Глава 20. Руслана

– Он так и не звонил? – Леся виновато прячет взгляд, избегает смотреть на меня. Крепче обнимает за локоть и тяжело вздыхает, когда я отрицательно мотаю головой. Прошла неделя, а мы с Чумаковым не виделись, не разговаривали и даже не переписывались толком. Он просто исчез. Все еще по привычке верчу в руках телефон, призывая вселенную послать мне если не сообщение от него, то хотя бы какой-нибудь знак. Заклинаю экран загореться из-за уведомления, и… оно приходит! Ладонь вибрирует несколько раз, и я в предвкушении пропускаю вдох. Но там совсем не то, чего я жду: предупреждение от мобильного оператора, который завтра собирается списать у меня ежемесячную плату по тарифу, и лайки из приложения для знакомств. После обновления телефона они снова начали вылезать на экран! Спрятав мобильный в карман пальто, я жду перед зеркалом Лесю, которая стоит в очереди в университетский гардероб. В субботу пары у всех заканчиваются примерно в одно время, и в вестибюле вечно собирается толпа, но я успела проскользнуть в первых рядах, пока Жукова прихорашивалась в уборной. Поправляю перед зеркалом шапку и сильнее натягиваю ее на уши, как это проделывал со мной Саша. Машинально провожу рукой по шее, скрытой высоким воротником водолазки, и чувствую мимолетные покалывания на коже. Прошла неделя, завтра воскресенье, мой день рождения, а от Чумакова не то что новостей не слышно, но не останется и следа – маленькое пожелтевшее пятнышко от его губ на моей коже уже почти незаметно. И я с тоской думаю о том, что, возможно, так вот, потихоньку он навсегда исчезнет из моей жизни. – Не узнавала у Глеба, что они там… – Нет, – раздражаясь, отрезаю я. – Глеб заезжал к нам, чтобы одолжить у папы инструменты, но не сказал ни одного лишнего слова. А я… я не спросила. – Про тебя Чуме он, значит, все рассказывал, а тут… – Лесь, – останавливаю я. Не хочу об этом. – Маринка тоже особо ничего не знает, – все равно тихо продолжает Жукова. Я не реагирую. Знаю, если Саша что-то решил, то у него все получится. А он, видимо, решил не иметь со мной больше никаких дел, когда прислал букет красных роз со стандартной открыткой. «Выздоравливай» – надпись с рисованным и сладким до скрежета зубов котенком смотрелась невероятно глупо, учитывая тот факт, что мой диабет не лечится. Сахарный диабет второго типа, если быть точнее. Приобретенный в результате длительного выраженного стресса и наследственных рисков (спасибо, бабушка), как объяснил мне эндокринолог, когда я несколько лет назад попала в больницу с запредельным уровнем сахара и за пару шагов от диабетической комы. Так уж вышло. Жалеть себя не было никакого смысла. Мне поставили диагноз, но я решительно отказалась идти у болезни на поводу. Сделала все, лишь бы мне больше никогда не понадобился инсулин, который пришлось колоть по нескольку раз в день, просто чтобы жить. Зависимость меня угнетала, поэтому при помощи врача я рассчитала строгую диету с идеальным балансом калорий и питательных элементов, ввела в режим дня обязательные пешие прогулки. Пыталась заниматься йогой, которую мне очень рекомендовали, но уже на втором занятии психанула так, что снова сильно подскочил сахар, так что пришлось обойтись без нее. Я нормализовала сон, пила сахароснижающие препараты, когда сильно волновалась (особенно на вступительных экзаменах), и всегда носила с собой быстроусвояемые углеводы: сахар, сок, специальную глюкозу в таблетках. На мечте о карьере гонщицы поставила крест, потому что не сдала на права: я так распереживалась, что мне стало плохо прямо за рулем. Я чуть не потеряла сознание и решила, что моя детская прихоть не стоит того, чтобы подвергать опасности ни в чем не повинных людей – это была моя личная дуэль. Я была готова на все, даже есть ненавистную гречку, единственную крупу, на которую не поднимается сахар, до конца моих дней, только бы не дать болезни победить. Жесткий и осознанный контроль подарил мне надежду на то, что у меня может быть нормальная жизнь. Не волшебные семена горчицы, которые всеми известными способами принимает моя бабушка, утверждая, что именно благодаря им свежа и здорова (и, конечно, это совсем не потому, что ба живет в тишине за городом и годами не измеряет сахар, так как у нее сломан глюкометр). Именно контроль и четкий распорядок дня помог мне продержаться без инцидентов несколько лет подряд. Контроль и распорядок, которые полетели к черту, когда я снова… влюбилась в Сашу? Хотя честнее было признаться себе, что я никогда не переставала его любить. Я чувствую, как учащается сердцебиение, сжимаю кулаки. Не удивлюсь, если и сахар растет вместе с уровнем адреналина и кровяного давления. Это все злость, которая для меня физически опасна. Не на Сашу, на себя. Потому что я снова дала болезни карт-бланш. – Извини, Лан. – Обогнав, Леся останавливается передо мной, опускает голову, будто кается во всех смертных грехах, а я злюсь еще больше. Потому что никто не виноват в том, что случилось, кроме меня. Никто не заставлял меня голодать и терять от Саши голову. Пугаться и воображать худшее, когда мы влетели на тот острый срез асфальта. Все это я сделала с собой сама. – Может, я сказала лишнего… Прости, не нужно было… Подруга сжимает мою напряженную ладонь. – Лесь, не надо, – останавливаю ее. Она молчала почти целую неделю, зная, как я не люблю говорить о болезни. Я пытаюсь ее ни в чем не винить, хотя очень хочется спихнуть это грызущее изнутри чувство на кого-нибудь. Да хотя бы на Сашу, который решил меня избегать, но у меня не выходит. Нужно было самой сказать обо всем раньше, вот только как? «Эй, привет, как дела? Кстати, у меня диабет»? – Я не считаю, что он виноват, но так разозлилась… – Жукова смотрит слезливым взглядом, которому и кот из известного мультфильма позавидовал бы. – Ты ведь не обижаешься? – Если бы я обиделась на тебя, то только за то, что ты рассказала про Руслана Золотову, а не мне, – говорю то, о чем так долго молчала, надеясь, что Леся сама поделится со мной. – Что рассказала? – Леся делает вид, что не поняла меня. – Сама знаешь. О том, как я чуть ли не силой заставила тебя встречаться с ним. – Ты меня не заставляла! – отдернув руку, кричит Леся и сама вздрагивает от собственного голоса. Озирается по сторонам, потому что на нас смотрят. – Ты… была там? – Да, и слышала, как ты страдала, притворяясь, что тебе не плевать на Руслана. Жукова застывает, смотрит будто сквозь меня: – Значит, ты была на вечеринке… Почему не сказала сразу? Я просто пожимаю плечами, чтобы не сделать хуже. – Были проблемы поважнее, – усмехаюсь я, и Леся, защищаясь, обнимает себя. – Я… – пытается подобрать слова, только выходит плохо. – Не знаю, что… если ты все слышала… – Почему ты молчала? – У меня к ней только один вопрос, на который я хочу получить внятный ответ. – Не знаю, ты… я… – Ее покрытые блестками губы начинают дрожать. – Тогда мне просто не хотелось ссориться с тобой, ты же хотела, чтобы мы гуляли вчетвером. А потом… Ты всегда говорила, что я лучше всех понимаю тебя, и я не хотела тебя… расстраивать. – Ты серьезно? Не хотела расстраивать? – злюсь я. – Вместо этого врала мне три года? – Прости. – Она делает шаг вперед, замирает, а потом накрывает ладонями лицо, наплевав на идеальный макияж, который уже начинает стекать со слезами по щекам. Забываю все, о чем хотела сказать, и выдыхаю. К чему ссориться посреди коридора, если никому от этого лучше не будет? И без того чувствую себя виноватой, потому что, оказывается, убедила Лесю, что она не может быть откровенна со мной. И сама не была честной насчет Саши, чтобы Жукова не стала лезть к нему. Видимо, мы обе неважные подруги, раз так неумело дружим. – Ты сильно злишься? – Всхлипывая, она стирает слезы с глаз и еще сильнее размазывает тушь. – Больше всего я злюсь из-за того, что ты поделилась такими важными вещами не со мной, а с Эмином. Что я должна думать вообще? – У нас ничего не было! – тараторит Леся невпопад, хотя я имела в виду другое. – Золотов мне совершенно неинтересен! – Он у тебя за спиной, – говорю я, потому что Леся снова лжет. Я давно заметила, как она реагирует на него. Прямо как сейчас: вздрагивает, быстро поправляет волосы, испуганно оборачивается, кусает губы, пока наконец не сдается, осознав, что только что выдала себя с головой. – Давай договоримся больше не врать, как тебе такой вариант? – немного устало прошу я. – Ладно, я сильно перебрала и плакала. Не знаю, зачем выложила все ему. Наверное, потому что ему плевать, он не в теме, и так было проще, – она снова прячет лицо в ладонях, – это жуть как унизительно. Лучше бы меня стошнило на его ковер! Улыбнувшись, я обнимаю ее за плечи. Дурная. – Что? Она распахивает глаза. – Он тебе нравится? – Нет! – повторяет Леся. – Нет! Я… не знаю. Отворачивается, смотрит в пол, тяжело вздыхает: – А как он может не понравиться, когда вместо лекций лезет на дерево за котенком? – Было дело, там за этого котенка потом первокурсницы чуть не подрались. Я улыбаюсь, вспомнив, с каким недовольством подруга рассказывала о вызывающем и глупом, по ее мнению, поведении Золотова на общих лекциях по графике, где он падал на колени перед преподавательницей, чтобы всех отпустили раньше. Очевидно, Леся даже сильнее меня старается отрицать то, что чувствует. – Он сумасшедший. Притащил мне мешок конфет на Хеллоуин, которые они компанией где-то натаскали. Потому что я работала и не могла веселиться, как он сказал. Он был ужасно синий! В смысле синий! В костюме аватара, но… Лан, но я точно не буду… – испуганно тараторит она, когда ловит мой взгляд. – Вы встречались, да ты с ним лишилась… – Она озирается по сторонам и говорит уже тише: – Он видел тебя голой! Это ненормально, чтобы я… И кто я вообще такая, чтобы он обратил на меня внимание? Там Артемьева старается второй год, а я… – А ты красивей Артемьевой, – останавливаю ее я и вытираю тыльной стороной ладони черные разводы с щек. – По крайней мере, когда не похожа на панду. Леся смеется, чуть всхлипывая, и отмахивается от меня. Мы как раз выходим из универа, пока она, яростно жестикулируя, ругается на Эмина, и в дверях сталкиваемся именно с ним. Жукова тотчас замолкает, будто потеряв дар речи, бледнеет, вся сжимается, явно ожидая, что он не упустит повода поиздеваться над ней после того вечера. А Золотов тем временем просто кивает нам и идет дальше по своим делам. – И что это было? – разочарованно шепчет Леся уже на улице, смотря перед собой невидящим взглядом. – Ты о том, что Золотов повел себя адекватно? – Я подталкиваю застывшую посреди пустой дороги подругу. – Ага. Наверное. Да… нет, хорошо, что он не стал… конечно… – сбивчиво бормочет она себе под нос, хотя ее эмоции говорят другое. – Я же говорила, что ему все равно! Проводив меня до остановки, Леся извиняется еще раз десять и убегает в кафе, только когда я напоминаю ей о времени. Мой автобус приезжает через пять минут, я сажусь у окна и думаю о том, что нужно что-то делать. Не хочу молчать, врать, гадать, как все закончится. Время-то идет. Перебираю в голове, что написать Саше, но все так и остается в черновиках сообщений. «Ты не виноват». «А как же все, что было между нами?» «Значит, тебе не нужна девушка с диабетом?» Как все сложно! Домой я прихожу в полном раздрае. В какой-то момент мне кажется, что от злости я раздавлю телефон в руках, но слышу звон посуды и приглушенное бормотание радио на кухне. Не хочу больше молчать, врать, гадать. И пожалуй, если начинать новую страницу, то стоит быть честной хотя бы с родителями. С холодным спокойствием я разуваюсь, глажу трущегося о мои носки Бумера, который рад меня видеть. Оставляю в коридоре рюкзак, сдуваю челку со лба и иду: семь шагов вперед и три направо. – Ох, доче… Руслана! – запинается мама, заметив меня. – Ты сегодня рано. Тебе разогреть твою еду? Знаю, она старается. В этот раз мама ходила со мной на прием к эндокринологу и, внимательно выслушав его, пообещала выучить продукты, которые мне есть запрещено. Но, услышав, что мне не следует пропускать приемы пищи, она только убедилась в том, что я мало ем, и продолжила наседать, чтобы я ела больше. Ну теперь хотя бы гречкой пытается меня накормить до отвала, а не жареной картошкой. Я киваю и перевожу взгляд с мамы в переднике, зависшей над кастрюлей с супом, на вечно хмурого папу. Не видела его почти целую неделю, так как мама отлучила меня от сервиса, чтобы я больше отдыхала, а папа стал пропадать там все чаще. – Пап, я учусь на инженера-механика. Сегодня с завкафедрой обсуждали специализацию, которую нужно будет выбрать на втором курсе. Мне там нравится, и надеюсь, ты примешь мой выбор, – это звучит как одно большое длинное предложение, потому что я боюсь делать паузы. Не проходит и нескольких секунд, как лицо папы меняется, но он молчит. Мама после моих слов громко роняет половник в раковину и тут же начинает причитать, вытирая запачканную столешницу. Жаль, бабуля меня сейчас не видит, она вернулась в деревню – скорее всего, оценила бы мое выступление. Ну а что? Что мне терять? Неужели может быть хуже, чем есть? Что родители сделают? Выгонят меня из дома, где мне и так нет места? Разберусь. Учусь на бюджете, деньги зарабатывать вроде умею. Не пропаду. Перестанут общаться со мной? Будто мы каждый вечер за ужином, который чаще всего проходит в полной тишине, делимся чем-то сокровенным. Вычеркнут из завещания, в котором и так ничего нет? Поставят в угол? – Извините, но карьера юриста меня не прельщает. Кому вообще может быть интересно изучать в нашей стране законы, если никто их не соблюдает? – продолжаю монолог в давящем молчании, которое разбавляют разве что радиопомехи. – Ну зачем ты именно сейчас… – возражает мама, но как-то совсем не грозно. Скорее, устало. Она опускает плечи и бросает тряпку на стол. – Твоего отца хватит удар. Заученные фразы, которые я слышала уже десятки раз. – Не хватит, – ухмыляюсь я, поняв, что четвертования не будет. Я без тапочек, а мама еще не накричала на меня. – Если он литрами втихую поглощает кофе и после этого хорошо себя чувствует, мои слова его точно не убьют. Только договорив, я смотрю на папу, ожидая его подачи. – Это правда? – Мама так смешно злится, скрестив руки на груди и надув щеки. Выходит заминка. По радио играет джингл с рекламой эвакуатора, который к нам с Сашей так и не приехал. Мама тихо ругается, что больше всех переживает за нас, а мы не следим за собой. Папа смотрит в одну точку, и в какой-то момент кажется… Нет, не кажется. Он смеется. Сначала робко и тихо. Потом сильнее – уже подпрыгивают плечи и грудь. А когда я слышу папин громоподобный хохот, то сама заливаюсь смехом. Одна мама, кажется, ничего не понимает. Смотрит на нас двоих как на сумасшедших, пока в конце концов тоже не начинает улыбаться. Меня отпускает. Нет, я знаю, что мы по щелчку вряд ли превратимся в идеальную семью, в которой все понимают друг друга, но мне становится намного легче. Хотя бы короткая передышка в вечном забеге от проблем не повредит. – Пап, – пытаясь выровнять дыхание, шепчу я. Не сразу набираюсь смелости, чтобы говорить громче: – Я скажу это только один раз. Не буду отрицать, что я глупая, как ты говорил, но разберусь с этим сама. Это моя жизнь, и я имею право на собственные ошибки, но ты… Ты ведь взрослый. Всегда был для меня примером. И у тебя есть шанс доказать, что ты тот же Сатановский, которого боялись и уважали. Не только Саша, а все в автоспорте. В стране так точно. Ты бы видел, как на меня смотрят, когда узнают, что я твоя дочь! У меня ломается голос, я сглатываю и чаще моргаю, чтобы не расплакаться. Положив руку на левую сторону груди, закрываю глаза и жду, пока сердце немного успокоится. – Сделай это не ради него, – лишь после заговариваю о Чумакове. Без имен и деталей, но папа понимает. – Не ради меня или нас. И не для Руслана, который, уверена, был бы только счастлив, возьмись ты за старое. Не хорони себя с Русланом – эти слова застревают в горле, так и не произнесенные. – Сделай это ради себя. Ты ведь так любишь это дело. Короткий, небрежный кивок – лучший ответ, на который папа сейчас способен. Он ничего, конечно же, не значит. Возможно, мои слова не убедят его, но я хотя бы сказала то, что хотела. Я сказала все, что меня гложет, осталось только высказать Чумакову то, что так и не отправила в сообщениях. Так просто он от меня не избавится. Узнать у шпиона Глеба, где пропадает Саша, получается за пять минут – пять минут давления, шантажа и уговоров, но он сдается, потому что должен мне. В результате через полчаса я выхожу из такси на окраине города, где расположен гаражный кооператив, и, петляя в поисках нужного, натыкаюсь на неожиданную картину. Дочери Мурата, которым примерно от двух до шести лет, носятся от Чумакова по всей площадке, пока тот кружится с завязанными глазами вокруг себя и наигранно, грозным тоном обещает всех поймать. Чувства, которые я испытываю, глядя на них, застают меня врасплох. Потому что, несмотря на вечное раздражение к визжащим детям, происходящее кажется мне до дикости… милым? Даже слишком. Девочки замирают, заметив мое приближение. Они меня не помнят. Младшая, которой чуть больше двух, и вовсе не знает. А две постарше с подозрением и любопытством разглядывают, и это у нас с ними взаимно. – Привет, ты кто? – говорит самая смелая. Милана, если я не путаю. Саша перестает раскручиваться на месте и, сорвав повязку с глаз, смотрит на меня без радости. Вполне может быть, что Глеб – двойной агент и уже выдал мои намерения Чумакову. – Меня зовут Руслана, я могу украсть у вас Сашу? Всего на пару минут. Верну его в целости и сохранности. – Самой смешно, как заискивающе звучит мой голос. И все ради Чумакова. Что следующее, я захочу от него детей? Лица сестер становятся задумчивыми, будто они взвешивают все за и против. Знала бы, шоколадки принесла. Дети ведь любят шоколад? – Хорошо, но только на пару минут, – выдает все та же, с двумя такими же, как у меня, косичками. Саша просит девочек подождать в песочнице перед гаражом их папы, где сейчас колдуют над «Дьяволом», а я отхожу в сторону и дожидаюсь его. – Я был занят эти дни, – заявляет он еще в нескольких метрах от меня, будто уже знает, что хочу ему сказать. И никакой мне Крошки Ру. Вроде бы и не должно сильно задевать, когда догадываюсь о мотивах его поведения, но все равно обидно. – Ты мог хотя бы позвонить, – повторяю за ним этот безразличный тон. – А ты – сказать, что у тебя диабет из-за меня. – Это не из-за тебя! – срываюсь на крик и тут же оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что девочки не смотрят на нас. Еще не хватало переживать из-за дочерей Мурата! – Ты тоже мог сообщить, что уехал не ради блестящей карьеры, а чтобы найти своего настоящего отца! Все равно, как ни стараюсь, не удерживаю нужную интонацию, почти кричу на Сашу в конце и чувствую полное удовлетворение, когда вижу, что застала его врасплох. – Чума, подойдешь? Помочь нужно. – Мурат, высунувшись из гаража, отвлекает Сашу, и он берет себя в руки. – Здравствуй, Руслана. – Привет, – здороваюсь с Муратом и машу ему, прежде чем тот снова скрывается за дверью. – Мне нужно идти, – говорит Чумаков отстраненным, будто неживым голосом, а мне хочется его встряхнуть, как он делал это со мной. Бесит. – А мне никуда не нужно, поэтому я возьму себе кофе без корицы и сиропа и буду ждать тебя здесь на лавочке, пока не освободишься. Я отворачиваюсь как можно быстрее, чтобы Саша не успел мне отказать. И чтобы не сумел переубедить безразличным взглядом, отвратительно наигранной ухмылкой или чем-то еще. Я тоже не железная. Но улыбаюсь, когда слышу его раздраженное «невыносимая» за спиной.