг растерялась и развела руками:

— Как же можно, минуя директрису?..

Поднявшись на ноги, я улыбнулась:

— Я вас услышала, госпожа Равис. Благодарю, что поделились. Можете не волноваться, уничтожения заложенных устоев не случится. И в следующий раз не опасайтесь говорить графу, его сиятельство не оставит без внимания вашего сообщения. Милости Богов, дамы.

Я шла к зданию пансиона, кипя от негодования. Невообразимо! Как дядюшка смог проглядеть противника и позволить ей отравлять воздух моего детища тлетворным дыханием?! Злость моя распалялась всё сильней. Да что там! Это была поистине слепящая ярость! Мне хотелось найти воспитательницу и надавать ей пощечин, чего я в жизни себе не позволяла. Еще хотелось схватить графа за грудки и встряхнуть его, хотелось постучать кулаком по столу директрисы и уволить всех причастных молчунов в ту же секунду! Подумать только! В моем пансионе, в моем детище, куда я вложила душу, пустила корни такая невероятная мерзость!

С этими мыслями я влетела в кабинет директрисы, где находился дядюшка, и все-таки ударила кулаком по столу. После еще раз и еще, но успокоения не пришло, только еще больше захотелось кричать и топать ногами.

— Что с вами приключилось, госпожа Таньер? — в изумлении спросил меня его сиятельство. — Что привело вас в такое воинственное состояние?

— Ах, вам любопытно, ваше сиятельство? — язвительно вопросила я. — Стало быть, не знаете?

— О чем вы? — нахмурился граф.

Я перевела взгляд на госпожу Гухетт, но и она пребывала в недоумении.

— Как, любезная, вам тоже непонятно, отчего я вне себя от негодования?

— Простите, сестра, но я вовсе не пониманию…

Выдохнув, я попыталась взять себя в руки. Дядюшка поспешил пододвинуть мне стул а после потребовал:

— Воды.

Директриса выполнила его распоряжение и передала стакан мне. Одарив ее тяжелым взглядом, я выпила половину и снова воззрилась на женщину.

— Что вы скажете о воспитательнице Дарлик? — имя новой воспитательницы было мне известно еще от дядюшки.

Граф вопросительно приподнял брови, но перевел взор на директрису, ожидая ее ответа, и та, помявшись, произнесла:

— Госпожа Дарлик — новый человек, она еще не прониклась…

— Вот как, — прервала я ее ледяным тоном. — И сколько же вы намереваетесь ожидать, пока госпожа Дарлик проникнется? Пока ваши воспитанницы откажутся вовсе выходить на уроки? Или же когда имя основательницы этого пансиона будет еще более поругано? Сейчас сия неуважаемая дама почитает герцогиню за королевскую куртизанку, что и прививает своим подопечным, и она не стесняется выговаривать окружающим…

— Что?! — повысив голос, переспросил дядюшка.

— Но какого бы мнения она ни была об исчезнувшей женщине, — не ответив, продолжила я, — придя сюда, госпожа Дарлик уже осознавала, как ей предстоит работать, верно? Так почему же вы в молчание ожидаете ее просветления, отчего дозволяете отравлять юные души? Или же вы сами согласны с тем, что девочкам не нужны науки, что они не должны мечтать о чем-то большем, чем ежегодные роды и побои мужа? И если вы так считаете, то почему еще не попросили увольнения, а продолжаете начальствовать?

— Если… — губы госпожи Гухетт задрожали, но она отвернулась и вздернула подбородок, пытаясь удержать слезы обиды: — Если я дурна на этом месте, то приму отставку. Однако я не заслужила… — губы ее снова задрожали, и я ударила ладонью по столу.

Женщина вздрогнула и посмотрела на меня, но теперь ее внимание отвлек его сиятельство:

— Сестра Дайни говорит верно? — спросил граф и поправился: — Впрочем, в словах сестры я не сомневаюсь, но желаю услышать, почему вы дозволили вести разлагающие речи в учреждении, где вы первая должны блюсти правила и устав пансиона?

Директриса все-таки не справилась с эмоциями. Она всплеснула руками и стремительно отвернулась, потому что расплакалась. Женщина достала платок и некоторое время молчала, приводя себя в порядок. Наконец, обернулась, но смотрела только на его сиятельство. Губы ее продолжали кривиться, и слезы всё еще бежали из глаз, однако сочувствия госпожа Гухетт так и не встретила.

Его сиятельство хмурился, я ждала объяснений и постепенно успокаивалась. И хоть раздражение еще было сильно, но ярость сошла на нет.

— Я пыталась с ней разговаривать, — подрагивающим голосом заговорила директриса, но госпожа Дарлик упряма. Она… она подавляет меня, — произнесла женщина.

А я поняла, отчего наша ставленница продолжала молчать столько времени и не доложила графу — попросту боялась сознаться, что не в силах обуздать женщину, находившуюся в ее подчинении. Возможно, стыдилась этого. Однако это не искупало того, что целый год девочкам вкладывают в головы ересь, от которой я когда-то старалась их очистить. Я посмотрела на дядюшку, и он кивнул.

— Призовите госпожу Дарлик, — велел его сиятельство.

— Вы хотите поговорить с ней? — прочистив нос, спросила директриса. — Это было бы хорошо…

— Я желаю ее уволить, — сухо ответил граф. — Сегодня же начну подыскивать вам нового воспитателя, а пока пусть детьми займется Анди Равис. Она не ведет еще учительской работы, только обучается сама. Несколько дней уделить детям сможет. — Я улыбнулась и согласно прикрыла глаза. — Зовите.

— А я поговорю с ее воспитанницами, — сказала я, поднимаясь с места.

— Возможно, вам стоит подождать… — начал дядюшка, но я мягко прервала:

— Не стоит.

— Как пожелаете, сестра, — ответил граф, и мы с директрисой вышли из ее кабинета.

Впрочем, далеко госпожа Гухетт не пошла, ей всего лишь надо было передать поручение своей помощнице. И дальше я направилась уже с помощницей, которая лучше знала, где сейчас находятся воспитанницы госпожи Дарлик. У них как раз заканчивалось занятие, и воспитательница должна была сопроводить девочек в их общую комнату, однако всё пошло иначе.

Госпожу Дарлик остановила помощница директора, и я окинула воспитательницу неприязненным взглядом. Была она немногим старше меня и даже приятной внешне. Не красавица, но внешность ее располагала, как и манеры, выдержанные и строгие. Зато теперь мне было понятно, что подкупило его сиятельство. Наверное, и я бы ей не отказала. Но теперь, когда сущность женщины стала мне известно, я обнаружила и брезгливо опущенные вниз уголки губ, и холодный взгляд, и некое высокомерие… Впрочем, всё это могло мне и показаться из-за собственного отношения.

— Я должна прежде сопроводить воспитанниц, — тоном, не терпящим возражений, произнесла госпожа Дарлик. — Передайте госпоже Гухетт, что я подойду после.

— Хорошо, — ответила помощница, и я вмешалась.

— Как любопытно, — произнесла я. — Стало быть, воля госпожи Дарлик для вас превыше воли директора пансиона?

Я посмотрела на помощницу. Женщина заметно смутилась и ответила:

— Но девочек и вправду надо сопроводить…

— А как вы думаете, почему я иду с вами? Неужто ради того, чтобы прогуляться по коридорам? Или же дочери Левит доверия меньше, чем своенравной особе, которая ставит себя превыше начальства? — и вот теперь я посмотрела на воспитательницу.

Та хмыкнула и, окинув меня взглядом, отвернулась.

— Дорогие мои, мы уходим, — сказала она, явно ощущая свое превосходство.

— Немыслимо, — пробормотала я и посмотрела на помощницу директора. Та беспомощно развела руки. Покачав головой, я произнесла уже громко: — Госпожа Дарлик, вы в Богов веруете?

Воспитательница со своими подопечными успела отойти, но на мой вопрос обернулась и вынужденно остановилась. Воспользовавшись этим, я неспешно приблизилась, вынудив ее ждать. После обошла и заступила дорогу, вновь вынудив делать, что я хочу — вертеться на месте.

— Так веруете?

— Разумеется, — ответила женщина с достоинством.

— Тогда отчего же не блюдете их заповеди? — вопросила я и процитировала: — Почитай служителя нашего, как почитаешь нас самих. Вам знакомы эти строки? — И не дав ей ответить, продолжила: — Исходя из того, как вы повели себя — не знакомы, иначе как бы верная дочь Праматери позволили себе оглядывать ее служительницу с пренебрежением, а после развернуться и уйти? Впрочем, вам не знакомо не только «Священное слово», но и простейшие наставления, кои прописаны для служащих. Так вот «Устав служащих Камерата» гласит: «Повеление начальственное следует исполнять, отложив на потом иные дела». А, исходя из этого, вам следовало вести воспитанниц к кабинету директору, где на время приема перепоручить заботу о них помощнику директора. Вы же поставили себя выше начальства, служительницы культа и самих Богов, потому что никто из них для вас не указ. А коли так, то вам не место в пансионе, потому как, не будучи воспитанной особой, вы беретесь воспитывать других.

— Вы намереваетесь отчитывать меня? — вздернула подбородок госпожа Дарлик.

— Отчитывать вас буду не я, но укажу на ваши грехи и промахи, как велит Праматерь своим верным дочерям. А теперь, когда мы выяснили, что вы далеко не образец для подражания, можете отправляться туда, где вас ждут.

— Мои воспитанницы…

— Возвращаются со мной в классную комнату, — отчеканила я. — Ступайте, госпожа Дарлик, ступайте.

После вновь обошла ее и велела воспитанницам:

— Следуйте за мной, девочки.

Однако они не спешили. Несколько человек сделали за мной шаг, но остановились, потому что остальные так и не двинулись с места. Воспитанницы переглядывались, смотрели на воспитательницу, и она, вздохнув, махнула рукой:

— Ступайте за сестрой.

— Однако, — пробормотала я и вошла в классную комнату. Преподаватель еще не ушел. Он поднял на меня удивленный взгляд, и я попросила: — Оставьте нас, будьте любезны.

— Хорошо, сестра, — кивнул он и вышел.

Я встала на преподавательское место и застыла в ожидании, пока девочки рассядутся на свои места. Им было по двенадцать-тринадцать лет. В глазах застыла настороженность, в нескольких я прочитала вызов и поджала губы. У моего пансиона появилась новая хозяйка и ее так и воспринимали, включая директрису. Я вновь ощутила прилив злости. Однако заставила себя расслабиться и улыбнулась.

— Добрый день, девочки, — поздоровалась я, дождалась ответного приветствия и задала вопрос: — Вы любите пансион?

— Да, сестра, — последовал ответ.

— Вам нравится здесь жить? Нравятся люди, которые вас окружают? — и вновь мне ответили утвердительно. — А что скажете об уроках? Вам нравится учиться? — В этот раз кивнули только несколько человек и то неуверенно. — Ваше молчание является ответом на вашу плохую успеваемость. Почему вам не нравится учиться?

Воспитанницы молчали. Никто не решался заговорить первым. Даже те, в чьих глазах я уловила вызов, теперь смотрели куда угодно, только не на меня. И я усмехнулась:

— Если у человека нет смелости смотреть в собственное будущее, он не найдет ответа и в настоящем. Вас учат быть смелыми, быть искренними и открытыми для честных ответов и будущих свершений. Невозможно залезть на гору, если боишься упасть. Ее светлость, когда открывала этот пансион, видела в вас будущее не только Камерата, но и всего этого мира. Она не боялась своих фантазий и смогла подняться на вершину, став первой женщиной — государственным деятелем…

Говорить о себе в третьем лице, тем более ставить в пример, было несколько неловко, но я отмахнулась от этого чувства. Сейчас я не хвалила себя, но показывала, что для того, кто ищет дорогу, она непременно откроется. Однако договорить не успела, потому что до меня донеслось негромкое:

— Баронесса вздумала недопустимое, и Боги покарали ее, потому скинули с вершины.

— Пусть поднимется тот, кто это сказал, — мягко велела я.

Чуть поколебавшись, одна из девочек все-таки встала и ответила упрямым взглядом. Я улыбнулась:

— Стало быть, вы живете в доме, который она выбрала и обустроила. Гуляете по саду, который она создавала, думая, как хорошо в нем будет отдохнуть после занятий. Носите красивые платья, сытно едите, получаете знания более тех, какие имеют и знатные особы, а в душе презираете женщину, окружившую вас заботой? Стало быть, так и выглядит благодарность? — вставшая снова отвернулась, остальные тоже избегали смотреть на меня. И я продолжила уже без прежней мягкости: — Но если это так, и если вам не нужно ничего из того, что сделала эта женщина, если вы не верите в то, во что верила она, то почему не попроситесь покинуть эти стены? Скажите, и вас отправят в другой пансион, которым не заведует род Доло, или же вернут родителям. К чему издеваться над собой, если эти стены вам противны? Или же вас удерживает мечта о той сумме, какую вы получите при выпуске? Никакие деньги не стоят душевного покоя. За кого мне стоит замолвить слово? Почему молчите? — Ответа не было по-прежнему, и я отчеканила: — Не стоит себя терзать. Есть городской приют, есть королевские пансионы, есть ваши родственники. Не желаете учиться, двери вам откроются. Выбирайте, кого и куда везти. Здесь останутся лишь те, кто не позволяет отравить свою душу черной неблагодарностью и ересью грязной на язык женщины. Она ничего вам не дала, кроме своего яда. Всё это, — я развела руками, — создано герцогиней Канаторской, но ее вы смеете поносить. Однако опасную глупость, вложенную вам в головы женщиной, прожившей с вами всего год, приняли, как догму. Не госпожа Дарлик закупает материал на ваши платья, не она оплачивает провиант и тетради, не она вывозит вас в театр, не она дала вам мягкие перины и удобные кровати. Всё это сделал род Доло, которому принадлежала и ее светлость. Всё, чем одарила вас госпожа Дарлик — это малодушие, потупленный взгляд и отвратительное поведение. А посему, — я оглядела их и закончила: — До завтра вы должны решить, что желаете делать дальше. Если хотите учиться, то пансион останется вашей надежной крепостью. Не имеете такого желания, значит, ваши места займут более благородные сердца и светлые головы. Выбор за вами.

И я вышла из класса. Под дверями ожидала Анди Равис. Я улыбнулась ей и кивнула на дверь:

— Они ваши, Анди.

— Сестра Дайни, — я ответила вопросительным взглядом, и девушка продолжила: — Я… я подслушала. Вы сказали им хорошие слова, благодарю. За всё.

— Боги с вами, Анди, — улыбнулась я и вернулась к дядюшке.

А вскоре мы покинули пансион, но прежде нас ушла госпожа Дарлик, унеся из дорогих мне стен свое высокомерие, желчный нрав и собственную плесень, как выразилась Анди Равис.

— Отныне я буду внимательней к тому, что происходит в наших учреждениях, особенно в воспитательных, — сказал его сиятельство. — Простите меня, дорогая, я не ожидал.

— Я бы тоже ее проглядела, — ответила я. — Однако прошу вас быть благосклонным к госпоже Равис. Хорошая девушка и наш верный адепт. Возможно, вам стоит приблизить ее и предложить работу помощника и ревизора. Она, хоть и любит географию, но, думается мне, согласится на эту должность охотно. Да и необходимую для путешествия сумму скопит гораздо быстрей… если еще захочет путешествовать. Приглядитесь к ней хотя бы.

— Да, дорогая, я сделаю, как вы хотите, — улыбнулся его сиятельство и вдруг произнес: — Как же мне не хватало наших разговоров, как же я по ним скучал… И буду скучать снова. Вы — мой лучик, дитя.

Я уместила голову на его плече и умиротворенно вздохнула. Коляска везла нас к ремесленному училищу, но я сейчас не думала о следующем осмотре, просто наслаждалась видом столицы и соседством своего дорогого дядюшки…