Глава 14

Ксюша неожиданно для себя вдруг застыла на одном месте, впала в какой-то транс или ступор, не заметила, что Оля так и идет дальше по ряду с вещами, висевшими на плечиках. А Ксюша стоит. Смотрит мачехе в спину и просто тупо стоит.

А все потому, что мысль в голове проскочила. Одна дурацкая мысль, а мозги закоротило, заглючило. Кажется, у нее даже в глазах заискрилось. Странно так.

Она только вот в этот момент поняла, осознала до конца то, что ее родные поняли несколько… не дней, а недель даже.

Боже! До нее некоторые вещи доходят с поразительной быстротой, а бывает вот так: ползут улитками в дурную голову и мозгом обрабатываются, и то не сразу.

Как так-то?

У нее же брат, считай, практически гений. Отец тоже головастый. Мать, и та бывало выдавала такие философские изречения, что хоть стой-хоть падай. А она? Куда подевалась чертова генетика?

Или на ней эти самые единицы наследственной информации отдохнули как следует? Бывает же такое.

А, может, это из тех самых случаев, когда в какой-то ничем непримечательный день, выполняя одно и то же привычное и знакомое действие, вдруг что-то идет не так, и ты понимаешь, что забыл то, что делал каждое чертово утро на протяжении лет пяти. И сидишь потом такой на кухне и втыкаешь в стену абсолютно растерянным взглядом, пытаясь понять, что, блин, сейчас такое случилось?

Вот у Ксюши произошел такой локальный коллапс.

Оля, кажется, только сейчас заметила ее отсутствие, остановилась, обернулась и взгляд из веселого стал тревожным, обеспокоенным.

Ксюша ощутила, как вдруг стало холодно, по коже мурашки побежали, а ноги делаются ватными и вот-вот ее подведут. Пришлось схватиться за ближайший предмет, внушающий ощущение стойкости и приземлиться задницей на мягкий пуфик.

Они с Ольгой были в торговом центре. Утро, всего-то одиннадцать часов, людей мало, примерочные пустые, вещи на полках разложены красиво и привлекательно для покупателей, а консультанты пока еще в доброжелательном настроении.

Как их сюда занесло? Ксюша с трудом, но могла ответить на этот вопрос. Ее попросил папа. Сходить по магазинам с Ольгой, потому что сам он не может, точнее не хочет, как оказалось с женой у них абсолютно разное понимание того, как нужно ходить по магазинам.

Отец, как и большинство мужчин меряли только те вещи, что нравились и которые он действительно собирался покупать и носить. Оля же, наоборот, тащила на примерку все, что приглянулось, а покупала в итоге из десятка вещей только одну или две. И двигалась в следующий магазин, чтобы там повторить свой маневр. У нее шоппинг занимал часа три-четыре, у отца от силы час, и это в случае покупки нового костюма, рубашек и парочки галстуков.

Поэтому попросили ее. Давид на работе, Деня умотал куда-то с друзьями, но обещал вернуться ближе к вечеру.

Но накрыло Ксюшу не поэтому. Совсем.

На нее вдруг свалилась какая-то свобода. СВОБОДА жить и не БОЯТЬСЯ! Не дрожать от страха и паники. Не замирать от шорохов. Не шарахаться от прикосновений. Держать спину прямо и ровно, когда выходила из подъезда, а не сутулиться, пытаясь спрятаться и стать незаметной.

Кажется, и воздух был другой. Наполненный ароматами разных вещей. Окружающий мир пульсировал звуками: веселая песня играла в торговом центре, смех какой-то девочки из примерочной, плач ребенка за стеклом в магазине игрушек.

Она только вот сейчас реально поняла, что ее «пузырь», в котором она пряталась и сидела долгое время, давно «лопнул», а она даже внимания не обратила, — настолько была погружена в свои мысли. Не заметила, что стала свободней, легче. Ходила все это время, как в тумане, не видя очевидного.

И причины этого своего состояния тоже не понимала.

Была слепа, глуха и молчалива.

Он умер и забрал все ужасы с собой в ад.

Он умер и все страхи стали не реальными, фантомными.

Он умер, и она зажила по-другому: инстинктивно, не осознавая этого, но стала свободной от него, от памяти о нем, от эмоций, что сидели внутри и разрушали саму ее суть.

Боже, как ей было хорошо сейчас. Не передать словами, как ей было хорошо сейчас!

— Ксюша, детка, тебе плохо?

В ушах шумело, пульс стучал так громко, что ей казалось его слышал весь торговый зал вместе с посетителями и продавцами.

Она не могла ответить, только шумно дышала, переживая накатившее облегчение.

Прохладные пальцы легли на затылок, погладили волосы, немного помассировали кожу.

— Эй, Ксюня, не пугай меня так, пожалуйста!

Оля беспокоилась, тревожные нотки прозвучали в голосе, и Ксюша подняла на мачеху взгляд. Посмотрела и обомлела.

Эта женщина была такой красивой сейчас. Невероятно. От нее будто лучи света и любви расходились, в каждом жесте читалось то самое состояние, когда женщина ждет ребенка и любит весь мир. Просто так. От счастья.

Оля вся светилась любовью.

Ксюша только сейчас, кажется, заметила округлившиеся щечки и румянец на них же. Чуть отёчные веки и сияющие глаза в обрамлении ресниц. И животик. Уже заметный, такой круглый и милый. И то, как бережно вторая ладонь лежит на этом пузике, поглаживая и успокаивая карапуза внутри.

Ксюша очнулась ото «сна», в котором пребывала с тех пор, как Давид сообщил о смерти Того нечеловека. Только сейчас, спустя пару месяцев до конца поверила, приняла и осознала, что свободна.

Да, она никогда не забудет. Всегда будет помнить. И даже сейчас, ощущая радость, где-то внутри на подкорке глубоко-глубоко присутствует страх. Страх, который вряд ли когда-то ее покинет. Но больше она ему не даст закрыть себя в «пузырь», не даст себе самой спрятаться и отстраниться от мира и жизни.

— Ксюша?!

— Вам плохо? Может быть воды? — Оля уже не на шутку начала волноваться, рядом нарисовалась девушка-консультант.

— Нет-нет, все в порядке, — Ксюша мягко отвела руку мачехи и не дала коснуться себя постороннему, пусть и девушке-консультанту. Родные ее касаться могут, чужие нет. Не из-за страха, но какой-то внутренний барьер все же присутствовал.

— Ты уверена? — Оля подхватила пакеты с покупками, и снова коснулась Ксюши, будто пыталась той так силы передать и этот жест так ее тронул, что на глазах вдруг появились слезы, которые Ксюша скрывать не стала, — Ксюш?

— Так сладкого захотелось, — она шептала, горло сдавило от накативших эмоций, — Медовик хочу.

Оля несколько секунд растерянно смотрела на падчерицу, а потом улыбнулась, смахнула уже свои слезы с глаз и пошла вперед, как ледокол «Арктика», прокладывая им обеим путь в кофейню.

— Медовик, так медовик.

****

— Ты себя хорошо чувствуешь?

Петр расстелил постель, откинул в сторону легкое одеяло и похлопал по матрасу, приглашая жену уже укладываться в кровать. Оля его сегодня нехило днем напугала, когда позвонила из торгового центра и толком не могла объяснить, что там у них случилось.

Говорила что-то невнятно, взволнованно. Он только и понял, что Ксюша что-то чудит немного.

В офисе ему особой нужды торчать не было, с документами он мог и дома посидеть. Ни встреч, ни заседаний в суде. Так что, недолго думая, Петр поехал за своими девочками.

И обнаружил этих вредных представительниц прекрасного пола в кофейне за поеданием десерта. Девочки уже пошли по второй порции, а у него нерв на виске начал дергаться, пока их нашел.

А если учесть, что ни Оля, ни Ксюша особо сладкоежками не были…, в общем, струхнул он в тот момент знатно.

Но ничего. Вроде прошли очередное «минное» поле без потерь.

Просто его дочь только сейчас осознала то, что они заметили давно.

То, чему тихо радовались, боясь спугнуть счастье и умиротворение, которое с каждым днем становилось все больше и больше.

Не сказать, чтоб прямо сразу Ксюша начала выходить на улицу или позволила себя касаться. Нет.

После смерти той мрази прошло недели три, не меньше, пока Ксюша пришла в нормальное состояние после этой новости.

Они с Денисом как раз закончили обживаться, квартира стала похожа на дом, где живет семья. Петр там не часто бывал, правда, не хотел давить на детей своим присутствием и контролем, да и контроля-то как такового им не нужно было. У него прекрасные дети, он ими гордится. Разумные, ответственные, правильные. Он был бы даже не против, чтобы дети стали немного безалаберней, что ли, отпустили свою серьезность и стали просто детьми, которые радуются отсутствию контроля со стороны взрослых.

Но его дети вот такие. Слишком рано повзрослевшие. Слишком многое понимающие. Это и радовало, и нет. Его коллеги по работе, рассказывая о своих чадах, возмущались их безрассудному поведению, говорили, что пора взрослеть, и так далее. Они и не понимали даже, какой бред несут. Дети должны быть детьми, совершать глупости, учиться на своих ошибках, отвечать за последствия своих действий, но всегда знать, что родители их поддержат, наставят и помогут.

Его дети не такие. Как-то так вышло, что слишком взрослые, все сами делают и решают, и естественно, сами же расплачиваются за свои ошибки.

В общем, в доме его детей он был гостем нечастым, там скорее Давид практически прописался. Парень пахал, как проклятый и при этом умудрялся приезжать к Ксюше практически каждый вечер, чтобы провести в ее компании хотя бы час.

Приучал к своему присутствию, молодец, что тут сказать. Парень не давил, не настаивал и не привязывал к себе. Просто был и все.

Петр заехал в один из таких вечеров как раз. Дети ужинали, о чем-то говорили. Поздоровались с ним, предложили присоединиться. И Ксюша, не спрашивая, достала приборы, поставила на стол. А потом взяла его за руку и усадила рядом с собой.

Вот так просто. Взяла за руку и усадила за стол. А, провожая к двери, обняла.

Она и сама не понимала, что делает, ему так казалось. Не осознает до конца, что сама касается. Не боится, не дрожит, не прячется.

У него тогда чуть сердце не остановилось. От радости.

Парни только улыбались понимающе, но никто не проронил ни звука. Они все волновались и боялись спугнуть вот такую Ксюшу, открытую, без страха.

И вот оно, чудо, казалось бы.

Только через пару дней, как мордой об стол- ее паническая атака. Снова.

Они приехали с Олей к детям на ужин, только ужин заказали в ресторане. Десерт забыли. И пока ели, его и доставили.

Курьер. Ему даже не Ксюша дверь открывала, она его вообще не видела. Сидела за столом, говорила. Деня что-то сказал в коридоре доставщику, тот засмеялся… и все. Поменялась на глазах. Закаменела улыбка, глаза стеклянные и уже она где-то в другом месте, там, где ей страшно.

Никто ничего сделать не успел… она уже в своей комнате закрылась. Вышла через полчаса, всю трясет, и просит ее не трогать. Извинилась за испорченный вечер и опять к себе.

Бывали плохие дни. Но хороших больше.

У нее какое-то разграничение на свой-чужой. Своих не боится, а чужих терпит.

Вот и сегодня её что-то зацепило…

***

— Устала и поясницу тянет.

Жена опустилась на кровать, втирая крем в руки при этом. Такой привычный ритуал. Он за годы брака привык видеть ее перед сном, втирающей крем в руки. Теперь же к этому прибавилось еще кое-что.

Оля ложится на кровать, а он садится.

Они говорят про то, как прошел день, делятся новостями и мыслями.

Жена сидит, подложив под спину гору подушек, а он массирует ее уставшие стопы. Так было и когда она Деньку носила, и сейчас вот.

— Может, к врачу сходим?

— Угу, сходим. Я с Ксюшей, а ты нас потом домой отвезешь.

— Вот так, значит, да? Мужа за борт решила кинуть? А я, между прочим, тоже на УЗИ хочу с вами.

— Обойдешься, — жена от него отмахнулась и задумчиво пожевала губу. Наконец, выдала, — Она так сегодня смотрела на мой живот, не знаю, Петь, но чувствую, что надо с ней, понимаешь?!

Что он мог сказать на такое?

— Я тебя люблю, — поцеловал слегка отечную лодыжку, — С каждым днем все больше и больше.

— Я знаю, дорогой, — она улыбается той самой улыбкой, что когда-то давно его покорила, — Ты делаешь меня счастливой каждый день, иногда даже не верится, что ты у меня есть.

— А так верится? — легонько ее ущипнул, и продолжил растирать кожу.

— Верится — верится.

Оля улыбается, поглаживает задумчиво свой живот, что-то обдумывает. Его привычная жизнь, в которой есть место радости и грусти.

И для своих детей он хочет того же.

Вот такого тихого счастья с человеком, без которого жизнь невозможна.

****

— Это так странно, — его девочка такая трогательная сейчас, улыбается, — Оля такая смешная, серьёзно, говорит похож на папу. Боже, как она это рассмотреть-то смогла, там же непонятно ничего.

Давид сидит уже практически на родном месте. Это уже его место. Он в этом доме имеет свое место и свою чашку, большую такую, на пол литра почти. Ему как раз хватает на час.

Он ее выпивает и отчаливает к себе. Не домой, просто к себе. Дома он чувствует себя здесь, потому что Ксюша рядом. Шагает тихо, заваривает ему чай, что-то рассказывает. Уже привычно. Необходимо, как воздух.

Два месяца, как проводит здесь вечера.

Не важно в каком состоянии он приезжает. Уставший и задолбанный настолько, что еле шевелит языком, но все равно приезжает сюда. Просто увидеть, услышать, коснуться. Он кайфует в ее присутствии. От того, что рядом с ней находится и она его не гонит, не боится. Сама первая касается.

Он, конечно, не обольщался особо, не рассчитывал и не думал, что это влюбленность с ее стороны, нет. Пока хватало того, что вновь стал ее другом, близким человеком. А остальное придет потом.

— А вообще это круто, я так рада за них. Не думала, что смогу… — вдруг замолкает на полуслове.

— Что сможешь? — Давид аккуратно отставляет чашку в сторону и смотрит на Ксюшу, пытаясь понять, что такое. Иногда ее накрывало, все реже и реже, но это не значило, что все стало на свои места, как раньше. Они все понимали, что возврата к старому не будет, и старались поддержать ее, как умели и могли.

— Я так злилась на отца за то, что он счастлив с кем-то кроме мамы, на Дениса злилась тоже, он ведь забрал у меня папу. Так по-детски глупо, понимаешь? А сейчас я живу с ними, они заботятся обо мне…, и я… не могу не думать о том, что…

Ей и продолжать не надо, он понимает, о чем она. Ксюша пару раз оговаривалась, да и младшенький кое-что блеял о ее мыслях.

Все, что ни делается, делается к лучшему, — кажется, ход ее мыслей примерно такой. Ну или еще парочку примеров можно привести из народной мудрости.

Но смысл в том, что не случись с Ксюшей то, что случилось, она бы так и осталась той эгоистичной плохой девочкой.

Так она считала. Причем всерьез, без шуток. Откуда такие мысли, не ясно, но они прочно засели у нее в голове. Почему-то она в упор не рассматривала тот вариант, что не случись всего этого с ней, она бы и сама рано или поздно приняла семью отца, наладила отношения. Как-то сейчас его девочка видит в себе только отрицательные черты, сознательно делает себя плохой, виноватой, недостойной.

— Ксюш, — поймал ее руку, — Ты к себе слишком предвзята. Ты была маленькой девочкой, когда твои разбежались, не понимала ничего. И то, что ты обижалась, злилась… — это нормально. Не зацикливайся на этом, не кори себя, мы все были эгоистичными детьми, а сейчас повзрослели, изменились, что тоже нормально. Это говорит о том, что мы хорошие люди, малышка, потому что осознали прошлое и не хотим больше такими быть.

— С каких пор ты такой умный и мудрый, а?

— Зря, что ли полгода с бриташками одним воздухом дышал?

— Точно-точно, как я могла забыть об этом чудном факте твоей биографии?! Как нехорошо с моей стороны, ай-ай-ай. Но дома-то лучше, да?

— Конечно, — он снова сграбастал ее ладошку, и не отпустил, когда она хотела прервать прикосновение, — Ты рядом, что может быть лучше?!

Этот вопрос не требовал ответа, но он по глазам видел, что Ксюша ему могла перечислить, ну так, на вскидку, пару вариантов.

Это же Ксюша. Его малышка. Она всегда может предложить пару вариантов того, что считает для него подходящим и лучшим. Кроме себя самой.

Себя она не считает достойной. И с этим ее «заскоком» еще предстоит бороться. Шаг за шагом. Доказывать. Переубеждать. Не все сразу, постепенно.

Пока достаточно того, что она о нем волнуется и беспокоится. Хочет, чтобы был счастлив.

Рано или поздно, но Его девочка осознает и примет тот факт, что счастлив он может быть только с ней, а остальное совершенно не имеет значения.

****

Деня был какой-то не такой. Взвинченный, хмурый, на пределе. Ксюша уже не раз и не два замечала, что с младшим братом что-то не так.

Нет, он продолжал ее опекать, шутить и балагурить, подкалывать Давида, когда тот заваливался на чай. Но при всем при этом ощущалось в нем что-то наигранное. Будто делал через силу, заставлял себя шутить, улыбаться и даже говорить.

И ей не показалось. Не она одна заметила некую напряженность в нем. Давид даже пару раз предлагал с братом поговорить «по-мужски». А все потому, что несмотря на все свои шуточки-прибауточки, Деня мог и нагрубить, сорваться.

Ксюша к этому относилась спокойно, не обращала внимания и пропускала мимо ушей. А вот Давида задело, кажется, грубостей в ее адрес он не спустит, даже ее младшему брату.

Но как-то проехали они эту ситуацию, замяли.

Еще пару недель назад Ксюша бы решила, что дело в ней. Что брату просто надоело с ней возиться, опекать и оберегать.

Но чутье подсказывало: тут что-то другое.

И в кои-то веки ее чутьё не подвело.

С соседями Ксюша не особо контачила, хоть вроде все они были приветливы и милы. Но она предпочитала молча кивать, в лифт, если кто-то еще ждал, не заходила, тащилась по лестнице сама, и тянула за собой брата или же Давида, с Ольгой не рисковала, с ней ждали следующий — пустой.

И как-то раз, вот так же ожидая лифт на площадке, — они с Деней собрались к родителям в гости, — из квартиры напротив вышла девушка. Закрыла за собой дверь, повернулась к ним и улыбнулась, сверкая милыми ямочками на щеках.

Красивая, улыбчивая. Примерно одного возраста с Ксюшей.

— Привет! — девушка поздоровалась и подошла ближе, ожидая лифт вместе с ними, — Денис, как дела в школе?

— Спасибо, хорошо, — буркнул брат и отвернулся, уставился в стену, а глаза горят. Ксюша более заинтересованно глянула на девушку.

— Я Ксюша, старшая сестра этого шалопая, — Ксюша постаралась быть милой, протянула девушке руку и пожала прохладные пальцы.

— А я знаю, Денис много о вас говорил.

— Да? А я вас раньше не видела.

— Ой, так это не удивительно. Я приехала на пару дней, квартиру проверить, а потом назад к мужу, мы после свадьбы в другом городе живем. Возможно вообще в Москву переберемся. А до этого тут жила с дедушкой, мы с Денисом в одной школе учились, только я на пару классов старше.

Денис даже не пытался вступать в беседу, молча стоял и пялился в стену, только руки в кулаки сжаты с такой силой, что кожа вот-вот трещинами пойдет. И дышит, кажется, через раз.

— Будете продавать?

Лифт приехал, двери открылись, и пусть Ксюше стало не очень комфортно, но выяснить что же все-таки творится с младшеньким было необходимо. Она зашла в лифт вслед за девушкой, а брат остался стоять.

— Идешь? — Денис мотнул головой, и, не прощаясь пошел к лестнице, — Странный он какой-то.

Девушка-соседка улыбаться перестала.

— Кажется, мне стоило подождать пока вы уйдете и только потом выходить из квартиры.

— Что за глупости? Он, конечно, в последнее время немного странный, но это возраст такой, гормоны.

— Да-да, — соседка нервно поправила сумочку на плече, — Он очень хотел с вами познакомиться.

— А я раньше не горела желанием, злилась на отца и на него тоже.

— Ну, все мы были такими в определенном возрасте, я как вспомню чего вытворяла до сих пор, стыдно становится.

Двери лифта открылись, Деня их уже ждал. Галантно открыл двери подъезда, придержал, пропуская девушек вперед.

Ксюша опять смотрела на брата, видела, как тот украдкой смотрит на соседку. Значит, на пару дней приехала, ага, и пару дней он уже вне себя от «радости». Занятно.

Они вместе пошли к выходу из двора и как раз в тот момент, когда Ксюша уже хотела что-то спросить рядом с ними остановилась машина. Черная, представительская, и с водительского места вышел мужчина в костюме.

Дорогой костюм. Плечистый, сильный мужчина. Хищный взгляд. Так же он смотрел на свою молодую жену. Хищно.

Он — хищник, она — жертва. Только рада своей роли, у девушки любовь в глазах и «розовые» очки. Не видит. Не ощущает этой ауры.

А Ксюшу начинает колотить от страха. Вот так от одного вида этого мужчины, имени которого даже не знает, ее бросило в дрожь, а перед глазами разворачиваются совсем другие картины.

— Пока, Надь! — Денис вежливо улыбается, а сам вцепился в руку сестры и его колотит тоже. Не от страха, правда, от ревности, от ярости, что узлом скрутила нутро.

Девушка улыбнулась обеспокоенно, махнула им рукой и села в авто.

Черная машина уже скрылась из виду, а ощущения остались.

Темнота расправила крылья над ними, сгустила воздух, пропитала его страхом и яростью.

Ксюшу затошнило, но она держалась за брата и пыталась сообразить, что же делать. Она понимала, что ее воображение разыгралось, очередной триггер и флэшбэк. И дрожь в теле проходила, она возвращала себе контроль.

Но брат… младшенький мог вот-вот сорваться и натворить дел. Едва держал себя в руках.

Господи-боже, как они все это проглядеть могли?!

— Мне нужно мороженое, а тебе нужно выпить!

Брат не возражал, когда она тащила его к ближайшему продуктовому. Только сильней сжимал ее руку в своей ладони и хрипло дышал, пытаясь сдержать свой гнев и ревность.

****

Она пролетела по магазину фурией, не обращая внимания на людей вокруг, только сильнее сжимала руку брата, выбрала нужные продукты и бегом к кассе. Все казалось почему-то, что любая секунда промедления грозит им с Деней катастрофой, — кто станет причиной «взрыва» значения не имело. Она боялась, но не того, что раньше, не повтора изнасилования, не в данный момент, по крайней мере. Сейчас ее трясло от того, что могла потерять с трудом, но обретенное спокойствие, что может сорваться и опять будет шагать на ощупь «в тумане», не понимая где реальность, а где обрывки ее воспоминаний. И за брата боялась, потому что видела его боль, ощущала, как свою, и это только усложняло задачу.

Им бы только до дома дойти, закрыть двери и все, можно дать волю эмоциям, отпустить все ощущения и переживания.

Друг перед другом слабость проявить не стыдно, потому что доверяли один другому и знали, что это останется между ними. Поддержат, помогут, поймут, не осудят.

И говорить этого не нужно, все в ощущениях.

И брат молча следует за ней, будто и не видит даже где он и с кем.

Его надо спасать, вытаскивать из того места, где находились его мысли. Ксюша не переносила его боли, не хотела, чтобы мучился и страдал.

Через десять минут, которые ей показались часами, они снова дома. Двери закрыты, а вот окна… как спасательный жилет приоткрыла. Ей помогало тогда, когда не соображала ни черта, может, и ему тоже.

Снова кухня, — это уже традиция вести душеспасительные беседы именно в этом месте.

Два ведерка мороженого с изюмом и ромом для нее. И просто ром для него. Пофиг, что брат у нее несовершеннолетний пока что, в данный момент она сознательно хотела нарушить закон и напоить Деню до состояния забытья.

Прозрачная жидкость в стакане. Открытое ведерко с мороженым и большая ложка. Миссия по спасению брата официально началась.

— Рассказывай, — она сидит напротив, смотрит на него и ждет, — И не вздумай мне сказать, что я поняла не так или мне показалось. Как только появилась эта Надя, тебя как подменили.

Возможно, стоило сбавить тон и обороты, но Ксюша была напугана и сбита с толку. Она волновалась за него, потому допустила, что пренебрежительный тон в адрес девушки сработают, как спусковой механизм. И не ошиблась.

— А что я, по-твоему должен быть всегда предельно вежлив, добр и все понимающий? Я не машина, Ксюша, а живой человек! И лучше не говори о ней в таком тоне, если хочешь быть мне сестрой!

Денис на нее не орал, но был близок к этому. Набычился, вены на шее вздулись, руки опять в кулаки сжаты. А глаза… лучше в них не смотреть, иначе прожгут в ее башке дырку размером с бублик.

— Тогда объясни, мой дорогой братец, какого черта происходит? Кто она? И почему ты реагируешь на нее так, будто эта девк… — она запнулась, и проглотила то, что хотела сказать, — Эта девушка… она что-то сделала тебе?

— Ничего она мне не сделала, — брат выдохнул сквозь зубы, — И пей свой ром сама, я мороженого тоже хочу.

Денис отодвинул от себя и стакан и бутылку, поднялся, взял еще одну ложку и вытащил второе ведерко из холодильника.

— Деня… я так испугалась, прошу, расскажи, что произошло.

Звякнула ложка, отброшенная с силой о стол. Злые глаза брата вперились в ее лицо.

— Хорошо, окей, я скажу, но больше эта тема не поднимается. Идет?

— Идет. — она кивнула головой, уже и так подозревая то, что услышит.

— Надя… мы с ней дружили, пока не переехали в новую квартиру. Она училась на два класса старше, но я как-то не думал об этом, знаешь. Она мне нравилась. Мы вместе ходили в школу и из школы, пару раз на дискотеку выбрались тоже вместе. Я дарил ей ромашки. Не понимал, что влюбился, а она прекрасно понимала и отстранялась, почти прекратила со мной общаться. И я психанул, потребовал объяснений, хотя не имел на это права. Надя мне почти на пальцах пояснила, что влюбленность моя пройдет, что я ей друг и она после школы уедет поступать в другой город.

— Она уехала?

— Да, как и говорила. А через два месяца вышла замуж.

— Эта Надя… она ведь…

— Я знаю, что мои чувства — это моя проблема, Ксюша, но она могла хотя бы сказать сразу, что есть человек, которого она любит, а не городить всю эту чушь про дружбу, что все пройдет, и я еще маленький для любви. Можно было не врать!

— Она пыталась пощадить твои чувства, я думаю…

— Она мне врала! Глядя в глаза врала! — заорал Денис.

Ему было больно, Ксюша отчетливо это видела и понимала. Ведь ее брату врал близкий для него человек, пусть с благими намерениями, но это не берется в расчет, когда дело касается чувств.

Ее первая любовь тоже обожгла, если не сожгла до пепла, все, что только можно было. Вот и ему так же сердце из груди вырвали, и на куски, по частям.

— А ты ее ждал, да? Когда приедет на каникулы…

— А я ждал… — Денис опустил голову на руки, лежащие на столе и хрипло продолжил, — Я ждал ее, перед Новым годом она вернулась, я увидел свет в окнах, купил ромашки и потащился к ней.

— Дай угадаю, а там этот…

— Ага, а там этот, кольцо на пальце и…: «Денис, знакомься, это мой муж — Игорь», — брат повторил интонации и слова своей любимой, — Я чуть не сдох от такого знакомства. Смотреть на нее не могу…

Ксюша не знала, что сказать, у нее подходящих слов не было. Но в душе зарождалась ненависть к этой девке за то, что посмела обидеть ее брата. Если видела, если знала, зачем было врать? Сразу можно было «отрезать» все чувства, обрубить. Да, сделать больно, но он бы пережил это, и все. Но не ждать и надеяться, а потом, как обухом по голове- новость о замужестве.

Нет, Ксюша понимала, что винить девушку глупо и даже несправедливо, но иначе не могла. Эта девушка ей никто, а Денис — брат.

— Хочешь, я ей все патлы повыдергиваю? — Ксюша взяла ложку и начала есть мороженое.

— Я хочу, чтобы ты об этом забыла и дала забыть мне.

— Ладно, — пожала плечами, раз он так хочет, пусть, — Как скажешь. И ешь уже мороженое, оно тает.

Денис пару секунд смотрел на нее, а потом молча придвинул к себе ведёрко и начал есть.

— Я люблю талое мороженое, вообще-то.

— Боже, и ты мой брат? Это уже не мороженое, а какая-то непонятная масса, фу!

— Сама ты — фу! Ешь молча, пожалуйста, — попросил недовольно, фыркая себе под нос.

Миссия по спасению только началась. Что-то подсказывало, что просто так Денис не успокоится, будет внутри кипеть и переживать, и опять ничего никто не заметит. Ей просто повезло, она стала свидетелем его злости и обиды, а если бы сама не увидела, то не поняла бы, что с братом происходит на самом деле.

Нужно что-то, что его отвлечёт, направит мысли в другое русло, загрузит мозг по полной программе. И у нее была парочка идей, сыграть на желании Дени, помочь, и вывернуть все в свою сторону.

Главное, — только не переборщить.