Глава 14. Руслана

– Деточка, ну какая же ты взрослая стала! Смотрю на тебя и никак не налюбуюсь. – Это потому, что ты моя бабушка и не можешь говорить по-другому. Она ловит меня на кухне в субботу, когда я возвращаюсь из универа. Все последние дни я старательно избегала дома и находила любые поводы, лишь бы не слушать разговоры о том, как они всей семьей красили на кладбище забор, приводили в порядок памятник Руслану и готовили поминки, решая, что поставят на стол. Я так сильно загоняла себя, что, возвращаясь поздним вечером, только и успевала проглатывать ужин и иногда даже без душа на ночь заваливалась спать, чтобы в восемь снова встать по будильнику. Это были вынужденные меры. Я делала это, чтобы меньше думать, меньше нервничать и раздражать родителей. Сейчас же некуда бежать: у меня варятся курица и гречка, а еще нужно нарезать овощи и запечь яблоки. Поэтому я не пытаюсь сдвинуться с места, продолжаю возиться у плиты и улыбаюсь бабуле. – Руслан, как болван, бегал за той девчонкой, которой даже не нравился, и я не постеснялась ему об этом сказать. Почему ты думаешь, что я промолчала бы, будь ты невзрачной барышней? Это правда. Бабушка никогда не стеснялась выражать свое мнение. И я чувствую облегчение оттого, что могу спокойно говорить о Руслане хотя бы с кем-то в этом доме. – Ты не права, Руслан ей нравился, и он не был болваном. – Я оборачиваюсь, чтобы оценить бабулин новый парик с начесом и зеленые тени. Она у меня из тех женщин, которые считают, что выглядеть ярко можно в любом возрасте. – А невзрачная барышня – это синоним уродины? Бабуля смеется, элегантно прикрыв рот ладонью. Манеры остаются при ней, как бы много времени не проводила в огороде. Она вполне могла бы составить компанию за чаем самой королеве Елизавете, будь та еще жива. – У тебя с таким милым личиком, – подойдя, она треплет меня за щеку, прямо как в детстве, – и таким острым язычком, должно быть, отбоя от мальчишек нет. – Я бы с этим поспорила, – уклончиво отвечаю ей. – Тогда что за жених обронил футболку в моем душе? Кто еще, кроме моей бабушки, в этом мире говорит «обронил»? Я уже открываю рот, чтобы повторить сочиненную на ходу версию, которая досталась родителям, когда бабуля нашла в ванной комнате майку Чумакова и предположила, что та отцовская, но она опережает меня: – И я не твоя мама, чтобы поверить в чепуху. Она всегда была наивной девочкой, похожей на твоего деда. И натерпелся же он со мной… Увидеть, как бабуля предается воспоминаниям, дорогого стоит. Это особый вид удовольствия. Она сразу кажется такой молодой и по-прежнему влюбленной, когда говорит о дедушке, хотя столько лет прошло с тех пор, как его не стало. – Но это и правда моя майка. Люблю оверсайз. – Я не сдаюсь, пожимаю плечами. – Овер… что? – Ну одежду свободного кроя. Объемную такую. – С твоей фигуркой-то, – бабуля прямо-таки негодует. – Вот молодежь пошла! В наше время за такую попу и грудь… – Ба! – Что – ба? Как закончишь, помоги матери накрыть на стол. – Я не останусь… – Тебя никто не заставлял ехать на кладбище. Мы сами без тебя поставили свечи в церкви и заказали панихиду. Тебя не просят молиться за покойного брата, но будь добра пообедать с семьей за одним столом. Есть вещи важнее твоего юношеского максимализма. Мой приоткрытый рот тотчас захлопывается, едва бабушка договаривает. Я моргаю и, слава богу, нахожу повод отвернуться, когда срабатывает таймер на телефоне, чтобы снять гречку с плиты. Перемешиваю ложкой, чуть подсаливаю – все что угодно, только бы заняться чем-то и, сдержав злой порыв, промолчать. Я очень люблю бабушку, уверена, как и она меня, но в ее мире есть только ее мнение и неправильное. И если она считает, что я должна поминать Руслана вместе с остальными, то не примет возражений. – Ты, кстати, не забываешь про горчицу? – продолжает она уже будничным тоном. Я говорю, что помню: ей невозможно объяснить, что три чайных ложки семян в день, которые нужно запивать луковым настоем, ничего в моей жизни не изменят. Уже через несколько часов, сидя за общим столом и вдыхая запах благовоний, которые мама так любит везде расставлять, я глажу ногой живот Бумеру, и вроде бы незаметно, но в десятый раз проверяю телефон. А там ничего. Ни строчки, ни даже смайлика от абонента «Саша Чумаков» с тех пор, как он угрожал вернуться и разобраться с одеялом, которое помешало нам в прошлый раз. С раздражением отбрасываю телефон в сторону, а затем еще и переворачиваю экраном вниз – на всякий случай. Слишком много внимания тому, кто этого не заслуживает. И хотя я понимаю, что мне снова ничего не обещали, что я снова легко додумала все сама, что, возможно, он и правда сильно занят, поэтому больше не написал, легче от этого не становится. Не лучше и от мысли, что завтра я в любом случае увижусь с ним, когда мы вместе поедем за деталями или куда бы то ни было – если ничего не изменилось. Хочу, чтобы меня спасли здесь и сейчас: те самые, будто вскользь брошенные слова, что он постарается вырваться ко мне раньше воскресенья, слишком глубоко засели в голове. – Руслана, как дела в университете? – спрашивает бабуля, и все взгляды оказываются направлены на меня. – Все… хорошо, – сдержанно отвечаю я. Стараюсь много не рассказывать, потому что однажды чуть не проговорилась родителям, когда начала рассказывать про углубленный курс физики и инженерную графику, которой хотелось бы скорее заняться. Едва сумела выкрутиться. – И что сказал доктор? – отрывает меня от мыслей голос бабушки, которая уже говорит с мамой. Так забавно, что она зовет всех врачей докторами. Хорошо, что не лекарями. – Стоп, вы сегодня были у врача? – Я отставляю стакан с водой, единственную посуду, к которой вообще притронулась. Слова Чумакова про стену и первый шаг, который, возможно, мне следует сделать, так и крутятся в голове, поэтому я продолжаю: – И как дела? Почему мне ничего не сказали? Папа недовольно поджимает губы, грубо стискивает вилку. Молчит. – Анализы пришли хорошие, – довольно выдает мама. – Вера, не нужно… – Папа не любит говорить о своем здоровье. Особенно за столом. – Что – Вера? Я же говорила, что все будет хорошо! – Она поворачивается к бабуле. – Таня сделала расклад по моей просьбе, и его завершил старший аркан Мир, представляешь? Это означает полное выздоровление и благополучие. Могу попросить и тебе, мама, сделать. – А зачем мне? Я живее всех живых, – смеется та. – Это ведь хорошо, правда? – радуюсь я, глядя на папу. Половина его лица, обращенная ко мне, кажется более хмурой. – Наверное, – сухо отвечает он. – Значит, если все складывается хорошо, – начинаю так воодушевленно, будто наконец вижу свет в беспросветной мгле, – ты можешь подумать над предложением Чумакова и… – Нет. Вздрогнув, я замолкаю на полуслове, когда папа с такой силой стучит кулаком по столу, что приборы подпрыгивают и со звоном падают обратно, а его пальцы подрагивают, как это часто бывает после болезни. – Нет? – произношу шепотом. – Почему нет, папа? Я стараюсь сдерживаться из последних сил. Толку не будет, если перейду на крик, но как же достучаться до него, если он ничего не хочет слушать? – Это наш шанс! – Напряжение в моем голосе растет. – Шанс заняться делом, которое ты так любил! Которому посвятил всю жизнь! – Дочь, не повышай… – Называй меня по имени, мама! Быстро отворачиваюсь от нее, не позволяю себе жалеть о сказанном. Знаю, мама умеет так обиженно смотреть, что хочется тут же встать в угол за плохое поведение. – Пап, – я обращаюсь к нему тише, как будто это поможет ему лучше понять смысл моих слов, – тебе не придется сильно напрягаться, я обещаю. Саша нашел людей, они уже занимаются делом. Он разберется со всем, но ему… нам нужна твоя помощь. Нужно то, что ты умеешь лучше всего: направлять, командовать… – Что значит, уже занимаются делом? – папина речь звучит чуть заторможенно, как иногда случается, когда он сильно нервничает. Его глаза наливаются кровью, и я замолкаю в одно мгновение. – Какие люди и что они, черт возьми, делают? – Папа… – пытаюсь усмирить его растущий гнев. – Руслана, что это значит? Он легко читает ответ в моих глазах. Очень живо подпрыгивает со стула, едва не опрокидывая его. Вылетает из кухни, а я, схватив телефон, уже бегу за ним следом. Знаю, что он направляется в гараж, до которого от силы шагов десять. И то, что он увидит там, ему совсем не понравится. – Лёня, – ахает мама вслед, мечет в меня не взгляды, а молнии, но сейчас мне плевать. Прямо в тапочках я мчусь за папой, который, достав из ящика в коридоре основной комплект ключей, уже исчезает на улице. Я выбегаю следом, когда он со злостью уже открывает ржавую гаражную дверь, которая поддается не с первого раза – на улице стемнело, он даже не сразу попадает ключом в замок. А все-таки распахнув ее, находит за ней лишь старый хлам и четыре стены. – Пап, я… – Ты такая глупая, Руслана, – выдает он безжалостно спокойно. Настолько ровным безжизненным голосом, что меня пробирает до дрожи. – Я всегда считал тебя умной девочкой, но ты становишься безнадежно глупой, когда дело касается… Он просто использует тебя. Он добьется цели, и ты станешь ему не нужна. А ты настолько глупа, что не видишь этого из-за своей детской любви. Ауч. Это было больно. – Речь не о моей любви. – Я не пытаюсь ничего отрицать, сухо и в тон отвечаю ему: – Сейчас на кону гораздо больше, чем моя любовь. Я не кричу о будущем нашей семьи, деньгах и благополучии. Уверена, весь пафос этих слов разобьется о толстую броню безразличия. – Ты совершила огромную ошибку, доверившись ему, – настаивает папа. – А ты раз за разом совершаешь свою, обвиняя во всем его. Тишина, застывшая между нами, будто разъедает кожу. В глазах стоят слезы, но я не даю им волю. Не хочу плакать перед ним. Пусть я буду глупой в глазах папы, но не жалкой. Когда за нами выбегает мама, без конца возмущаясь, что мы стоим на улице раздетые, в домашних тапочках, и вообще все разболеемся, папа наконец отмирает. Он отводит глаза, будто ему неприятно смотреть на меня. Не запирает гараж: просто прикрывает дверь и направляется обратно в сторону дома. – Ну и зачем ты устроила все это? Именно сегодня! Тебе не хватает внимания? Отцу только лучше стало, а ты… – Мама мотает головой, и я верю, что она искренне не понимает, что вообще происходит. Она живет в совершенно другом мире. Я молчу, а она уже спешит за папой следом. Мне не пробиться за дурацкие стены. Я заскакиваю домой, чтобы захватить куртку и рюкзак и надеть ботинки. Не думаю о том, что делаю, от чего бегу и куда. Заскочу к Лесе в кафе, она правильно сделала, что не приехала к нам. У нее вроде были какие-то планы? Все лучше, чем оставаться здесь. Даже не смотрю в зеркало, плевать, как выгляжу: свитер ниже бедра и легинсы под ботинки на каблуке будут уместны везде, особенно если распустить волосы. – Детка, – перехватывает меня на пороге бабушка, и из ее уст это звучит смешно, но сил улыбаться больше нет. – Все в порядке? – Ага. – Я спешу открыть дверь, но бабуля приближается ко мне со скоростью, несвойственной пенсионеру со стажем. – Руслана, посмотри на меня, – требует она, взяв мою ладонь в свои сухие мозолистые руки. – Ба, только давай без нотаций, а? Я все поняла. Я глупая – все умные. Давно пора привыкнуть и молчать в тряпочку, как положено в нашей семье. И упиваться год за годом горем о том, что погиб Руслан, а не глупая младшая… – Замолчи. Моргаю, чтобы убедиться, что это бабушка мне говорит. Она крепче сжимает мои пальцы. – Не смей даже думать о таком, поняла? – Я не могу поверить, но голос бабушки и правда дрожит. На нее совсем не похоже. Эта женщина – образец сдержанности. Но сейчас она обнимает морщинистыми ладонями мое лицо и не просит, а требует в привычной манере услышать ее: – Ты влюблена в того мальчика? Я помню его. Вечно ходил, распушив хвост, как павлин, грудь колесом… – Она чуть кривит в легкой усмешке тонкие губы, не совсем ровно подведенные бордовым карандашом. – Не важно, – выпутываюсь из ее объятий, чтобы скорее уйти. – Все, что касается тебя, важно. Не позволяй никому обесценивать свои чувства, – говорит почти грозно. – Твой дед был Аленом Делоном местного разлива. – Кем? – не понимаю я. – Молодежь, – качает головой бабушка. – Первым красавцем на деревне был. А я хоть и городская, но простушка. Знаешь, сколько раз я слышала, что он мной попользуется и бросит? Чего только не говорили: что он со мной из-за дома в городе, связей моего папы, который пристроил его здесь на завод, что он уйдет от меня через неделю, месяц, год… но так и не ушел. По своей воле не ушел, – добавляет уже печальнее. – Поэтому думай только своей головой, детка. И иногда слушай сердце. Бабуля никогда не рассказывала ничего подобного. Я всегда считала ее главной в их паре с дедом – то, что он любил ее, не вызывало никаких сомнений. Странно слышать, что кто-то мог думать иначе. – Ошибиться и потерять любовь страшно, но страшнее ее упустить, – произносит ба с таким видом, будто цитирует Ницше, но, скорее всего, это философия от Киры Андреевны, даже гуглить не буду. – А твой отец успокоится, поверь мне, – вдруг отмирает и улыбается мне так тепло, что ее улыбка согревает меня изнутри. – Будь осторожна, пожалуйста. Бабушка кивает мне и позволяет уйти. А я, выйдя за дверь и на выдохе привалившись к ней спиной, смотрю на хмурое небо и совершенно никуда не хочу. Но бабушка права – папа успокоится, ему нужно время. Как и мне. Потому что если сейчас он снова что-то скажет мне, я, боюсь, не промолчу. Устала покорно кивать, я больше так не хочу. Папа обижен на всех вокруг и совершенно не хочет думать, что делать дальше. На что жить? Как существовать? Я могла бы оставить все как есть, не лезть в «дела взрослых», как любит говорить мама, и вообще уехать. Мне через пару недель девятнадцать, я могла бы снять квартиру на двоих с Лесей, и мы бы решили сразу две проблемы – Жукова никак не может найти соседку и говорит, что долго в таком темпе с работой и учебой не протянет, а снять другое недорогое жилье в районе универа после начала учебного года очень сложно. Я могла бы бросить сервис, найти, как подруга, нормальную работу и предоставить родителей самим себе. Пусть бы сами сводили концы с концами, тем более если папа чувствует себя лучше. Я могла бы, но не хочу. Почему? Просто видела их счастливыми и успешными. Знаю, что они снова могут стать такими. Когда же до них дойдет? Прогуливаясь, прячу руки в карманы и зарываюсь носом в высокий воротник пуховика, чтобы не замерзнуть. Сначала оказываюсь в центре города, а затем у нашего старого дома. Того самого, в котором мы счастливо (и не очень) жили еще три года назад всей семьей. В это время рядом с домом останавливается автомобиль. Оттуда выходит женщина с мальчиком, который устало и без радости волочит рюкзак по земле до тех пор, пока не замечает в дверях мужчину, видимо отца, и не бросается к нему со всех ног. Я отворачиваюсь. Не хочу видеть чужих людей в этом доме. Иду на площадку, где провела все детство, и нахожу там те же старые и скрипучие качели. Понятия не имею, почему их не заменят или хотя бы не покрасят, если рядом отстроили целый квартал высоток, но мне даже нравится. Запах ржавчины на руках вызывает ностальгию. Я прикрываю глаза и вспоминаю, как хорошо мне здесь было. И как много с тех самых пор изменилось. Кроме моей глупой, детской любви к Саше, как сказал папа. Ну хоть что-то должно остаться прежним? Пальцы чешутся написать ему, рассказать, как мне плохо. Натягиваю сильнее рукава и прячу в них ладони, чтобы сдержаться. Он обещал связаться со мной сам. Если он этого не сделал, значит, не может или не хочет – в обоих случаях мне первой писать точно не стоит, какой бы усталой и разбитой я себя ни чувствовала. Боже, я и правда такая глупая, если думаю написать Чумакову, когда в очередной раз получила напоминание о том, что он просто меня использует. Но разве не об этом говорила ба? Чтобы я поступала так, как считаю нужным, и не слушала никого? Возможно, но я так и не достаю телефон, продолжаю раскачиваться на качелях. Туда-сюда, туда-сюда. Через несколько часов неведомая сила и необъяснимое простыми словами желание приводят меня на выезд из города. Водитель такси, что привез меня сюда, в третий раз уточняет, не нужно ли меня подождать, и, несмотря на мое резкое «не нужно», остается стоять на обочине у накренившегося в сторону дорожного знака ограничения скорости. Кроме нас здесь никого и ничего нет, будто вымерло все. Ни души. Ни остановки, ни заправки, ни придорожного кафе – одно голое бурое поле, упирающееся в линию горизонта. Жужжащая тишина, которую время от времени нарушали проносящиеся на большой скорости машины. Ощущение пустоты и отчаяния – это место ожидало трагедии, и оно ее получило. Я подхожу к столбу напротив того места, где «Дьявол» повстречался с отбойником. Его специально установили здесь, чуть поодаль от дороги, на склоне, ведущем к полю. На нем висит памятная табличка о случившемся и венок из неживых, как и Руслан, цветов. Я сильно ежусь на ветру – он тут гуляет нешуточный, не спасает даже непродуваемый пуховик. Мне холодно. Не по себе. Страшно. По-настоящему страшно, когда сердце в груди будто раздувается от страха, сжимает легкие, перекрывая кислород, и становится трудно дышать. Но я по-прежнему стою и, почти не моргая, смотрю на имя Руслана, выгравированное печатным шрифтом. – Ты ведь знаешь, что я тебя люблю? – едва шепчу, мои слова уносит резкий порыв ветра. Но я верю, что если существует место, где мой брат может услышать меня, то это именно оно. – Прости, что не справляюсь. Я стараюсь, очень стараюсь, но… ты и правда был лучше меня во всем, – начинаю шептать и тут же злюсь: – Хотя я все еще зла на тебя за то, что ты сотворил эту глупость! Как ты вообще мог додуматься угнать «Дьявола»? Глаза слезятся из-за порывов ветра, но я собираюсь с силами, втягиваю воздух через нос, сопротивляясь слезам. Руслану ни к чему видеть меня такой. – Только без тебя… без тебя ничего не получается. Прости, но если ты можешь чем-то помочь, то самое время, – шепчу в пустоту. – Ты мне нужен. Таксист ругает меня на чем свет стоит, но все же, дождавшись, везет обратно домой. Он включил печку на полную мощность и без конца повторяет, что я похожа на его дочку – такая же дурная. Я не отвечаю, молча слушаю, потому что мне повезло, что он остался. Не знаю, о чем я думала: вечер субботы, пустая трасса. Мало того что вызов сюда стоил бы нереальных денег, так я могла бы еще найти приключений на свою голову – одна на дороге, где за километр ни души. Стóит поставить водителю отличную оценку, чего я раньше никогда не делала. Дорога в «Горбушку» по пробкам занимает намного больше времени, чем обычно, поэтому я успеваю заскучать. Застряв перед очередным перекрестком, я открываю приложение на телефоне, без особого энтузиазма листаю ленту и натыкаюсь на… Лесю? На тусовке у Золотова? В его загородном доме, судя по геолокации? В смысле? Но это точно она мелькает на фотографиях Артемьевой! Значит, вот какие у нее были дела? Ну, конечно, это важнее Руслана, о чем говорить! Со злостью несколько раз тыкнув в экран, я с нетерпением жду, когда нас соединят. Нервно постукиваю ногтем по ручке на дверце, отсчитываю гудки – не берет после шестого, седьмого… – Привет, – здороваюсь я. – Как дела на работе? Скоро заеду к тебе в кафе. Плохо слышу ее из-за громкой музыки, но у нее определенно заплетается язык. – Отключили свет… кофейню раньше… ушла… – Зачем ты мне врешь? – Да, прости… – слишком быстро сдается она, не так я планировала с ней поговорить. Жукова должна была долго упираться, а я бы предъявляла ей факты, но вышло как вышло. – Ты приедешь? Я выпила лишнего… плохо… жду… Я не могу долго злиться на Лесю, когда она расстроена. – Хорошо, скинь адрес! Да, адрес! Я не помню его! – пытаюсь докричаться до нее, но сбрасываю и пишу сообщение. Жукова отвечает с кучей ошибок, и это плохой знак. Что с ней вообще происходит? Меняю пункт назначения и ругаюсь с водителем, который снова отчитывает меня. Но когда я напоминаю ему, что я не его дочь, он замолкает и ныряет из одной пробки в другую, чтобы вернуться на трассу и снова ехать за город. Делает музыку громче, а я оставшуюся часть пути смотрю в окно. Хочу к Лесе. Она поймет меня. Она одна, наверное, и поймет. Таксист высаживает меня у того же шлагбаума на въезде в элитный коттеджный поселок, где Золотов устраивает вечеринки. Я по памяти нахожу дом, и тут ничего не меняется: та же грязь из-за разбросанных повсюду стаканов, те же пьяные лица, та же музыка, неприятно долбящая в голову. – Эй! Ау! – Войдя внутрь, я машу руками перед Артемьевой, которая явно вообразила себя роковой соблазнительницей и, забравшись на стол, плавно покачивается со стаканом в руке. – Ты Лесю не видела? Она наконец замечает меня, медленно опускается на одно колено, не стесняясь короткой юбки. Смотрит с отвращением, но мне наплевать – я тут больше никого не знаю, а мне нужно найти Жукову. – Где Леся? – А-а-а… ик… Ле-е-еся. – Она так пьяна, что икает между словами. – Они крича-а-али. Ле-е-еся кинула вазу в Эми-и-ина… ик. И он утащил ее наве-е-ерх. Судя по крикам… ик… он ее утопил. Ха-ха-ха! – хохочет она, будто захлебывается. Хорошо – второй этаж сужает зону поиска. Поднимаясь по лестнице, я звоню подруге, чтобы не врываться в комнаты. Если она не ответит, хотя бы услышу звонок, так ведь? Но я ничего не слышу, хотя иду очень медленно и внимательно вслушиваюсь в звуки. Вместо рингтона из-за ближайшей двери доносятся стоны. Я уже почти сдаюсь и собираюсь спуститься, внизу поискать Лесю, когда… Резко торможу у открытой двери в ванную комнату, потому что между черными стенами коридора мелькают розовые пряди Леси. Мокрой насквозь Леси, которая сидит в джакузи и трясется, обняв руками голые коленки, выглядывающие из рваных джинсов. Бедная. Я делаю шаг, но застываю, когда вижу за шторкой напротив нее… Золотова? Он сидит на краю ванны, откинувшись на стенку. Из-за музыки мне не очень хорошо слышно, о чем они говорят, да я и не хочу играть в шпионку. Уже собираюсь убраться по-тихому, когда слышу имя Руслана. Стоп. Почему Леся говорит Золотову о моем брате? Встав плотнее к двери, я вслушиваюсь в ее слова. – Она считает, я тоже должна по нему страдать. А мне плевать, понимаешь? Мне очень жаль Руслана, но я не чувствую ничего! Он был для меня никем, почему я должна… – Всхлип. Еще один. – Меня практически его вдовой сделали, а я и гуляла с ним тогда, потому что все этого хотели. Но не я! Мне никогда не нравился Руслан, просто мы были в одной компании… и Лана… она вечно болтала, какая мы красивая пара… Я ненавижу день, когда он умер, потому что каждый год чувствую вину за то, что не чувствую ничего! Громкая музыка будто стихает, в голове звучит лишь одно: она никогда меня не понимала. Я в ужасе смотрю в одну точку, пока меня не отрезвляет Лесин плач – и снова в мой мир врываются посторонние звуки. Ноги сами несут меня вниз, кто-то толкается, в кого-то я врезаюсь сама. Она меня не понимает. Все ложь. Меня тошнит оттого, что Леся все время врала мне. Зачем? Чувствую такое бескрайнее одиночество, от которого становится пусто. Я ощущаю себя пустышкой, пылью, которая вот-вот растворится в воздухе, и никто не заметит. Едва не задыхаясь от жгучей обиды, выхожу на улицу и, не раздумывая, набираю единственного человека, за которого все еще цепляюсь. Может быть, и напрасно, но мне нужно держаться хотя бы за что-нибудь. – Почему ты не позвонил? – с ходу шиплю в трубку. Никаких «привет» и «как дела». – В мыле был все дни, а сегодня … – Голос Саши звучит расслабленно, устало, и я угадываю смысл паузы. – Сегодня не стал тебя беспокоить. Из-за Руслана. – А ты где? – спрашивает вдруг с беспокойством. – Что-то случилось? – Я случайно забрела на вечеринку и… поняла, что не хочу здесь оставаться, – дышу тяжело, я замерзла, но не хочу заходить обратно – так я хотя бы чувствую что-то. – Ты сказал, что будешь рядом, если понадобишься, – совсем неосторожно добавляю я. Не могу произнести заветные слова, что он мне нужен. Для меня это почти признание в любви. Я никому не говорила и близко похожих фраз, даже Руслану решилась сказать что-то подобное только после того, как потеряла его. – Сейчас? Я в гараже ковыряюсь, не могу приехать. Машину Мурату одолжил, чтобы он девчонок к родителям свозил, завтра вернет. Он там вроде вложился в какой-то бизнес, без тачки сейчас. – Хорошо. Ничего хорошего, но мне не привыкать быть никому не нужной. Ощущаю леденящий холод в груди, который не дает нормально дышать. – Просто не хотела сегодня быть одна, – шепчу я через силу, пока Саша молчит. – Что ты говоришь? Тебя плохо слышно, я вызвал тебе такси. Через десять минут за тобой приедет…