Глава 13

Давид задумчиво крутил чашку с чаем. То в одну сторону крутит, то в другую. И мысли его точно так же поворачивались из стороны в сторону, меняли полярность и направление.

Думал, как лучше сказать. Когда и что именно говорить. Не хотелось портить такой вечер. Пусть не самый шикарный в романтическом плане, но самый душевный за последние даже не месяцы, а практически за годы.

А все потому, что она рядом.

Вот так просто. Ему для счастья нужно, чтобы она была рядом.

Его Ксюша. Пусть еще потерянная, немного смущенная, нервная. Но все равно ведь его, вся целиком. И ему просто хорошо, на душе спокойно, когда рядом его малышка, когда видит ее, знает, что она делает и о чем думает.

И второй день он с ней.

Да, вчера напряжение в этой квартире можно было ощутить еще как, практически руками потрогать, аж в воздухе электрические разряды будто потрескивали. Им троим было и неловко, и страшно что-то не то сделать или сказать, и каждый… каждый улыбался через силу и вздыхал свободней, когда нужно было уходить в другую комнату что-то делать. И плевать, что дела эти были сплошь надуманные и притянутые за уши. Господи, да какая разница, на каком месте стоит коробка с постельным бельем?!

Но они упорно старались себя занять даже такой хренью, лишь бы не обострить ситуацию, лишь бы пережить еще пару минут.

Переезд — это всегда нервотрепка, как ты не старайся все предусмотреть, облегчить. Все равно это нервы.

И очередная проверка психики тех, кто в этом самом переезде участвует.

Потому вчерашний день хоть был абсолютным кошмаром, сегодня им всем дышалось легче, как-то свободней, что ли. Правда, ни о какой прогулке речи уже идти не может, заморились совсем, еле ноги переставляют от усталости.

Пока перевезли вещи…вчера вся эта канитель с коробками, пакетами, авоськами закончилась, а сегодня все расставляли, размещали и убирались.

Но, кроме усталости и вымотанности у него внутри было спокойно. Отчего так? Да хрен его знает. Просто понял, что спокойно, без напряга, надрыва. Ушло куда-то бешенство и ярость, не глушит злость мысли, пелены красной перед глазами нет.

Может, это Денис виноват, который второй день юморит по-черному, стараясь любой острый угол общения сделать гладким? Давид этого парня начал уважать уже за то, что, несмотря на ревность, — а ее он в глазах у него рассмотреть успел еще в суде, — младшенький делал все, чтоб Ксюша ощущала себя комфортно. За это Давид мог простить все, что угодно, — за эту заботу и обожание.

И они по умолчанию старались принимать поведение Ксюши так, будто ничего странного не происходит. Совсем. В норме все.

Хотя, видит Бог, у Давида в душе все леденело каждый раз, когда у нее руки тряслись и взгляд застывал, будто неживой человек, а мертвый, и без разницы, что дышит и сердце бьется.

Они ее в такие моменты не трогали, не тормошили и не кидались ее «спасать» из такого состояния.

Давид был даже уверен в том, что и причины такого равнодушного отношения к Ксюшиным заскокам у них одинаковые.

Ксюша говорила, Денис что-то читал и форумы какие-то нашел о тех, кто пострадал от насилия. Сам же Давид консультировался пару раз с психотерапевтом. Чтоб понимать, что происходит, что делать, а чего наоборот делать совсем не стоит.

Потому-то они оба делали вид, что спокойны, и внутри у них не стужа страха и ужаса за нее, а нормально все. Тихо.

Нельзя мешать ей. Не нужно давить или помогать в такие моменты. Сама должна из своих кошмаров возвращаться в реальный мир. Сама справится, потому что сильная. Потому что свою личность должна принять и вернуть, а не заменять на чье-то другое желание и понимание, как ей стоит себя вести. Ей надо дать возможность заново крылья отрастить и взлететь. Сильная, справится.

И она каждый раз только это звание подтверждала.

Судорожно выдыхала, сжимала руки в кулаки и с удвоенным энтузиазмом принималась что-то куда-то перекладывать. В этом она вся, — воитель!

Он подозревал, точнее был уверен, что внутри Ксюша так о себе не думает. Помнил, как раньше она смотрела на других, какое достоинство было в глазах, в осанке, но не теперь.

Она и в зеркало на себя не смотрела. Давид этого сначала и не понял. Она попросила его зеркало в ванной поправить и протереть заодно, он без задней мысли согласился. А вот когда Денис зло прищурился и ругнулся себе под нос, тогда и дошло.

Не смотрит на себя она. Не хочет. Стыдится себя такой. Не считает «чистой», сутулится, зажимается. Все еще будто ждет… ждет, что из-за угла вынырнет эта мразь и что-то сделает с ней. Будто в любой момент готова сорваться бежать, прятаться.

И от этого понимания ее мыслей у него в висках заломило по новой. Накатило так, что- то сраное зеркало чудом осталось целым, вовремя вспомнил и пальцы разжал, а то покрошил бы в осколки.

И так целый день. Качели по нервам. То в одну сторону, то в другую.

А сегодня… сегодня уже легче. Не так остро. Не по живому. За вчерашний день притерлись, немного успокоились, эмоции уже не на пике.

Да, наверное, следует сказать спасибо Ольге и Петру, что впихнули в одну из коробок детские альбомы.

Все же тут было больше вещей Дениса, ну и так, по мелочи, что нужно для жизни. Шторы, постельное, набор посуды. У Ксюши-то почти шмоток не было, они сегодня полдня за компом провели, вместе выбирали в интернет магазине вещи.

И если бы не настойчивость его и Дениса, Ксюша бы носила исключительно темно синий, темно серый, темно коричневый, еще какой-то непонятный зеленый. Мрак. Да, пофиг на то, что фасон у той кофты кошмарный, зато оранжевая, яркая.

И носки ей выбирали, за каждую пару Давид бился словно лев. Но все яркие, смешные, забавные. И Ксюша нет-нет, да и улыбалась, выбирая расцветки и принты.

И альбомы. Они их распаковали уже после уборки. Уставшие, голодные, ждали заказанную пиццу и смотрели старые фото.

Вот Петр обнимает беременную Ольгу. Денис совсем малыш. Выписка из роддома. Денис в первом классе с букетом цветов, за которым его самого почти не видно, маленький такой был.

Ксюша каждое фото смотрела. Трогала пальцами. Обводила лица. Что-то обдумывала, улыбалась сама себе и перелистывала страницы дальше.

Они вместе все что-то обсуждали, и каждый вспоминал детство. И Давид был искренне поражен, когда узнал, что пару раз Денис Деду Морозу загадывал сестру и почему-то представлял ту в роли Рапунцель.

В чем-то парень, конечно, был прав. Сам Давид мультик даже и не смотрел, только рекламу видел, и все. Но помнил, что та принцесса была боевой.

Ксюша тоже.

Если, конечно, вспомнить как она в младших классах могла поколотить кого угодно, когда кто-то на Давида наезжал… м-да, и смешно и грустно от тех воспоминаний.

Она была в его глазах львицей, что защищала его от всего и всех.

Она была воином. Отчаянной и смелой. И, кажется, ничего не боялась.

Они тогда были классе в четвертом, что ли, и какой черт их дернул пойти с ребятами гулять на старый рынок, фиг знает. Но потащились туда. Набегались, наигрались. И возвращались обратно.

Ксюша отчего-то решила идти не по дороге, а по прилавкам. Старые были, металлические такие, какие-то с навесом, какие без. И вот прыгала она по ним, почти порхала, как бабочка, а потом Давид поворачивается, а ее нет, и скрежет страшный слышится.

Душа в пятки ушла. Боже, он тогда чуть в штаны не наложил, так испугался за нее. Они всей толпой ломанулись туда, где звук этот ужасный услышали. Обогнули эту хрень и увидели Ксюшу.

Сидит жопой на асфальте и все лицо в крови, стесала металлом кожу на подбородке и носе. Царапины страшно кровоточили.

А эта сидит себе и глазами хлопает. То ли от шока ей больно не было, то ли она терпела, не ясно.

Но в его глазах все опять с ног на голову перевернулось. Может, тогда-то он в нее и влюбился, сейчас не понять, не разобрать. Помнил только, что руки тряслись, когда он ей из бутылки воду лил, чтобы умылась хоть немного.

И помнил, как она его потом перед родителями выгораживала.

Защитница!

И такой она осталась в его глазах до сих пор.

Давид заговорил и даже не заметил. Просто рассказывал то, что помнил про тот случай. И не замечал, что Ксюша отвернулась и слезы свои прячет.

Спас ситуацию курьер с пиццей.

А позже уже было как-то не до воспоминаний, потому что привезли заказанные вещи и нужно было примерить и отобрать то, что подошло по размеру. Не было никакого «показа мод», Ксюше вообще, кажется, было абсолютно плевать, что одевать и как она выглядит.

Это пугало, потому что раньше ее это волновало. Имело значение. И по магазинам она всегда любила ходить, пусть не до фанатичного блеска в глазах, и тем не менее.

Но не заставлять же. Отступили оба, и он, и Денис.

Теперь же сидит на кухне, пьет чай и не знает, как правильно поступить.

Скрывать информацию нельзя, потому что рано или поздно она узнает и окончательно разрушится то хрупкое доверие, что появилось между ними. А как сказать, чтоб хуже не сделать…. Не знал. Он никогда особо деликатным чутким парнем не был, а теперь практически каждое свое слово нужно обдумывать по несколько раз.

Ладно, это не те трудности, которые невозможно преодолеть.

Если он здесь и сейчас, сидит рядом с ней, — это стоит любых усилий. Всегда будет стоить.

— Знаешь, если тебе нужно идти или… я не знаю… ты не обязан сидеть тут и нянчиться со мной… — Ксюша нарушила молчание, которое уже начало давить на нервы, встала, забрала пустые чашки и отнесла в раковину, — Спасибо, что помог…

— Ты меня выгоняешь? — Давид аж подскочил, так ее слова задели, взбесили.

— Что? — Ксюша удивленно на него уставилась — Нет, господи, ты что?! Я… я… ты просто молчишь так, будто не знаешь, что еще сказать…. И второй день тут с нами, а у тебя же работы по горло, сам говорил, и, если тебе надо идти, — иди, я не обижусь.

У него в висках застучало, и грудь сдавило так, что дышал с трудом. Боже, дай ему сил и терпения не наломать дров неосторожными словами и действиями. Потому что… как вот подумать только такое могла?!

Выдохнул воздух с хрипом.

— Ксюша, — практически выдавил из себя, — Я всегда готов уделить тебе время, провести с тобой столько минут и часов, сколько позволишь. Не решай за меня, не надо. Моя работа моей и останется. Ты важней.

— Не говори так! — отвернулась от него и принялась чашки намыливать. С*ка, чистые чашки намыливать!!! Вот как с ней можно говорить, если всего боится, все отрицает?!

— Спорить с тобой бесполезно, я знаю, как никто другой, — остался сидеть на месте, сдерживая желание схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть, чтоб вся эта чушь из головы вылетела, — Только я упрямей, ты сама знаешь это прекрасно. Ты можешь считать как угодно и думать, как тебе хочется, но все твои мысли не отменят тот факт, что ты — моя Ксюха!

Звякнула хрупкая керамика чашки, выскользнула из мокрых рук. Ее плечи закаменели и дышать перестала.

А он, как ни в чем не бывало, продолжал говорить. Убеждать ее в чем-то сейчас, — затея глупая и бесперспективная.

— … а сижу я с такой постной миной потому, что… я сказать тебе кое-что должен, а как это сделать не знаю. И боюсь.

— Боишься? — она не обернулась к нему лицом, но чуть расслабилась и голову в его сторону заинтересованно повернула, — Ты ничего не боишься.

Не вопрос, утверждение. Она всегда его идеализировала, что бы он ни делал.

— Боюсь, — хрипло выдавил из себя, встал и подошел, — Боюсь, — повторил снова и коснулся ее мокрых дрожащих пальцев, — За тебя боюсь.

Отшатнулась от него, как от прокаженного. Замотала головой. И как бы ни хотелось ее обнять сейчас и успокоить, остался стоять на месте.

— Не говори ничего ладно? Не нужно, Ксень. Я это рассказываю просто, чтобы ты знала, и все, ничего больше. А вообще не в ту сторону наш разговор, конечно, зашел, я не о том поговорить хотел…

Она еще немного постояла, подышала, успокаиваясь, а потом посмотрела на него прямо, не пряча взгляд, в котором ничего не разобрать. Закрылась, захлопнулась, как улитка, в раковину свою заползая.

Ну и ничего. Он справится, переживет.

— А о чем, Давид?

Смысла тянуть не видел, тем более, что никакой стоящей идеи в голове так и не появилось.

— Он умер, Ксюш, сдох, как собака.

Пояснять кто именно не нужно было. Она и так поняла прекрасно.

Судорожно схватила ртом воздух и всем телом задрожала, а в глазах ужас такой заплескался, что у него самого поджилки от страха затряслись.

****

Ксюша в детстве болела очень редко, за всю свою сознательную жизнь она помнила практически все свои простуды и ветрянку, которой болела, кажется, классе в четвертом. Последнее было обиднее всего. Случилась эта зараза с ней буквально в канун нового года и выступления на школьном концерте, где ей отводилась роль испанской танцовщицы (танец готовила месяца два), и тем обиднее было, что в итоге из-за болезни ее заменили на Машку, которая танцевала в разы хуже.

Но помнила она не обиду на Машку или на классуху, что без зазрений совести сделала замену, нет. Она помнила Давида.

Он не танцевал с ней в паре, он вообще не танцевал, но всегда провожал ее на репетиции и переживал за ее успехи.

Позже, когда стало ясно, что на новый год она будет лежать с температурой и вся чесаться от зуда… он сделал то, что она запомнила на всю жизнь.

Мама все те мелкие, мерзкие, зудящие прыщики мазала зелёнкой. И Ксюша была похожа на болотную ведьму, вся в зеленых точках. Давид решил ситуацию исправить или скорее усугубить, с точки зрения взрослых.

Он налил зеленки в блюдце, взял вату и макнул насыщенную зеленую жидкость, подцепил вату с зеленкой пинцетом и как щеткой для краски начал Ксюшу красить. Руки, ноги, спина, лицо. Спереди Ксюша, правда, все сама сделала.

Позже радостно напялила на себя платье и говорила всем, что она принцесса Фиона из Шрека.

Это была самая радостная болезнь в ее жизни. Они с Давидом хохотали, не переставая. И как-то все равно было, что даже после четырех горячих ванн у нее еще недели три был нездоровый зеленоватый оттенок кожи.

Тот смех и какой-то невероятный кураж… он до сих пор глубоко в душе оставался.

И в тот момент, когда Давид сказал про… про Него, после ее позорной панической атаки, и не менее позорного обморока, ей приснилось (или привиделось) именно это воспоминание.

Они были чудной парой в тот новый год. Она вся зеленая, с кудряшками и белозубой улыбкой на лице, в нежно розовом платье. И он, практически Принц на белом коне, в белом костюмчике с розовой бабочкой на шее.

Взрослые ругались, конечно, но в итоге и им стало весело.

Тот новый год был чудесным, практически волшебным.

А еще она таки исполнила тот свой испанский танец. В паре с Давидом, который оттоптал ей ноги, путал шаги. Но они оба были безумно счастливы в тот момент.

Сейчас же она лежит на коленях Давида, смотрит на него и слова сказать не может. В голове путаница из мыслей настоящего и прошлого.

И так нестерпимо захотелось вернуть то свое детство. И его, и свое. Где оба счастливые, без всякой на то причины. Просто так.

Давид смотрит на нее испуганно, глаза, как блюдца огромные и перепуганные, а еще виноватые.

Конечно, ну конечно, он себя винит. За то, что случилось. За то, что сказал. Удивительно, но каким бы резким он ни был с другими, с ней всегда был поразительно нежен, терпелив и чуток.

Как она раньше этого не замечала и не понимала? Где были ее глаза, черт возьми? Как она могла быть настолько слепой дурой и причинить ему боль? Разбить сердце? Ведь оно у него есть, она это точно знает.

— Ты так странно смотришь на меня… — тихо выдохнул, убрал короткую прядку с ее лба, — О чем ты думаешь?

Говорить или не говорить? Ай, с них достаточно секретов.

— Думаю, что была слепой дурой и не видела очевидного. Ты меня когда-нибудь за это сможешь простить?

Глаза у него на лоб полезли. Удивился ее словам.

— Боже, женщина, я сказал тебе, что эта мразь сдохла, ты хлопнулась в обморок и напугала меня чуть ли не до инфаркта, а теперь говоришь какой-то бред! Ну, за что… — он склонился совсем близко к ней, коснулся своим лбом ее, — За что я должен тебя прощать? За свой страх и нерешительность? Глупости говоришь, Ксюша!

— Страх? Опять?

— Я боялся тебе признаться! Боялся друга своего потерять. И уехал потому, что струсил…

И ему не нужно было продолжать. Все и так было ясно без слов. Он уехал, а ее изнасиловали. Груз, что давит на них обоих, на них всех.

— Ты не виноват! — и для убедительности дрожащими пальцами касается шершавых щек, отмечает краем глаза, что похудел, щеки впали, делая скулы резче, — Никто не виноват, кроме него. Если он страдал, я рада, туда ему и дорога, слышишь?! Я рада, что он сдох…

Говорит…, а потом резко замолкает, когда, смысл всего доходит до ее убого мозга. И снова тело пронзает нервная дрожь, руки холодеют от страха. Холодный пот заскользил по спине.

Руками вцепилась в ворот его футболки, не душит, но так держит, что трещит ткань. Голос сел и она не говорит, сипит.

— Скажи, что это не ты! — начинает его трясти, что не очень удобно делать это, лежа у него на коленях, — Скажи, что не ты!

Она практически орет на него, трясет и сама дрожит.

А он спокоен. Убийственно спокоен. Кладет свои руки поверх ее ладоней и сжимает, притискивает к ткани и своей коже. Горит весь. И как-то меняет положение коленей, чтобы ей трясти его было удобней. Это ее добивает.

— Я хотел, видит Бог, очень хотел, Ксюха, — он закрывает глаза и прячет от нее свои эмоции, прячет ту ярость, что до сих пор полыхает в нем, хотя и думал, что все, — перегорел, но нет. Оно внутри всегда видимо будет, никогда гнев его не оставит, — Но смерть — это слишком легко для него, я хотел его мук, хотел, чтоб он жить не мог, и в петлю сам сунулся, я бы его довел, Ксюша, клянусь я бы его довел!

И не замечает, что не говорит, раненым зверем воет, выплескивает то, что внутри было, что пожирало заживо столько времени.

У обоих сорвало стоп-краны, эмоции наружу, уже не затолкать, не спрятать. Кожу стянуло, и нервы голые, — чуть тронь и взвоешь от боли.

Так и с ними сейчас.

Одна фраза, а взорвало сознание у обоих.

И слов нет. Никаких. Не подобрать правильных и нужных в этот момент. Потому что не знаешь, что в такой ситуации вообще нужно говорить. И нужно ли? Может, лучше отдать все эмоции тишине и слезам?

Она и сама не заметила, как обняла Давида за корпус, снова вцепилась руками в его футболку и пальцы от силы сжатия побелели, чувствительность практически пропала. Горячие слезы катятся по холодным щекам, оставляя невидимые ожоги.

Прижалась крепче. Удерживая и его и себя в этот момент, чтобы не скатиться туда, где еще больнее, еще страшнее, чтобы не упасть.

Держится за него. И держит его самого.

Только и повторяет тихим шёпотом:

— Давидушка…

А он обнимает ее плечи крепче и раскачивается из стороны в сторону, пытаясь найти успокоение в таких механических и ничего не значащих движениях.

— Давидушка…

Снова касается ее лба своим. Холодная кожа, покрытая испариной. Дрожит все тело. Но в какой-то момент становится легче дышать. Немного.

Лопнула очередная пружина внутри, освободила что-то нужное и необходимое как воздух.

И каждый вдох слаще, свободней, с жадностью делают оба.

Но слов нет. Только глаза в глаза.

С пониманием. С осознанием.

Они справились. Переступили очередную черту и при этом остались прежними. Не испачкались в мести и гневе. Не изуродовались. Пережили.

Они не заметили, как вернулся Денис из магазина, в который умотал, потому что на утро у них кофе в доме не оказалось. Не услышали, как хлопнула дверь, и уж тем более его шагов.

Стоит в дверях, смотрит на них…

— А чего это у нас, типа массовое валянье на полу? — почесал голову и заулыбался во все тридцать два, — Блин, я тоже хочу! — и плюхнулся на пол к ним.

Больно стукнулся копчиком. Уронил пакет и разбил банку с кофе. Пофиг.

Они и этого не замечали.

Потому что хохотали, как ненормальные во весь голос и плевать было на соседей, и то, что на дворе практически ночь.

Этот момент стал тем самым, который позволил всем жить дальше с осознанием, что прошлое осталось в прошлом, — в настоящем и будущем ему места нет.