Глава 17. Руслана

По пути мы останавливаемся на заправке, где есть кафе, магазин и уборная. Я брожу между почти одинаковыми торговыми рядами с закусками. Беру орехи, сухофрукты, пару злаковых батончиков без сахара и маленькую пачку апельсинового сока, пока Саша оплачивает на кассе полный бак бензина. Мне не нравится, что здесь все в два, а то и в три раза дороже, чем в обычном супермаркете, но Чумаков сказал не беспокоиться об этом. Ага, прекрасно, вот так возьму и мигом перестану беспокоиться? Как раз с этими мыслями я и натыкаюсь на Сашу, который запивает французский хот-дог ледяной, судя по запотевшей банке, колой. – Не думал о том, что с таким питанием не залезешь в «Дьявола» к гонке в Монте-Карло? Только час назад он поглощал шоколадные круассаны, а до них были две убийственные по калорийности вафли и багет, утонувший в шоколадной пасте. – Главное, чтобы тебе не перестал нравиться, – самонадеянно отвечает Саша. Уголок его рта ползет вверх, на гладко выбритой щеке рядом с родинкой пробивается ямочка. Прижав к себе добытые продукты, я впиваюсь пальцами в собственные плечи, чтобы усмирить острое желание коснуться его лица. – Ну, если бы ты видел Эмина, то понял, что именно мне нрави… «С-с-с», – шиплю я, пока Сашины холодные губы с привкусом колы остужают мои. Он запечатывает мой рот своим, точно заклинанием, и очень вовремя отстраняется, позволяя мне вдохнуть. Спасибо и на том. – Это «заткнись» на «чумовом»? – тихо говорю, задевая его нос своим. День в самом разгаре, яркое солнце за окном, вокруг слоняются какие-то люди и решают свои важные дела, а кажется, будто мы с Сашей здесь одни. – Типа того, – говорит как-то напряженно, не отводя взгляда, не увеличивая расстояния между наших губ, будто решает, оставить меня жить или окончательно добить, поцеловав еще раз. А я именно так это ощущаю: что, если он поцелует меня снова, мне придет конец. – Ты все взяла? – спрашивает он, и я киваю. – Тогда пошли. И мы идем, но Саша то и дело посмеивается, глядя в мою сторону. – Ну что? – не выдерживаю я. – Ты в этой толстовке и правда похожа на кенгуренка. Через десять минут мы проезжаем указатель с зачеркнутым названием нашего родного города. Радио прерывают помехи, и Саша подключает телефон. Приходится думать о жирных стейках и орущих детях, чтобы не начать улыбаться, когда из колонок доносится проигрыш «Because We Can»[12]. И лишь спустя четыре с половиной песни Бон Джови мне наконец удается расслабиться и снова обрести способность говорить. Так мы начинаем обсуждать с Чумаковым, сколько еще Мурату колдовать над «Дьяволом» перед тем, как тот отправится на малярку к нашим общим знакомым, где достать для обслуживания машины денег и спецов, как провернуть все это без участия моего папы, потому что после нашей ссоры я не могу представить, что он передумает и снизойдет до помощи. А когда Саша рассказывает, что сегодня учудил Глеб, чуть было не купив угнанный фургон для «технички», я обнаруживаю, что мы проболтали почти два часа без остановки. – До двадцатого декабря нужно подать заявку, а значит, найти спонсоров, иначе это все бессмысленная затея, – выдает деловым тоном Чумаков, и его по-детски красивое лицо в один миг становится чересчур серьезным. – Я помню. – И правда хорошо помню, потому что дедлайн всегда наступал ровно через месяц после моего дня рождения, затем Руслан с папой уходили с головой в предсезонную подготовку. Саша долго рассуждает по поводу того, на каком этапе находится процесс ремонта автомобиля и сколько всего нас еще ждет, с кем необходимо связаться в ближайшее время, где взять быстрые деньги. Тут же плавно переходит на рассказ о дочерях Мурата, растущих не по дням, а по часам, и вдруг резко перескакивает на монолог о тренировках с Глебом, которые, по его словам, без «Дьявола» не имеют никакого смысла. Я знаю, вижу, чувствую, что Саша серьезно переживает, как бы сильно ни старался мыслить рационально и раскладывать все по полочкам. Он всегда слишком много говорит, когда нервы на пределе, а значит, эта поездка ему и правда очень важна. В таком случае я рада, что он взял меня с собой. – Шикарно, – врывается в мысли его голос, когда Саша тормозит и съезжает на обочину. Я мотаю головой, пока Чумаков останавливается за патрульным автомобилем, и замечаю в боковом зеркале, как к нам ленивой походкой приближается сотрудник ДПС в светоотражающем жилете. – Оставайся на месте, что бы ни случилось. В случае чего набирай Глеба, он поймет. – Что случилось? – ничего не понимаю я. – Все в порядке, я разберусь, – говорит мне Саша, на секунду сжав мою руку, но я все равно напрягаюсь. Саша вроде бы не превышал скорость, мы не везем в багажнике наркотики и трупы, оба трезвые, но почему-то желудок все равно стягивает в тугой узел. Что может случиться? О чем он говорит? Я начинаю переживать еще больше, когда Чумаков опускает окно и, ухмыляясь, слушает, как ему представляется инспектор Колесников. Его просят предъявить документы, а он смотрит перед собой и только ритмично постукивает пальцем по кожаной обивке руля. – И вам не хворать, я что-то нарушил? Лицо товарища Колесникова мне не видно, но я понимаю, что разговор пошел не по отработанному сценарию. – Подсказываю вам – нет, – продолжает Саша. Ему отвечают про проверку документов, но Чумаков стреляет взглядом в окно, хмурит брови. Раздражается, хотя его голос по-прежнему звучит ровно и без агрессивных нот: – А вы имеете право их проверять? Для проверки документов нужны основания. Я это не выдумываю, это из вашего регламента. Согласен, одно из оснований для остановки автомобиля – это проверка документов, но чтобы вы проверили их у меня, я должен был, например, нарушить правила дорожного движения. Я что, превысил скорость? Так нет же. Саша четко и спокойно выговаривает каждое слово, будто разжевывает маленькому ребенку простые истины, а мой страх растет в геометрической прогрессии. Зачем нам сейчас лишние проблемы? Уже представляю, как Сашу со всей его справедливостью и знанием закона затолкают в служебную машину и увезут в неизвестном направлении, а я останусь одна без прав посреди трассы. Поэтому, когда слышу нескладные объяснения инспектора об ориентировке на похожий автомобиль, который находится в розыске, а Чумаков набирает в легкие воздуха, чтобы разнести его в пух и прах, я, для смелости сильно-сильно зажмурившись, накрываю его колено ладонью, чтобы остановить. Бам! Хотела бы я сказать, но не чувствую ничего, кроме шершавой ткани джинсов. Меня не бьет током, не сражает наповал убийственный контакт, не случается короткого замыкания, но Чумаков тем временем застывает. Его губы, едва распахнувшись, сжимаются в прямую линию, он хмурится на миг и будто хочет что-то сказать. Не знаю что, но, когда мы встречаемся взглядами, он выдыхает и улыбается мне самой ослепительной и нахальной улыбкой, на которую только способен. Молча опускает солнцезащитный козырек и, так и не удостоив инспектора Колесникова вниманием, небрежно протягивает ему водительские права и свидетельство о регистрации. – Страховка? – влетает в приоткрытое окно, и Саша медлит, но открывает бардачок, будто от лишних споров его и правда сдерживает моя ладонь. Он наклоняется ближе ко мне, и я убираю руку. Сильнее вжимаюсь в сиденье, позволяя ему забрать толстую папку с бумагами, среди которых он быстро находит нужные и передает бравому сотруднику. – Откроете багажник? Саша поскрипывает зубами, кладет папку мне на колени и выбирается из салона, неслабо хлопнув бедной дверью. Но затем наклоняется и подмигивает мне, а я не могу подавить улыбку. Пока Чумаков ведет диалог с инспектором, я собираюсь убрать папку обратно, откуда ее достали, но неудачно беру за корешок, и все не подколотые сшивателем файлы падают мне в ноги, а с ними… я всматриваюсь и узнаю старую затертую елочку. Ароматизатор для машины. С надписью «сексоголик». Когда беру ее в руки, то ощущаю себя прямо как в фильме – вспышка, флешбэк, осознание. Я хорошо помню эти освежители, такие любил Руслан: с ярким, отталкивающим, едким запахом, от которого слезились глаза и укачивало в дороге. Он обожал их сам и дарил всем друзьям, а потом обижался, когда тот же Чумаков ими не пользовался, ссылаясь на жуткую вонь в салоне. Правда, даже ему пришлось сдаться – Руслан умел быть настойчивым, этого у Сатановских не отнять. Чтобы мой брат от него отстал, Саша вешал их на заднем стекле – так запах казался ему чуть менее резким. Я порывисто оборачиваюсь назад и ничего на стеклах не нахожу, в очередной раз убедившись, что Чумаков делал это только ради друга. За сиденьями как раз что-то передвигают, и я, придя в себя, в спешке собираю файлы и вместе с памятной елочкой складываю обратно в папку, когда мне на глаза попадается бумага… заявление? Стоп. «Настоящим я добровольно и безусловно отказываюсь от родительских прав в отношении…» «Понимаю, что мой ребенок может быть усыновлен…» «Прошу рассмотреть дело в мое отсутствие… Я, Миннулин П.А.…» Вздрагиваю, когда со стуком закрывается багажник. Судорожно заталкиваю папку с криво уложенными документами в бардачок и давлю коленом, чтобы его захлопнуть. Сердце колотится бешено, руки дрожат, я облизываю пересохшие губы. Вижу, как инспектор уходит, и как только Саша садится в машину, дергаю худи прямо за надпись на груди. – Откуда у тебя эта толстовка? – нервно спрашиваю я. Если толстовка Руслана, то и елочка с той же надписью точно его. А если бы не елочка, я бы не увидела документы. Это знак, который я просила у брата? Потому что все похоже на то. Он решил мне помочь? Чумаков переводит взгляд с толстовки на мое лицо. – Руслан подарил. – И без насмешки подтверждает то, что я и предполагала: – Только он умел так тупо шутить. Я киваю, отворачиваюсь к окну и дышу глубоко, чтобы выровнять чертово дыхание, из-за которого так сильно и заметно вздымается грудная клетка. Машина плавно возвращается на трассу, включенный Сашей навигатор говорит, что осталось примерно два часа пути, а я сжимаю коленями взмокшие ладони и, глядя в безоблачное небо, напоминаю себе дышать. Если это и правда знак, то… спасибо, Руслан, потому что он мне помог: я встречала фамилию, указанную на документах об усыновлении Саши. Я ее хорошо помню. Осталось только дождаться момента, когда смогу незаметно залезть в интернет и проверить все.