Глава 10. Руслана

Вид ночного города из окна привлекает не дольше пары кварталов, когда ты сидишь в салоне автомобиля на расстоянии вытянутой руки от парня, который загадочно молчит и поглядывает на тебя всю дорогу. Особенно если это то, о чем ты мечтала до шестнадцати лет. Пытаюсь отвлечься на теплый свет огней, что украшают фасады ресторанов на набережной, по которой мы плавно движемся в потоке машин, на неоновые вывески караоке-баров, откуда через плотно закрытые окна доносится чей-то крик: Пошел вон, я не сошла с ума… Надеюсь, я тоже, раз согласилась на эту авантюру. Нажимаю кнопку стеклоподъемника и впускаю прохладный воздух в салон, чтобы стало легче дышать, но нос тут же раздражает запах жареного мяса из стейк-хауса на углу. Запах еды нечасто действует мне на нервы, но сейчас – прямо до дрожи. Возможно, потому что плохо поела на ужин – кусок не лез в горло, хоть я себя и заставляла. Возможно, потому что, если следовать моему ежедневному плану, скоро я должна перекусить на ночь и лечь спать, а не ехать с Чумаковым навстречу приключениям. Желудок реагирует на мои мысли противным жалобным стоном, и я, краснея, молюсь всем богам, чтобы Саша этого не услышал. Скрещиваю руки на груди, пытаясь приглушить звук, и радуюсь образовавшейся шумной пробке на дороге – длинный седан перегородил проезд, и все без конца сигналят ему. Здесь все громко. Ярко. Для кого-то, наверное, даже вкусно. Я не привыкла к такой жизни, поэтому чувствую себя не в своей тарелке. И начинаю ерзать на сиденье, когда мы заворачиваем в тихий безлюдный проулок и паркуемся у заведения с многообещающим названием «Соленый огурец». Саша глушит мотор, шелест радио смолкает, и нас накрывает ватная тишина. Она давит. С улицы не доносится ни звука, и это странно. Здесь довольно мрачно, и мне бы должно понравиться – это в моем стиле, но не когда я с Чумаковым и не знаю, чего вообще ожидать. – Приехали, – после томительной паузы наконец произносит он самое очевидное, что только мог. – И это… Я не смотрю на него, все еще пытаясь согреть похолодевшие от тревожного предчувствия ладони в подмышках. – Бар. Хороший. Тебе понравится. – Ты правда так думаешь? – поворачиваюсь к нему, вертя в руках уже замученный пакет кефира. – Я сказала, что не буду пить, и ты привез меня в бар? Саша пожимает плечами, как будто не понимает неувязки: – У них же есть кола. – Которую я тоже не пью. – Ну вода, воздух, чем ты там питаешься вообще? Да он издевается надо мной. Ему реально смешно – чуть не давится смехом. – Если это прикол, то неудачный. Я ведь могу передумать и… – Не дуйся, Крошка Ру. – Я забываю, как дышать, потому что Саша совершенно спокойно, будто в этом нет ничего особенного, кладет ладонь на мою щеку и поглаживает ее большим пальцем. И что это значит? Я сбрасываю его руку только секунды через три. – Пойдем уже. – Он щелкает меня по носу, как маленького ребенка. Это раздражает, но намного меньше, чем то, что вызывает мурашки против моей воли. – Ладно. Только быстро. Завтра мне рано вставать. Внутри, за фасадами здания, оказывается спрятано ничем не примечательное кафе с налетом ретро. Такое в стиле пин-ап, где в зале работают девушки в ярко-желтых коротких комбинезонах с вырезом на груди, как у Эйприл О’Нил из старого мультфильма про черепашек-ниндзя. В два ряда выстроены кожаные кресла с мягкими углами, какие часто показывают в американских фильмах, главная стена обклеена яркими стикерами и плакатами, среди которых сразу обращаешь внимание на указатель «Шоссе 66» и табличку «Добро пожаловать в Лас-Вегас». Я ожидала чего угодно, только не добродушных улыбок персонала и детей в заведении. Но, предвосхищая мои вопросы, Саша берет меня за руку и ведет в сторону двери «Staff only». У него фетиш на служебные помещения? – Нам нельзя… – только начинаю я. – Сегодня нам можно все, Крошка Ру. – Он мне подмигивает, когда выделяет слово «нам», и я начинаю сомневаться, что поступила верно, когда поехала с ним. Не сбежать ли, пока не поздно? И вот мы уже спускаемся непонятно куда в почти кромешной темноте, освещенной одной несчастной лампочкой, а я думаю о том, что даже Леся не знает, куда меня увез Чумаков. Я не сказала ей, потому что не знала, а не потому, что это какой-то секрет. Но теперь он может запереть меня в клетке, как Джо Голдберг из сериала «Ты», и никто не узнает… – Вау! – срывается с моих губ вопреки ожиданиям. – Тайный бар? Ладно, удивил. Саша довольно ухмыляется, будто знал, что я попадусь на крючок. Хочется закатить глаза, но лучше не реагировать. Хотя, не буду спорить, здесь и правда круто. Оглядываюсь по сторонам, и мне кажется, словно я попала в подпольный бар времен сухого закона в Америке. Такие, кажется, назывались «спикизи»: потолок выложен из камня, мебель сделана из натурального дерева, а за барной стойкой желтым подсвечена гигантская стена с алкоголем. Мы бросаем верхнюю одежду в гардеробе, пройдя мимо столиков, садимся на краю бара, и Саша помогает мне забраться на высокий стул (хотя лучше бы не трогал), на который я вешаю рюкзак. Я точно не фанат подобных заведений, но мне здесь нравится, как минимум потому что ближайшие посетители находятся от нас метрах в десяти – не люблю толпу и давку, ну и когда подслушивают тоже. Через минуту бармен в жилетке и «остром козырьке» пожимает Саше руку, будто старому другу, и здоровается со мной, без удивления взглянув на пачку кефира, что стоит на барной стойке. – Это моя подруга Руслана. – Снова царапает в груди, когда Чумаков, представляя меня, называет по имени. – А это Джон. – Как Джон Бон Джови? – усмехаюсь я. – Как Ваня, – поясняет парень, широко улыбаясь, – но Джону легче изливать душу за бокалом виски. Кстати, что вы пьете? Напрягшись, я уже готовлюсь к очередному спору, но Саша убивает меня одним заказом наповал. – Нам две текилы. И воды, пожалуйста. Он намеренно игнорирует мой убийственный взгляд. Хлопает ладонью по стойке и с воодушевленным видом, будто у него возникла потрясающая идея, бросает меня одну. Я пытаюсь не потерять его фигуру в красном из виду, но Саша все равно скрывается за углом. И что это значит? Я нервно тереблю в руке одну из косичек, стучу ребристой подошвой ботинок друг о друга. Цепочки на них, цепляясь, звенят, тугой воротник свитера душит, желание убивать растет. Нет, на такое я не подписывалась. Спрыгнув, иду в ту же сторону, куда ушел Чумаков, не слушая бармена Джона за спиной. Набираю обороты, как машина, сорвавшись со старта, и уже хочу заявить Саше, что поездка сюда была изначально дурацкой затеей, но с ходу врезаюсь в его грудь и чуть было не падаю назад. В последний момент цепляюсь за его плечи, и он ловит меня. Обнимает за талию, а затем делает выпад и запрокидывает мою голову, как в танце. И только сейчас я разбираю на фоне самую популярную песню Бон Джови «It’s My Life». Делаю вдох, когда Саша возвращает меня в вертикальное положение и собирает жидкие аплодисменты от тех, кому скучно пить в одиночестве во вторник поздним вечером. – Прикольная штука, – кивает он назад, и я замечаю за его спиной музыкальный аппарат, который кажется здесь неуместным. – Хотя со своими карманными мажорами ты, наверное, привыкла к симфоническим оркестрам под окнами? Не реагирую на очередные подколы из-за Золотова. – Ревнуешь? – повернув голову чуть набок, вглядываюсь в его лицо. – Ужасно, – растягивая губы в широкой коварной улыбке, врет он. – Песня – банальщина, – говорю громче, чтобы избавиться от наваждения. – У него есть гораздо лучше. – Но мне нравится эта, – не сводя с меня глаз, произносит медленно, проникая интонациями под кожу и разгоняя кровь. Он сейчас о песне? Или уже нет? Его взгляд на миг опускается на мои губы, потом возвращается к глазам, а после он прикрывает веки и совершенно поперек мелодии, ужасно фальшивя, поет строчку из песни: – My heart is like an open highway. – Боже, помоги мне сдержать смех. – На-на, на-на, на-на-на-на-на-а-а… Классная же, я думал, тебе тоже зайдет. – Ладно, это смешно, – сдаюсь я, улыбнувшись. – А я думал, сексуально. – Нет, – мотаю головой, прикрывая рукой рот, чтобы не рассмеяться. Не хочу давать ему повод думать, что я считаю его смешным, потому что это не так. Я разворачиваюсь и, пересекая зал, шагаю в наш укромный уголок, где и правда спокойнее без лишних взглядов, которые сейчас провожают нас к бару. – Брось, ты считаешь сексуальным Бон Джови? – летит мне вслед. – Конечно. – А меня нет? Сколько ему, семьдесят? – Он вне времени. – Пропустив мимо ушей первый вопрос, я опираюсь на крепкую ладонь, которую Саша протягивает мне, и, прикусив щеку, чтобы не вздрогнуть снова, взбираюсь на стул. Ругаюсь про себя на то, что реагирую на его прикосновения, и он, кажется, пользуется этим. – К тому же у него есть три симпатичных молодых сына. – Думаешь, как всегда, на два шага вперед, кроха. Молодец. – Это звучит из уст Саши как искренняя похвала без намека на сарказм. Его взгляд окутывает меня теплом, но волшебство рассеивается, когда бармен ставит перед нами заказанный алкоголь и воду. Я приподнимаю брови в немом вопросе. – Пить буду я. – Саша загребает обе стопки к себе, берет одну, облизывает соль по краю и без лишних пауз вливает в себя почти бесцветную жидкость. Чуть кривится и заедает лаймом. – А кто повезет меня домой? Видимо, не ты? – Если я украл тебя, то обязательно доставлю, куда нужно. – Чумаков подмигивает, но его ухмылка не внушает доверия. В ней точно кроется подвох. – Ответишь на вопросы, и я доставлю тебя, куда захочешь. Как чувствовала. – На какие вопросы? О чем? – Да обо всем на свете! Он разводит руками, смеясь. – И зачем это мне?– Я чувствую себя пятилеткой, приставшей к маме с миллионом своих «почему». – Сколько тебе, восемнадцать, Крошка Ру? – Почти девятнадцать. – Так вот пора отрываться. – С тобой? – недоверчиво спрашиваю я. – Да брось, что за взгляд? – Выпитая стопка хоть и не возымела на Сашу особого эффекта, явно сильнее развязала ему язык. – Я милый, когда выпью. Никакая опасность тебе не грозит. Максимум… могу полезть к тебе целоваться. Но это ведь не проблема, да? – продолжает он. – Я, в отличие от приставалы-мажорчика, хорошо понимаю слово «нет». Кажется, это длится целую вечность – молчаливая игра в гляделки. Сменяется две песни, а по ощущениям я старею лет на десять в нервном ожидании Сашиных вопросов. Зачем это все ему? Он мог быть с любой в этом баре, зачем ему я? Мог бы заниматься гораздо более интересными вещами, чем слушать, как я дышу. Не понимаю. А все, что непонятно, пугает меня. Вот и Саша сейчас страшит до нервного тика. Он молчит, вертит в пальцах вторую стопку текилы, усмехается своим мыслям. Он – загадка. Мне казалось, что я его хорошо знаю: красивый парень с кучей амбиций. Таким я его запомнила. Сейчас амбиции и красота остались при нем, но… Я понимаю, что, скорее всего, ему выгодно, чтобы папа выбрался из болота. Только я почти уверена, что он может справиться и без него. Тогда в чем дело? Что это? Чувство вины? Угрызения совести? Желание помочь? – Значит, меня снова сдал Глеб? Еще друг называется. – Чтобы не свихнуться, я заговариваю первой, скользнув взглядом по выцветшим желто-синим пятнам на Сашиной щеке. И почти зажившей губе. – Вопросы здесь задаю я, не забыла? – произносит Саша довольно нагло и дергает меня за косичку. А после опрокидывает в себя вторую стопку, которую мучил в руке все это время; притянув меня за шею, зарывается носом в ее изгиб. И прежде чем я успею возмутиться, он шумно втягивает воздух и также просто отпускает меня. Челка падает на глаза, но сквозь нее я все равно вижу, как он облизывает губы. – Повторить? – Бармен Джон появляется из ниоткуда, а я, отвернувшись, судорожно поправляю резинки, которые держат косички, одергиваю свитер, задираю рукава, снова спускаю и заворачиваю в них вмиг околевшие ладони. Это все чертовы нервы. – Еще две, можно без лайма. – Чумаков ухмыляется, но я в эти игры не играю. – Мы так не договаривались, – говорю, не сумев скрыть обиду в голосе, и спрыгиваю на пол. Мне не нужны такие приключения. Я не хочу вспоминать, как сильно была обижена на Сашу, который соврал, что мы увидимся «скоро». Не хочу думать о том, как надолго затянулось это «скоро». Не хочу бояться, не хочу нервничать, не хочу напрасно мечтать, мне не шестнадцать! Взяв рюкзак, я делаю два шага в сторону, меня возвращают на место. Чумаков, конечно он. Тянет, поймав за предплечье. Забирает сумку и прижимает спиной к себе. Я оказываюсь в ловушке из его рук и бедер. Его пальцы ложатся на мой живот, и тонкая ткань свитера меня не спасает. Я слишком остро чувствую прикосновения, каждое из них будто обжигает кожу, но это лишь сильнее злит. – Играй в свои игры сам! – Дернувшись, пытаюсь вырваться из его тисков уже по-настоящему, но Саша удерживает меня. – Тш-ш-ш, – задевая губами мое ухо, щекочет дыханием и тут же стонет, когда я пытаюсь ткнуть локтем ему в живот, но Чумаков обнимает лишь крепче. – Ты сильнее – окей, – произношу, прикрывая глаза, и сдуваю челку с лица. – Может, скажешь, чего от меня хочешь, и мы… – Я введу штрафные санкции за твои глупые вопросы, – перебивает мягко, будто мурлыча. – Просто хочу расслабиться – такой ответ пойдет? Звучит не очень. – Много не выпью, так что можешь не переживать, что замучаю тебя вопросами. – Я не переживаю, – бормочу тихо, пытаясь пошевелиться, но Чумаков сильнее сжимает мои бедра своими. – Хочу хорошо провести время, это противозаконно? –Со мной?– ядовито спрашиваю я. – С тобой, – отвечает спокойно. – Чему ты удивляешься? – Никто не выбирает меня, – говорю откровенно, не глядя Саше в глаза. Так говорить намного проще, как будто я рассказываю о том, что съела на завтрак, а не горькую правду, вырванную с мясом из сердца. – Не выбирает? Что ты имеешь в виду? Что никому не нравишься? Так это бред. Чумаков смеется, я не отвечаю, и он тоже смолкает. А продолжает уже осторожнее: – Поэтому ты держишь мажора на коротком поводке? Потому что он хочет именно тебя? – спрашивает серьезно, хотя я была уверена, что лишь посмеется. Не знаю, как реагировать. Саша ослабил хватку, и я могу отодвинуться, могу сесть на соседний стул или просто уйти, но продолжаю стоять на месте. – Слишком много вопросов, я насчитала уже пять, а стопок было всего две. Ты мне должен. – Хитрая умная Крошка Ру. – Он со смехом осторожно врезается лбом в мой затылок. Его дыхание щекочет шею. – Не считается, потому что я не получил внятных ответов, кроме одного. Так что насчет Золотова? Неужели Чумаков ревнует? – Уточни, что ты имеешь в виду, – смелею я. – У вас что-то было с ним? – И под «что-то» ты подразумеваешь… – Секс, Руслана. – Просто невероятно, как реагирует тело на сочетание моего имени и слова «секс» из его уст. – Ну или петтинг хотя бы. Поцелуи… – Был. – Что… – Секс был. Зачем я это сказала? Почему не послала его подальше? Какое право он имеет лезть ко мне с такими вопросами? Меня злит собственная глупость, но я ведь хотела его оттолкнуть. Это должно сработать! Я жду чего угодно – разочарованного вздоха, уничижительных слов, презрения, шутливого тона, но… – Интересно, что ты такое умеешь, раз этот ушлепок таскается за тобой, как голодный щенок? – Саша реагирует по-другому, и я слышу улыбку в его голосе. – Да ничего я… – но тотчас замолкаю, потому что Чумаков опять притягивает меня к себе. – Неужели ты не понимаешь, какая ты? Как на тебя смотрят? Я слегка поворачиваю голову, чтобы видеть боковым зрением его профиль. – Как? Его губы все ближе, глаза находят мои. – Как на ту, перед которой не грех преклонить колени. Что бы это ни значило, я краснею. Сильно. Щеки и шею жжет. Глаза горят, потому что не моргаю. Губы пересыхают, но я продолжаю коротко и тихо дышать. – Две текилы, держите. Без лайма. А для леди, может, чаю? – Бармен, спасибо ему, вырастает будто из-под земли и заставляет меня вспомнить, где я, с кем и что, черт возьми, делаю. – Спасибо, не нужно. Я со своим, – невозмутимо указываю на кефир под Сашин смех. – Стакан? – не отстает Джон. – Нет, спасибо. Без резких движений, хотя внутри до сих пор все взрывается от эмоций, прохожу и сажусь на стул рядом. – Ты точно ничего не хочешь, кроме воды? Здесь отличная кухня, – спрашивает Саша, пока я пью воду и наливаю себе кефир, будто для бара это в порядке вещей. – Мой ответ нет, пей давай. Опять вопрос. Губы Саши расплываются в улыбке, он мотает головой. Смеясь, тянется к напитку и… выпивает еще одну рюмку. Бармен удивленно вскидывает брови, видимо не понимая, что у нас тут происходит, берет сухую тряпку и, натирая стакан, молча идет в другую часть барной стойки. – Если бы я так следил за своим питанием, – Чумаков кивает в мою сторону, пока я отпиваю кефир и лезу в рюкзак за галетами, – ходил бы все время голый, чтобы был виден результат. Я едва удерживаю напиток во рту и прикрываю его ладонью, потому что Саша иногда шокирует своей прямотой. Смущенно отвожу глаза и отодвигаю стакан в сторону. Не люблю, когда заостряют внимание на том, что и в каких количествах я ем. Не люблю, когда лезут не в свое дело. Саша вроде бы пошутил, а меня даже это выводит из себя. Почему всем вообще до этого есть дело? – Эй, стой. – Он протягивает руку и пальцем обводит контур моих губ. Отшатываюсь, не сразу понимая, что Чумаков стер следы от кефира. – Если бы мы были в Америке, ты могла бы подать на меня в суд за сексуальные домогательства, – увидев мою реакцию, он пытается разрядить обстановку. Выходит не очень, зато я понимаю теперь, почему его прозвали Чумой: с этим горящим взглядом, чуть порозовевшими щеками и ядовито-красными губами сейчас он целиком и полностью оправдывает свое прозвище. Опасный, пугающий, стремительный и точно меня уничтожит, если я позволю подобраться близко. Нельзя позволить. – Подала бы, – произношу твердо. – Как хорошо, что мы не в Америке. Саша и правда захмелел, и я в напряжении жду от него подвоха, потому что его наглость растет в прямой пропорциональности с количеством выпитого алкоголя. Жду, что спросит, как мы все довели себя до такого или как я после… всего? Этот вопрос вызывает у меня рвотный рефлекс. До сих пор бесит до дрожи, что все, кто его задает, даже имя Руслана не произносят. Оберегают меня, что ли? Будто я, услышав его, свалюсь замертво. – Почему ты считаешь, что никто… как ты сказала? Не выбирает тебя? – вдруг ломает он весь алгоритм моих стандартных ответов, которые я выстраивала в голове один за другим, и смотрит так пристально. – Мы уже вроде бы обсудили это… – Ты не ответила нормально. – Я… Собираюсь соврать, но вздыхаю и выкладываю как на духу: – Не знаю, я всегда ощущала это, – признаюсь я. – Родители всегда больше любили Руслана, и я не могу винить их за это, но… три года почти прошло, а меня одной будто мало, чтобы вернуть их к нормальной жизни. Саша явно хочет что-то возразить, но я продолжаю, потому что вскрываю эту рану, чтобы мне стало хоть чуточку легче. – Когда мы гуляем с Лесей, все знакомятся с ней, потому что она веселая, открытая, всегда улыбается, даже когда ей плохо, и… Я не имею права обижаться на нее, она ведь это не специально. Да ей даже не нужен никто, она после Руслана так ни с кем и не встречается. – А они встречались? – Да, ну начинали… неважно, в общем. Я очень люблю Лесю, очень! И я не завидую ей, я не из тех ужасных подруг, просто… иногда мне хочется, чтобы хотя бы раз… заметили меня. Дыхание сбилось, сердце колотится, от слез щиплет в глазах. Я не на шутку разогналась в откровениях, и это, скорее всего, будет мне дорого стоить. – Я хмурая и скучная. Так сказала мне одноклассница, с которой мы сидели вместе на английском. Что ей неинтересно общаться со мной. А я после аварии… не знаю… может, по-другому посмотрела на все? Мне всего лишь больше не хотелось целыми днями сплетничать о том, кто с кем целовался и что на ком было надето. А молчать со мной ей, видимо, было некомфортно. Вздыхаю устало – высказавшись, будто лишаюсь последних сил. Подпираю щеку ладонью и изучаю этикетки бутылок. Зря я все это произнесла вслух. – Я бы помолчал с тобой, – слышу слова, чуть приглушенные музыкой Пресли из автомата. Оборачиваюсь, пусть и страшно разбить свое сердце вдребезги. Плевать, не может же быть хуже, чем было? Хочу почувствовать хоть что-то, кроме бесконечной ноющей боли в груди. С Эмином не вышло, хотя в какой-то момент я надеялась, что… – Ты не права. Что? – В чем? – чуть прихожу в себя, и это хорошо. Такое чувство, что пью я, а не Чумаков. Или на меня так сильно действуют пары алкоголя? – Я не собираюсь защищать Дмитриевича и твою маму, но они любят тебя. – Ты не понимаешь, о чем говоришь… – Прекрасно понимаю, – настаивает Саша, а я наперед знаю, что мне не понравится его речь. Не может понравиться. – Это ты себя не выбираешь. Звучит хлестко, как пощечина, но я улыбаюсь, чтобы не показывать, как неприятно мне слышать подобное. – Ты думаешь, что Руслана они любили больше? Это не так. Твой отец всегда гордился тобой. В сервисе только о тебе и рассказывал. О том, что ты участвуешь в олимпиадах по физике, о пятерках в четверти, что-то про танцы… Я еще удивился, почему ты не танцевала. Ну тогда, у дружка своего. – Повторять, что он мне не дружок, видимо, нет смысла? А танцы были давно, и занималась я недолго. Ходила из-за Леси, но быстро сдалась. Она всегда была лучше. Наверное, во всем. – Ерунда. – Чумаков ерошит волосы, пытаясь зачесать их назад, потому что они растрепались и живут собственной жизнью. – Как будто она что-то смыслит в машинах и сумеет по звуку определить гудение загрязнившегося подшипника. Он помнит! Я думала, он забыл все, что было до отъезда. Да кому я вру – я и тогда несильно верила, что он воспримет мои слова всерьез. Пыталась умничать, чтобы произвести на него впечатление, и радовалась, как дурочка, когда он пообещал, что загонит автомобиль на яму, чтобы проверить. А он, получается, помнит все? – Руслан всегда вел себя как клоун, он обожал быть в центре внимания, лез на рожон. Ты же оставалась темной лошадкой. Ты сама никого к себе не подпускала. И как будто пыталась делать все ему назло. Он пел в караоке на юбилее отца, ты помнишь, что тогда сказала? – Я молча хлопаю глазами. – А я помню. Мол, не трогайте меня, я не буду валять дурака, как он. Ты сама выстроила эту стену. Может, если хочешь что-то изменить, тебе самой нужно сделать первый шаг? Он заканчивает тираду, запивая ее алкоголем. Скривившись, дергает головой. – Я очень устала и хочу спать, – пытаюсь сказать безразлично. Мое безразличие – моя защита. Может, Саша в чем-то и прав, но признавать это вслух я точно не буду. Потом подумаю обо всем. – Отойду на минуту. Я оглядываюсь в поисках уборной. – Хорошо, я вызову такси, – отзывается Чумаков. – Подожду на улице, хочу подышать воздухом. Кивнув, я оставляю Сашу рассчитываться, а сама иду за мужчиной, уверенно толкающим свое немаленькое тело через «ковбойские двери», которые раскачиваются после него, как маятник. Долго не задерживаюсь, лишь мажу взглядом по отражению, а выйдя на улицу, сразу поворачиваю голову в верном направлении, хотя вокруг темно и тихо. И почему глупое сердце вечно приводит меня к нему? Саша стоит, упершись плечом в стену, руки в карманах, смотрит на тусклые звезды, потом переводит взгляд на меня. На улице холодно, но это не главное. Я тепло одета – в длинном пуховике, еще и шапку чуть ли не до подбородка натянула. Только мурашки все равно бегут по шее и совсем не от ветра. Меня пугает Саша. Хотя бы тем, что не такой плохой, каким я запомнила его. – Ты тоже можешь задать мне вопрос. – Вот это щедрость, – шучу я, остановившись в двух шагах от Чумакова, но он предельно серьезен. Не отводит глаз, не двигается, ждет. – Один. Так что подумай, перед тем как задать его. Не хочу думать. – Ладно… я… – запинаюсь о собственные мысли. – Ты ведь уедешь, когда закончишь здесь все дела с нами? Ответ очевиден, Саша и не скрывал этого, но почему же так скребет на душе, когда я слышу его четкое и спокойное «да»? – Даже если я вдруг решу осесть здесь, вряд ли сумею часто мозолить тебе глаза. Турнир занимает большую часть времени в году. – Он снова шутит, но мне не смешно. – А папа… – Это уже второй вопрос. – Это не вопрос, – настаиваю я. – Просьба или даже… Обещай, что не бросишь папу, когда получишь от него то, что тебе нужно. Сейчас это будет слишком сильным ударом для него. – Ты думаешь, что он согласится помочь? Саша щурит глаза, а я киваю ему. Мне не под силу разгадать, что творится у него в голове, но я прошу искренне. Искренность ведь иногда помогает? – Пожалуйста? – добавляю с намеком на флирт. По крайней мере, если бы я умела флиртовать, то звучало бы примерно так. – Ты его очень любишь. – Он озвучивает очевидные вещи со странным неподдельным интересом. И смотрит на мои губы так, что они прямо горят, и не от холода. – Общее благо превыше всего, бла-бла-бла. – Саша начинает тянуть гласные, когда пьянеет, но это не кажется мне забавным, как, наверное, должно бы, а почему-то завораживает. – Но может, подумаешь о себе? Ты ведь не это хотела спросить? И мне особенно не хватает произнесенной им «Крошки Ру» в конце. Потому что без нее градус напряжения резко растет. Может быть, сейчас он не видит или не хочет видеть во мне ту самую «Крошку»? И к чему эти мысли? Разве что я хочу, чтобы он… Саша в это время отталкивается от стены, делает шаг ко мне. – Нет, не это, – отвечаю ему, глядя снизу вверх на его неприлично пушистые ресницы. От него пахнет мятной жвачкой – все лучше, чем шербет и попкорн, от которых меня теперь воротит. Мы стоим друг напротив друга, он касается моих волос, заправляя под шапку вечно выбивающиеся из косичек пряди. Бесполезное занятие, и мы оба понимаем это, но я не хочу его останавливать, а он будто не может перестать. – Зачем ты тогда ответил на поцелуй, если знал, что уедешь? Саша чуть хмурит брови, размышляя, что конкретно я имею в виду. Думает, думает, а затем тонкие складки у него на лбу разглаживаются, когда понимает меня. Да. Три года назад. Я об этом. Все еще не могу забыть. – Не хотел смотреть, как разбивается твое сердце, – отвечает, едва шевеля губами. – Это трусливо, – защищаюсь я, как могу. – Ты трус. – Возможно, я им был. И он наклоняется ниже, а вместе с ним надвигается катастрофа.