Глава 8. Руслана

Динамик надрывается от пения Бон Джови, пока я, не отлипая от подушки, пытаюсь нащупать рукой телефон. Со временем любая мелодия на будильнике, даже самая любимая, вызывает только одно желание – убивать. Обычно уже после пары ранних подъемов. Эта продержалась почти полгода, но близится тот час, когда мне захочется заткнуть Джонни броском об стену. Припев идет на третий круг, я против воли начинаю подпевать словам о том, чтобы «взяться за руки и сделать это»[5], и, наконец, цепляю пальцами мобильный. На ощупь отключаю звук боковой кнопкой, хотя прекрасно знаю, что через девять минут будильник заиграет вновь. Со следующим надрывным криком Бон Джови я мгновенно отталкиваюсь руками от матраса и принимаю вертикальное положение, как бы сильно ни хотела спать. Поправляю сползшую футболку, которую превратила в пижаму после «пивного» приключения. Противный запах выстирался, пятнá не осталось, но она все равно напоминает мне о встрече с Чумаковым – и это первая мысль после пробуждения. Не дурной ли знак? Как бы сегодняшний день наперекосяк не пошел. Сажусь на край дивана, который после переезда стал мне кроватью, потягиваюсь, зевая, и тру лицо, а из дальнего угла раздается мурлыканье – это Бумер говорит что-то похожее на «доброе утро». Он облюбовал розовую толстовку, которую Чумаков оставил мне, и сейчас, потягиваясь, собирается точить об нее когти. – Эй, брысь! – сгоняю его с насиженного места, и он, недовольно задрав хвост, убегает из комнаты. Видимо, я обошлась малой кровью, потому что этот комок черной шерсти может с нешуточной злостью вцепиться в любого, кто испортит ему настроение и придется не по его кошачьей душе. Даже папа не избежал кары, после того как треснул его газетой – Бумер повадился воровать еду со стола, хотя прежде замечен в этом не был. Подойдя к окну, распахиваю массивные шторы в цветочек, которые так любит моя бабушка. Раньше она жила в этой комнате, но уступила ее мне, когда мы переехали, потому что это одна из двух комнат, что запираются на замок. Меня хотели поселить в проходной, где папа часто смотрит телевизор: если бы случилось так, я, наверное, сбежала бы из дому. Но ба после смерти дедушки сильно увлеклась огородом и стала почти все время проводить на даче. Теперь, когда к ее скромному домику подвели электричество, она часто остается за городом и в холодное время. У нее там подружки и вечные дела – как ни позвоню ей, она всегда занята. Обещала приехать еще неделю назад, но что-то снова пошло не так. Может, с мамой снова поссорились? Не ладить с дочерьми – это, видимо, у нас семейное. Умывшись и быстро прибрав за собой в ванной, чтобы гели стояли ровными рядами, а на зеркале не осталось капель, я выглядываю в коридор. Судя по звукам, мама уже суетится у плиты, значит, сбежать по-тихому мне не удастся. Знал бы кто, как я не люблю вторники – единственный день, когда пары у меня начинаются в обед. Я имела неосторожность как-то раз упомянуть об этом, и теперь каждую неделю приходится «наслаждаться» семейными завтраками, а это всегда испытание моей силы воли. Весь дом уже пропах жареным маслом, потому что вытяжка у бабушки старая и плохо работает. Папа два года обещает ее заменить, но все никак не срастается. Дому вообще нужен капитальный ремонт, только одна бабушка и пытается, как умеет, его сохранить. Очень надеюсь, что зимой она решит отдохнуть от подружек и огорода и вернется домой – без нее, такой деятельной, здесь совсем все застыло, как на мрачных картинах Рембрандта. Перед тем как идти глотать канцерогены, я переодеваюсь в темный свитер свободного кроя с узким воротником, как у водолазки, и джинсы, чтобы после завтрака не задерживаться дома – лучше прогуляюсь где-нибудь перед универом. Сверяюсь с расписанием, которое приколото к пробковой доске, чтобы не спутать пары, и мажу взглядом по планам, выписанным на листок: доклад я сделала, еду приготовила – эти пункты вычеркиваю. Нужно будет купить сухой корм Бумеру (дописываю про точилку для ногтей), погладить рубашки, чтобы висели готовые. И есть еще несколько пунктов в конце списка, которые я переношу изо дня в день. Например, повесить картины, что забрала при переезде с собой, – они до сих пор стоят в углу комнаты. Я заказала их в интернете, не зная, что они придут просто куском полотна с изображением, и Руслану пришлось натягивать их на рамы, которые он тоже делал сам. Теперь рука не поднимается избавиться от них. А вот от половины одежды в шкафу точно пора! Мы переехали два года назад, а несколько мешков с вещами так и стоят неразобранные. Все собираюсь их пересмотреть и отдать кому-нибудь, раз они до сих пор не понадобились мне, но руки никак не доходят. Подняв с пола пижаму, собираюсь закинуть ее в стирку, как вдруг что-то щелкает в голове. Я наклоняюсь и, задержав дыхание, дергаю на себя ручку спортивной сумки, спрятанной под диваном. Какого черта, мама? Я вчера в очередной раз убрала разложенные повсюду вещи Руслана, а она снова залезла в них? Да их вообще не должно быть здесь! Но мало того, что мама перевезла их с собой, так еще и раскидывает в доме, где Руслан даже не жил! Взяв телефон, я пулей вылетаю из комнаты и останавливаюсь в коридоре у обувной полки. Там стоят домашние тапочки, в том числе и Руслана. Ладно мои! Уже привыкла носить их за столько-то лет маминых лекций о десятке болезней, которые настигнут меня в ту же минуту, как замерзнут мои ноги, но эти… Я своими руками убирала их под кровать! А они снова стоят на месте и будто ждут хозяина. И не только они: на крючке у входа рядом с нашими куртками висит ветровка брата. Нет, это уже ни в какие ворота не лезет! На кухню я врываюсь, не помня себя от злости, а там все как обычно: мама носится со сковородой, звенит посуда, шкварчит масло. Она суетится вокруг папы, как всегда было, потому что, по ее словам, именно так и выглядит женское счастье, смысл которого я не понимаю и по сей день. Как так? Не работая, у плиты, в переднике? – Мам. – Я хочу открыто спросить о вещах Руслана, но она как раз делает радио громче и жестом показывает мне помолчать. – Сейчас про тебя как раз будет. Она заправляет за уши подстриженные в каре волосы с заметной сединой, которая сильно старит ее, и внимательно вслушивается. Они с папой так сильно сдали после смерти Руслана – за три года постарели лет на десять. Мама выглядит устало, почти не красится, а ее улыбка кажется вымученной. Но она хотя бы старается. Папа совсем опустил руки: поправился, мало двигается, не следит за собой, хотя врачи рекомендуют как раз не допускать подобного. – О, вот, слушай! – Мама наконец накладывает папе яичницу, а сама ловит каждое слово, с шипящими помехами доносящееся из колонок. Виной тому ее любимые гороскопы, которые обещают Скорпиону, то есть мне, невероятные приключения к концу недели. В последнее время она словно помешалась на них – вслушивается с таким вниманием, будто ей священные истины выдают одну за другой, а меня попросту игнорирует. Как и папа, который уткнулся в телефон и, потирая лоб, что-то читает с безразличным видом. Отлично. С закипающей в груди злостью я прохожу к столу и, бросив на него телефон, демонстративно сажусь не на свое привычное место, а по правую руку от папы, где уже три года пустует стул, который никто не смеет занимать. Вижу, как, не дойдя до раковины, с грязной лопаткой в руке замирает мама, а папа сильнее сдавливает взятую вилку – до побелевших костяшек пальцев. Только так я могу обратить на себя внимание в этом доме? Оба гипнотизируют взглядом пустой стул, где должна сидеть я. Папа криво хмурится после двух инсультов, у него начинают мелко дрожать пальцы, мама бледнеет на глазах, но они не произносят ни слова. Поэтому я с непроницаемым лицом гордо встаю, чтобы достать из холодильника заготовленный бокс с ненавистной гречкой, моцареллой и листьями салата и разогреть его в микроволновке, а после сажусь обратно на стул Руслана. Мама приходит в себя быстрее, чем папа, и, пока я кусаю чуть расплавившийся сыр, она с преувеличенной бодростью рассказывает, что они собираются поехать к бабушке и вернутся вместе с ней только завтра, чтобы та осталась на выходные – в субботу третья годовщина смерти Руслана. А я очень надеюсь, что старенький «лансер» брата доедет до бабушкиной дачи после смены аккумулятора, который умирал на морозе. Папа снова пытался реанимировать автомобиль, хотя его место давно на свалке металлолома. – Ты так исхудала на своем кроличьем питании, – выдает мама вместо того, чтобы спросить, поеду ли я с ними, например. Я бы не поехала, у меня учеба. По крайней мере, именно такой ответ я заготовила, но никому, видимо, не интересно. – Может, немного рыбки? Там осталась со вчера, я быстренько разогрею… – Мам, она под майонезом, – не скрываю раздражения. – Но это же рыба, чуть-чуть бы не помешало. – Мам… – Лучше будет, если ты исчезнешь? Бабушка всю жизнь нормально питается… – Я тоже нормально ем, и ты знаешь, что я не сама это придумала! – Знаю. Конечно, я знаю, просто, думаю, можно было бы чуть ослабить… – Нельзя. – Все ведь хорошо… – Именно потому, что я не ем твою дурацкую рыбу! – не сдержавшись, повышаю голос. Папа вскидывает на меня глаза и недовольно поджимает губы, а мама все никак не угомонится: – Ладно-ладно, что уж там мне! Про Козерога, кстати. – Она тут же переключает внимание на бесконечный монолог ведущего, который сам, скорее всего, и придумал эти самые гороскопы. – Ты же у нас в куспиде Скорпиона и Козерога родилась… – Боже, мам! Но мама меня снова не слышит. «Сегодня вы будете неоправданно эмоциональны. Если не сумеете сдерживать себя, это может привести к потере»,– монотонным голосом звучит по радио. – Это на тебя похоже. – Приглушив громкость и сняв фартук, мама наконец садится за стол, но продолжает говорить, разбавляя тишину: – Как дела у Лесеньки? Давно девочка в гости не заходила. – Нормально все, сегодня у нее в кафе задержусь. – Ох, что ж ты не сказала? Я бы пирожки для нее испекла. Ей же можно! Она придет в субботу? – Я пожимаю плечами, пока мама болтает без остановки. – Пусть приходит. После двух. С утра-то нужно будет на кладбище съездить, оградку обновить. Кто-то снес половину. Ты ведь поедешь с нами на кладбище? Хотя бы в этот раз? Каждый год одно и то же. – Зачем? – пытаюсь говорить спокойнее. – Как это зачем? Это традиция, дочь! Дочь. Все четыре буквы дрожат. Мама давит на меня интонацией, а я чувствую бессилие, потому что устала бороться изо дня в день. – Тем более сейчас очень благоприятное время совершать поездки. – Это тебе Солнце в знаке Скорпиона подсказало? Или Луна в Близнецах? – Ну, вообще-то Луна сейчас в Деве, – спокойно нарезая помидоры с ветчиной у себя в тарелке, говорит она. – А подсказала Таня. Она сделала расклад. Тетя Таня – наша бывшая соседка. Теперь, видимо, еще и таролог. Мы переехали из старого дома, но они с мамой по-прежнему общаются, потому что тетя Таня прошла какие-то курсы и теперь рисует маме натальные карты. – Это она посоветовала разложить вещи Руслана по дому? – догадываюсь я, потому что нечто подобное уже случалось. В прошлом году мама после того, как побывала у нее в гостях, начала говорить о призраках, которые в годовщину смерти… – Они иногда приходят к родным… – Да ты себя слышишь вообще? – закипаю я. – Хеллоуин давно закончился! Если мама продолжит, я точно сорвусь. – Руслану будет приятно увидеть, что мы его помним и всегда ждем. – У меня пропал аппетит. Швыряю вилку на стол, вскакиваю на ноги. Выбрасываю недоеденные остатки завтрака в мусорку, а пустой бокс – в раковину, помою потом. Забираю из холодильника расфасованную по коробкам еду на сегодня и сцепляю зубы, чтобы ничего не сказать, но все равно говорю: – Если тебе нужно смотреть на надгробный камень и его вещи, чтобы помнить о нем, то мне нет. – Солнышко… – летит мне в спину, когда я, выбегая из кухни с боксами и телефоном в руках, задеваю тарелку, и та с громким треском разбивается об пол. – Вот тебе и потеря. Говорю же, она ближе к Козерогу… К себе в комнату я врываюсь, чуть не снеся по пути стул. Пол под ногами словно раскаленные угли, картинка перед глазами плывет. Не могу унять дрожь в руках, швыряю коробки с едой на диван и, не с первого раза попадая по нужным буквам, пишу Саше, что после трех родителей не будет дома, а ключи от гаража я оставлю под шифером. Черт, и почему до сих пор так больно? Больно оттого, что мы так много потеряли. Больно оттого, что родители не могут взять себя в руки. Потому что творят какую-то ерунду! Но больнее всего оттого, что я никогда не заменю им его. Я и не пытаюсь. Но все равно больно. Мама ведь говорила, что это планеты и звезды подсказали ей назвать меня Русланой. Однако после смерти брата по имени она меня больше не зовет.