Глава 11. Саша

В глаза бьет свет фар, но меня это не останавливает, я все равно целую ее. Медленно, осознанно. Мои действия не оправдать эмоциями или градусом. Себя не обманешь – я хотел сделать это еще с вечеринки. Пробую ее губы не спеша, снова и снова. Касаюсь вроде бы легко, а нервные окончания посылают в мозг сигналы тревоги. Вдыхаю ей в рот пары алкоголя, чтобы опьянела со мной. Не вывезу в одиночку этот полет, переходящий в пике. Кажется, я повредил вестибулярку на гонках. Нереально, чтобы голова так кружилась от девчонки. Я откровенно тяну время, с трудом удерживаюсь в моменте. Но стоит Руслане нормально ответить мне – чуть втянуть в себя мою губу и зацепить зубами, как меня срывает с ручника. Я цепляюсь пальцами за ее затылок, давлю сильнее. Выдыхаю враз севшим голосом хрип и запускаю язык в ее рот. Она такая вкусная, мягкая, теплая – все рецепторы на пределе. Просто сожрал бы ее целиком, если бы позволила. Водила завистливо сигналит, Руслана тут же дергается, отвернувшись в сторону, щурит глаза. – Саш… – Нет. Я еще не закончил. Губы горят на холоде, но я с шипящим звуком впиваюсь в ее шею, и тихое невинное «ой», после которого крошка хватается за мои плечи, прогибаясь в пояснице, лишь подкармливает то дикое, что разбудила во мне. Хочу ее. Рычу это ей без слов в губы. Чувствую ее всю – тоже тяжело дышит, тоже дрожит, тоже хочет. Глубже. Настойчивее. Жестче. – С-с-с, – резко мотнув головой, прерываю контакт, когда Ру кусает меня. Она часто дышит и прячет взгляд, а я толкаю ее подбородок указательным пальцем: движение вверх и ко мне, чтобы глаза в глаза. И она смотрит. Не испуганно, возбужденно. Чумовая картинка. – Извини за… – нет, за поцелуй я извиняться не буду, – текилу. Вряд ли Руслане нравится запах спирта, но она моргает, видимо приняв мои извинения. Говорить со мной не хочет, и я ее понимаю. Слишком громко колотится сердце, чтобы перекрикивать его словами. Отпустив девчонку, я киваю ей в сторону такси. Пропускаю вперед, и мы вдвоем плетемся к «Камри». Услужливо открываю Руслане заднюю дверь – джентльмен нашелся. Сам обхожу, сажусь с другой стороны и, забив на гундящего о простое таксиста, сразу убираю подлокотник, разделяющий нас, и падаю головой к ней на колени. Блаженно улыбаюсь, когда смотрю на девчонку снизу вверх. С этого ракурса она кажется еще красивее: темная как ночь и с точеным лицом, как у фарфоровой куклы. Она от неожиданности на миг распахивает угольного цвета глаза, но отдаю ей должное – быстро берет себя в руки: сжимает губы, хмурит брови. Сейчас отчитает меня, как училка? Я был бы не против, даже если б она решила меня отшлепать. – С твоей машиной все будет в порядке? Мы уже в квартале от бара, судя по сменяющимся указателям в окне. – Хрен с ней, – честно отвечаю я, потому что машина – последнее, что волнует меня в эту минуту. – Были бы у тебя права, сейчас не возникло бы вопросов. Я беру Руслану за руку и укладываюсь щекой на ее ладонь, чтобы было удобнее. И приятнее – холодные пальцы остужают мое пылающее лицо. Я закрываю глаза, расплываюсь. Голова кружится. Темнота завлекает в глубину, куда я проваливаюсь и падаю, падаю, падаю… Уже засыпая, на автомате поглаживаю руку крошки. И последнее, за что цепляется мое сознание, раз за разом повторяя, – это печальный вздох Русланы. После я опускаюсь все глубже и глубже. На самое темное дно. И мне так чертовски нравится плавать в вязкой черноте, освещенной темной луной. Ну, если точнее, не луной. Вместо нее на меня смотрят темные глаза и… – Эй, проснись! Проснись, я тебе говорю! – Вынырнув, я обнаруживаю эти самые глаза. Моргаю. Еще. И еще. Пока наконец не соображаю, что злая крошка, смешно поджавшая губы так, что морщится подбородок, смотрит на меня с явным требованием сделать… что? – Вставай давай. Почему ты вызвал такси только на мой адрес? – Я не повезу вас никуда, и так стекла запотели. У меня конец смены, выходите, – противно дребезжит в ушах скрипучий голос водилы. Надо не забыть поставить ему единицу в приложении: пусть хамит мне, но не Крошке Ру. Та как раз с убийственным взглядом, которым сверлит мой лоб, распахивает дверь и выбирается из-под меня, заставив уронить голову на сиденье, а это не очень-то приятно. – Я закончил на сегодня… – ноет и ноет над ухом мужик. – Да понял, понял я! Одним резким движением сажусь, следующим вываливаюсь на свежий воздух, втягиваю его через нос. Холод заметно бодрит. Или это короткий сон мне помог, подлечил, отрезвил. – Эй! – Я бегу за крошкой, уверенной походкой вышагивающей к дому. – Ты ведь не бросишь меня здесь? – А почему нет? – Руслана не оборачивается. – Мы в ответе за тех, кого приручили. Не ведется. Вставляет ключ в замочную скважину и проворачивает его раз, два… – Слушай, я сказал родителям, что собираюсь снять квартиру в центре, и мама обиделась. Но посмотреть ее и, если устроит, получить ключи смогу только завтра. Мне бы на глаза матери лучше не попадаться день-два… – И почему меня это должно волновать? – Не заставляй ночевать на улице, Крошка Ру. У тебя ведь большое и совсем не холодное сердце. И засыпаю я с тобой, как младенец, без этой ерунды в башке, что я всех предал и во всем виноват, – прикусываю язык, потому что болтаю лишнее, но взгляд не отвожу. – С текилой, – говорит она совершенно спокойно, так и не отворив дверь. – С текилой? – переспрашиваю. – Ага, твой сладкий сон – это не моя заслуга, а текилы. – Твоя, – настаиваю я. Не верит. Смотрит на меня через плечо и сверлит глазами сквозную дыру в черепе. – Я не хочу уходить, – выдаю на грани честности, на которую вообще способен. Если это не прорвет оборону Русланы, то сейчас мне придется отступить. Отступить и замерзнуть на коврике у нее под дверью, потому что я сказал правду – не хочу никуда идти. Некуда. С таким настроением, когда вина за все ошибки – глупые и нет – давит на плечи пятитонным грузом, далеко не уйдешь. В любое другое время я бы и значения им не придал, но бывают дни, когда ты просто не можешь этому чувству вины противостоять. Мало кто хотя бы близко поймет, что я чувствую, а она, даже если не хочет показывать, знаю, что понимает. – Ладно. Спать будешь на полу или в кухне на диване. Родители в деревне, но завтра приедут после обеда. К девяти мне в универ. И… – Она вроде бы уже берется за дверную ручку, но замирает, а я не дышу, пока жду, что собирается мне сказать. – Не трогай кота, он кусается, если ты вдруг забыл. Что? Она серьезно? Я смеюсь. Ну правда не могу сдержаться. Мой смех громом разносится в тихом переулке, а Руслана качает головой и уже заходит в дом, где на пороге нас встречает как раз тот самый черный древний кот. Сколько же ему лет? Он еще три года назад казался мне безнадежно старым. – Ну, здравствуй, друг. – Я наклоняюсь и собираюсь, как прежде, почесать ему загривок, но тот шипит, и его шерсть встает дыбом. Не испугает, уже проходили когда-то. Я замираю, позволив ему принюхаться, узнать меня, понять, что перед ним не чужак, и через несколько секунд потереться шерстью о мою ладонь. – Ну вот, а твоя мамочка сказала, что ты меня сожрешь. – Бумер не любит посторонних в доме. – Ну, для старых друзей у него, видимо, припасено немного ласки. –Друзей!– Руслана хмыкает, будто я не к месту употребил слово. Скидывает ботинки, за ними – пуховик, ставит обувь на полку. – Ну или к нему просто нужен подход, как к некоторым, – подмигиваю ей, чтобы улыбнулась, хотя ей идет хмуриться. Иногда ее взгляд пробирает до дрожи. – А ты у нас знаток диких животных? – Она приближается, я на инстинктах подаюсь вперед, но Ру ускользает от меня. Ныряет вбок и вешает одежду на крючок за мной. – Ну с парой диких кошечек точно справлюсь. На своей территории крошка чувствует себя явно увереннее, наконец не смеется, но хотя бы улыбается мне в ответ. А после исчезает, свернув направо, где, судя по тому, с какой радостью туда бежит котяра, расположена кухня. – Ты слышал, Бум, он назвал тебя кошечкой. – Ее голос полон возмущения. – Ты у меня, конечно, кастрированный, но мужчина все-таки! И после такого ты ему пальцы облизывать будешь? Усмехнувшись, я стягиваю кроссы, скидываю куртку. Оцениваю обстановку, и это… печально, конечно. Дом, где, как я понял по рассказам Самсонова, жила раньше бабушка Русланы, старый, обои, кажется, еще советские. И ремонт, наверное, тех времен: где-то нет плинтусов, пятна на потолке от потеков, лампочки в старых люстрах не все горят. Не могу сказать, что раньше Сатановские жили сильно богаче, нет, но уровень был другой. Ну уж точно пол под ногами не скрипел, а это… убого, да. Пройдя по коридору вслед за девчонкой, я застываю в дверях. Смотрю, как Руслана тянется к форточке, красиво выгнувшись, и прикрывает окно, потому что в доме свежо. На кухне, как я верно угадал, все оказывается так же скромно: допотопный гарнитур из темного, местами выцветшего дерева, столешница со сбитыми краями, металлическая окантовка съедена ржавчиной, но везде очень чисто и убрано. – Может, кофе? – Руслана разговаривает, наверное, с окном, потому что на меня не смотрит. Я не отвечаю, пока не оборачивается ко мне. – Это почти оскорбление, – улыбаюсь ей. – Зачем я тогда пил вообще? – Простая вежливость, все равно нет ни соевого молока, ни сахара. – Крошка Ру помнит, какой кофе я люблю? – Крошка Ру идет в душ. – А с тобой можно? Руслана ниже ростом, но держится на равных, даже стоя напротив и глядя на меня снизу вверх. Точно обладает какой-то черной магией, потому что только заглянешь в ее глаза и не успеешь моргнуть, как последуешь за ней по пятам, а она… молча швырнет в тебя тонким свернутым матрасом из шкафа, чтобы ты расстелил его на полу. Ладно. Очко за ней. Но когда просплюсь, обязательно отыграюсь. Точно говорю. И покорно заваливаюсь на импровизированную постель, даже не застелив ее. Закидываю руки за голову и смотрю в потолок. Слушаю звуки льющейся воды из душа и не двигаюсь с места, хотя мог бы. Я привык брать то, что хочу. Кого хочу. Это почти всегда было просто и взаимно. А если нет, я шел дальше, быстро стерев из памяти неудачу. Но сейчас будто связан по рукам и ногам. Что за фигня? Из-за постоянного риска и с регулярной частотой прилетающей обнаженки в директ все мои чувства давно притупились, но рядом с ней я снова ощущаю себя простым парнем, который нервничает из-за девчонки. – Здесь неудобно, – выдаю я, чтобы не молчать, когда Руслана входит в спальню в длинной черной майке по колено и с темно-синим полотенцем на голове. Мама вечно такой же тюрбан крутит. Точно магия какая-то, иначе как эта штука держится у них? – Диван на кухне тебя ждет в любую минуту. – Крошка дерзит, и именно это мне в ней нравится больше всего. – В душ пойдешь? – Утром, с твоего позволения. – Окей, лишний повод, чтобы ты держался от меня подальше. Руслана не слышит мой смешок, потому что включает фен и чуть наклоняется, чтобы высушить волосы, а я завороженно слежу за краем ее футболки, который ползет вверх. Да уж, от той угловатой девчонки не осталось и следа. И зачем она мучит себя диетами? Тело у нее что надо. Свет ночника не просвечивает плотную ткань, но я почти могу угадать силуэт ее талии и бедер. Вместе с острым язычком, которым она определенно умеет пользоваться, и диким взглядом Руслана могла бы уложить на лопатки полгорода. Минимум. На хрена ей этот мажористый щенок? – Как тебе мог понравиться ушлепок-мажор? – спрашиваю я, как раз когда она отключает фен. Надеялся, не услышит и я спокойно усну, но ладно уж. Интересно все равно. – У тебя ненормальный интерес к Эмину. – Или… постой. – Мне в голову приходит идея, которую я считаю достойным объяснением всему. – Ты использовала его, чтобы… – Нет. – Ты разбиваешь мне сердце, Крошка Ру. Снова и снова. – Я тру грудь, будто мне и правда физически больно. – Но я не поверю, что ты совсем не пыталась помочь отцу. – Пыталась, – уже укладываясь под одеяло, отвечает Руслана. – Но Эмин слишком далек от семейного бизнеса, он ничего не знает. Он больше по развлечениям, а серьезными делами занимается его папочка. И по-моему, Эмин ему не сильно интересен, пока не разбивает тачки и не попадает в неприятности. Мне так показалось. Я видела, как они общаются, общее у них только ДНК. Мне даже жаль его. – Да уж, знакомое чувство. Кривлюсь от тупой перманентной боли за ребрами, от которой не избавлюсь, наверное, никогда. Как бы сильно ни убеждал себя, что мне плевать, это, наверное, заложено где-то на уровне инстинктов: стремление быть признанным более сильным самцом. Миннулин меня не принял и не признал, поэтому, чтобы получить хоть какое-то удовлетворение, мне придется размазать его в гонках. – Но Глеба я честно пыталась вытащить, – продолжает Руслана. – Только он сам все испортил. – Похоже на него. Девчонка тянется к столику и выключает лампу, а я, сколько успеваю, разглядываю ее, совсем не думая о друге. Тишина и мрак накрывают меня вместе с острым, почти осязаемым чувством одиночества. Оно следует как тень за мной. Иногда пугает так, что дышать не могу, иногда отступает, когда я вписываюсь в такие авантюры, как сегодня – чистая импровизация. Я подрываюсь с места и падаю рядом с Русланой. Прямо поверх одеяла и прежде чем успеваю обдумать свои действия. Даже зажмуриваюсь, потому что жду, что она меня попросту вытолкает с неудобной постели, но вместо криков я слышу лишь ее тяжелый вздох. – Можешь лежать на своей половине, под одеяло не лезь. – Я так предсказуем? – Именно. В комнате темно, только благодаря тусклому свету луны я вижу смутные очертания предметов. В том числе как приподнимаются ее плечи, когда Руслана дышит. Размеренно. Спит? Вряд ли она уже заснула – я вот ни в одном глазу. Меня уносит от запаха, который Руслана принесла с собой из душа: какой-то фруктовый гель или шампунь. Вкусный, аж просыпается аппетит. Ее влажные черные волосы разметались по светлой подушке, и я не могу удержать руки при себе. Протягиваю ладонь, а уже в следующее мгновение накручиваю локон на палец. Девчонка вздрагивает. – Зачем ты поцеловал меня снова? – режут воздух ее слова, и я застываю на миг. – Задело, что я назвала тебя трусом? – Нет, – говорю честно, – я хотел этого. Это было мне нужно. – О моем сердце тоже не надо переживать. Я давно не сохну по тебе. – Хочу и сейчас, – произношу то, о чем бы лучше молчать. Руслана оборачивается, и я лишь на мгновение вижу блеск ее глаз в темноте, но, уверен, мы оба знаем, что она соврала. Да, сопротивляется крошка неистово. – Спокойной ночи, – заканчивает наш разговор. Мои веки закрываются сами собой, сознание плывет, мягкий голос убаюкивает лучше любой колыбельной. – Спокойной, трусишка. – Но точка в нашем бесконечном диалоге на этот раз за мной.