Глава 24. Руслана

Обняв себя, я тру голые плечи, потому что на застекленном от пола до потолка балконе в Сашиной квартире ощутимо прохладно, несмотря на работающий на всю мощность электрический обогреватель в углу. Мерзну в одной простыне, повязанной на груди, если не считать черные хлопковые трусики, но оторвать взгляд от неба попросту не могу. Сегодня все ощущается иначе, все вокруг другое. И облака какие-то особенные: пузырятся, пенятся на фоне яркого утреннего солнца, которое, кажется, собирается растопить неотступающую преддекабрьскую мерзлоту. Удивительно. Сколько помню, в мой день рождения всегда было необычайно холодно. Даже если накануне термометр показывал десять градусов, двадцатого ноября столбик падал ниже нуля, будто заколдованный. И никогда эта дата не вызывала у меня таких теплых эмоций, как сегодня. Никогда я не встречала этот день с таким щекочущим волнением в груди. Сладким предвкушением. Но эти похожие на сахарную вату облака не могли означать что-то плохое. И не будут. Сегодня все будет хорошо, как бы ни сложилось дальше. И это совсем не оттого, что я наконец ощущаю себя нужной кому-то, скорее наоборот: я больше не чувствую желания кому-то принадлежать. Как это? Сама не понимаю. Сложно объяснить словами, но чувствуется именно так – будто мне наконец развязали руки. На вкус как… свобода? Саша мне ее подарил. Да. И я как раз слышу его по-кошачьи тихие шаги позади, но все равно вздрагиваю, когда он обнимает меня со спины и отрывает от пола, крепко прижимая к своей груди. – Поставь, поставь, поставь!.. – тут же начинаю верещать я, потому что на такой большой высоте не ощущать земли под ногами по-настоящему страшно. Будто зависаешь над пропастью. Саша бы еще на крышу забрался жить. – Пахнешь кофе. Когда успела? – чуть хриплым после сна шепотом ласкает он мою шею. Мне не спалось. Сначала я не могла долго уснуть, а потом проснулась раньше Саши из-за жужжащего роя мыслей в голове. Не стала его будить, слишком сладко он причмокивал губами и улыбался во сне. Уж не знаю, что ему снилось, но выглядел он довольным. – Пока ты храпел. Не боишься, что так всю жизнь проспишь? – бормочу с вызовом в ответ, лишь бы не молчать и не показывать смущение от его наглых рук на моей груди. Сама же не оделась, хотя могла. Не захотела. – Я почти готов попробовать американо. – Он снова тянет носом воздух, вдыхая остаточный аромат кофе с моих губ. Точечно, еле касаясь, но вызывая мурашки, целует меня в шею. – Без сахара. И тут же усмехается, мотает головой, щекоча горячим дыханием кожу. – Хотя нет, я не настолько… – Что? Любишь меня? – Я даже зажмуриваюсь от собственного вопроса. Хорошо, что он не видит. Хочу казаться смелой, но для меня все, что сейчас происходит, так ново. Я боюсь в любой момент услышать от Чумакова, что мне просто приснилось и он не прибегал в то кафе, чтобы утащить меня за собой. – А нет, видимо, настолько, – слышу на ухо и поднимаю голову, чтобы не задохнуться на вдохе, когда Саша целует меня. Так же страстно, без постепенного разбега, несмотря на то что сейчас утро, а свет сильно отрезвляет. Так же доминируя, настаивая на своем, хотя мы еще ночью выяснили, что я тоже неплохо умею вести. – Люблю. Губы сталкиваются с губами, и Сашина ладонь скользит по моей шее, порывисто сдавливая и тут же отпуская, будто он плохо себя контролирует. Языки переплетаются, и Сашины пальцы сжимают мои волосы в кулак, тянут голову назад. Он осыпает мелкими укусами мой подбородок, словно хочет съесть меня, а я… начинаю громко смеяться. Саша повторяет за мной, и это так сильно напоминает вчерашнюю прелюдию. Даже не думала, что так может быть – просто, открыто. Мне до безумия нравится, что я могу быть самой собой. Смех не мешает мне чувствовать возбуждение, хотеть Чумакова, не мешает его целовать. Что я и делаю, развернувшись, прильнув к нему. Поднимаю руки и обнимаю его за шею, а он вроде бы случайно стаскивает с меня простыню, которая падает белым облаком к ногам. Вниз от шеи к лопаткам, затем снова вверх, цепляя позвонки: если бы Чумаков умел играть на пианино, я бы подумала, что он перебирает пальцами воображаемые клавиши на моей спине. Но кажется, все прозаичнее, и он делает именно то, что выходит у него лучше всего – пытается удержать управление, когда нас сильно заносит. Я становлюсь на носочки, чтобы ответить Саше именно так, как хотела бы: прикусываю его нижнюю губу и оттягиваю сильнее, чем следовало бы, заглядываю ему в глаза, которые тот от меня не отрывает. Секунда, две, и он нападает в ответ, а мне приходится уже отбиваться от его языка, настойчиво пытающегося ощупать мое нёбо. И от его ладоней, сжимающих по очереди мои бедра и грудь. – Ты разогнался, Шумахер, – запыхавшись, выдыхаю ему в лицо, отступаю на несколько шагов и упираюсь поясницей в подоконник около двери в комнату. Его глаза горят сине-голубым. Я видела такой яркий цвет только на картинах: те же «Ирисы» и «Звездная ночь» Ван Гога. В реальности – никогда. Саша стягивает с себя футболку и остается в одних боксерах, а у меня в очередной раз перехватывает дыхание. И даже не от его подтянутого тела или тонких шрамов, которые тотчас находят мои глаза, потому что теперь знают, где искать. От того самого сладостного предвкушения и трепетного волнения. Но Саша сбивает с толку, когда просто натягивает на меня свою одежду через голову, как уже делал в первую нашу встречу несколько недель назад. И даже повторившись, все равно удивляет настолько, что я не сразу продеваю руки в рукава. – Ты замерзла, – звучит утвердительно, будто он знает лучше меня. Не сразу понимаю, что он имеет в виду, лишь после опускаю голову и замечаю… – А может, я возбуждена? – не могу не улыбнуться, меня одолевает вывернутое наизнанку чувство дежавю. – Помнится, кто-то убеждал меня, что это, – Саша стреляет глазами на мою проглядывающую через майку грудь, – прежде всего признак холода. Он выгибает бровь, и на его щеках тотчас появляются ямочки, которые так и манят, умоляют потрогать их. Я не шучу! Они нашептывают мне, пока мы, застыв, молча смотрим друг на друга – только зрачки двигаются. Я отмираю не сразу. Поправив майку, отклоняюсь чуть назад, когда он оттесняет меня ближе к двери в комнату и упирается ладонями в подоконник. Кусаю губу, зная, что наблюдает за мной, и поднимаю руку, чтобы хотя бы легонько коснуться его, а нас в прямом смысле простреливает током. Но Чумаков ослепительно, как яркое солнце в окне за ним, улыбается мне. – Можешь же быть милым и заботливым, когда хочешь, – продолжаю дразнить его. – Все для тебя, – нагло подмигивает. – Попрошу запомнить и записать этот поступок мне в рекомендательное письмо. – Ах ты! – неслабо пихаю его, но он подхватывает меня и усаживает на подоконник, уже не выпуская из кольца рук. – Видишь, на какие жертвы иду – прячу твою грудь, лишь бы ты не мерзла. Я знаю, что он шутит, пытается казаться легким и беззаботным, но скрытый между этих слов смысл слишком чувственный и настоящий, чтобы смеяться в ответ. Его, кажется, непроизвольные поглаживания у меня под грудью – там, где прячется кенгуренок – растапливают мое сердце окончательно. Саша ведь даже не замечает, как делает это. И я отвечаю ему со всей нежностью, что копила в себе. Аккуратно провожу кончиками пальцев под его челкой, по тонкому белесому шраму, который был свидетелем его смелости. Веду ладонями вниз и крепко обнимаю под ребрами – ночью обнаружила несколько мелких шрамов и там. Саша смеялся, что их гораздо больше и он будет рад предоставить свое тело для исследований, но мне это смешным ни капельки не показалось. Я расстроилась, и тогда Саша пообещал запереть меня в спальне на неделю, если вздумаю плакать. А затем продемонстрировал, что будет делать со мной. Из обжигающих как огонь воспоминаний о прошлой ночи меня выбрасывает мелодия телефона. Моего телефона. Я бросаю взгляд на столик и на перевернутом экране читаю короткое «мама». Вчера я не предупредила родителей, что не вернусь домой. Наверное, впервые в жизни. Лишь под утро написала сообщение, что со мной все хорошо. Видимо, мама прочитала его. Еще до того, как я собираюсь потянуться к телефону, Саша передает его мне: – Ответь, волнуются же. – Мои родители? – усмехаюсь я. – Ты их со своими путаешь. – Не начинай, – обрубает Чумаков. – Просто ответь и скажи, что ты со мной. Я застываю с приоткрытым ртом, представляя, как сообщу об этом маме и… почему-то с трудом сдерживаю смех. Нервный. – Алло, – все же успеваю ответить, как ни оттягиваю момент. – Р-руслана? – Мама кажется неожиданно взволнованной. – Ты где? – Она довольно быстро берет себя в руки и продолжает привычным тоном, каким обычно требует убраться в своей комнате или помыть посуду. – Со мной все в порядке, я писала тебе… – Да, но… мы с папой волнуемся… – Я у Саши, – перебиваю маму, выпалив как на духу. – У Саши Чумакова. Я с ним. Вот. Сказала. Фух. На другом конце повисает тишина. Такая, которая шипит в динамике. – Ты приедешь сегодня домой? – спрашивает мама совершенно ровным голосом. – Да, – киваю зачем-то я, словно она меня увидит. – Да, вечером буду. – Хорошо. Хорошо, тогда приготовлю тебе чизкейк. – Мам… – Диетический, как врач сказал. Я прочла брошюры, – настаивает она и делает многозначительную паузу, после чего все-таки выдает, чтобы я была осторожнее. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. И… с днем рождения, девочка моя. Я отключаюсь, буркнув глухое «спасибо» на прощание. И наверное, это первый раз, когда я даже рада, что мама не зовет меня Русланой. – Не реви, – шепчет Саша почти строго, а сам осторожными движениями стирает с моих глаз вырвавшиеся на волю слезы. – Не реву, – всхлипываю я. – Просто не ожидала, что… позвонят… и так… Постой. Ты им что-то сказал? Только сейчас до меня доходит, что мама не казалась удивленной, когда услышала про Сашу. И когда он успел? – Ты говорил с папой? Признавайся! – Я выпутываюсь из его объятий и совершаю роковую ошибку – пробую его щекотать. Роковую потому, что он начинает щекотать меня в ответ. – Отпусти! – захлебываясь смехом, умоляю я. Оказывается, я до ужаса боюсь щекотки. – Отпусти! Саша ловит меня в кольцо рук и прижимает к себе так, что мой нос утыкается в его шею. Так, будто мы две части одного целого, которые идеально складываются вместе. – Отпусти, – шепчу ему, сама не желая его отпускать. – Нет. Больше никогда. Он не душит меня в объятиях, но удерживает рядом и не дает и шагу ступить в сторону. А я и не дергаюсь, кутаюсь в нем, как в покрывале. Ага, в таком теплом, лоскутном, как у бабушки в деревне. Закрываю глаза и уплываю куда-то, слушая Сашино дыхание. Хотела бы я, чтобы время сейчас остановилось? Да, я готова навсегда остаться в этом моменте. Вот только Чумаков обещает, что будет больше и лучше… – И как же мне спокойно жить и учиться, если ты будешь гонять по всему миру? – снова завожу ту же песню, которой всю ночь бесила Чумакова. А вот нечего было все это на меня вываливать! Я всего лишь повторяю его же слова! – Как-нибудь выучишься, если собиралась со стейками и фри ехать ко мне и на пальцах объяснять, что я идиот. Ты талантливая девочка, в отличие от меня. Это я только баранку умею крутить. И пальчики у тебя, кстати, тоже довольно умелые. Если бы я не стояла с закрытыми глазами, то обязательно бы их закатила. – Да и зачем мне целый мир без тебя? Хватило уже двух часов. – Почти четырех, – исправляю я. – Трех часов сорока минут и… – Замолчи. Мне не понравилось без тебя. – У меня день рождения, могу я воспользоваться случаем и попросить вилку в подарок? – Зачем? – мычит Саша мне в макушку. – Лапшу с ушей снимать. Мое сердце отзывается на его вибрирующий смех. – Не думал, что найду здесь так много, – шепчет он подозрительно спокойно. Я привыкла уже, что таким безразличным тоном Саша говорит по-настоящему важные вещи. – Ты же помнишь, что я не смогу поехать в Монте-Карло? – кусаю губы, потому что не хочу портить момент, но и смолчать не могу. – У меня нет загранпаспорта. – Я запомнил с первых трех раз, сделаем. Мы не очень-то готовы к гонкам, ты ничего не пропустишь. – Ну, если не в этом, так в следующем этапе выиграете. До него раскатаетесь с Глебом, точно говорю, – мы по очереди успокаиваем друг друга. – И выиграете. В Швеции. – Плевать, я уже чувствую себя победителем. Я чуть отклоняюсь назад, приподнимаю брови и с удивлением жду очередную гениальную (или пошлую) мысль от Чумакова. – Уже взял главную награду, – поясняет он, кивая на меня. – Вот прямо-таки просто взял? Его пальцы впиваются в мою талию, демонстрируя ответ. – Не просто. Но надеюсь, надолго. – Это ты мне так встречаться предлагаешь? Я правда иногда не понимаю язык, полный этих «чумовых» метафор. – Это я тебе так говорю, что люблю тебя. – Он цокает языком, будто крайне возмущен, а не признается мне в любви. Черт. И почему, когда мечты сбываются, ты сразу желаешь большего? Чумаков говорит, что любит меня, а я уже хочу его себе навечно. И никогда не отпускать. – Ты что-то еще такое интересное говорил мне о том, что передо мной не грех преклонить колени и… – я шучу, чтобы не рассыпаться в ответных признаниях. Чумаков не теряется. Еще бы – это был бы не он. Опускается на одно колено, как прекрасный принц из сказки. Но вместо кольца и пустых обещаний закидывает мою ногу к себе на плечо. Целует щиколотку и выше, подбираясь к коленке. – Как видишь, я не врал. Ни одного слова неправды. – Постой, нас же увидят… – Я в ужасе оглядываюсь по сторонам. Вокруг несколько многоэтажек, упирающихся фасадами одна в другую. – Кому какое дело до нас? – Саша царапает зубами внутреннюю часть моего бедра, не смеется, хотя глаза лучатся теплом. Изображает из себя саму безмятежность, пока у меня все внутри горит и пылает. Да я прямо сейчас сойду с ума! От страха, предвкушения и… – А вдруг кто-то… ну… с биноклем? Подглядывает? – Тогда пусть он завидует мне. – Чумаков задирает выше мою-его длинную футболку и, все-таки не сдержавшись, усмехается в мой живот. – Ну или тебе.