Глава 18

У каждого человека есть такое воспоминание, которое расправляет крылья за спиной, вдохновляет на действия, мотивирует на победу. И люди греются в этом воспоминании, вытаскивают его из глубин памяти, заново переживая один из самых ярких моментов жизни.

Давид тоже так делал.

Вспоминал. Смаковал. Практически ощущал собственным телом холодный мокрый лед и его девочку в своих руках: теплую и родную. Тело, что так ладно и правильно ложилось на него сверху. Все изгибы будто для его загребущих рук были сотворены.

Запах. Он сходил с ума по этому волшебному запаху из смеси естественного аромата кожи и ее любимых духов.

Ее робкие губы. Нежные. Вкусные.

Ее касание, что пробивает разрядом каждый гребаный нерв, и практически нет сил себя сдерживать. И хочется завалить прямо на этом льду, войти в тугое тело и окончательно сделать своей. И плевать на зрителей. Она — его!

Как он удержался?! Как сумел перебороть этот собственнический инстинкт и не запороть начало их отношений?!

Давид все задавался этим вопросом, а ответа не находил. Просто радовался, что сделал все правильно. Не давил. Не настаивал. Да, пусть показал ей чего хочет, но так, что его девочка не испугалась.

И он помнил… что, целуя его, касаясь его… Ксюша чуть ли не мурлыкала от удовольствия. От кайфа. От этого сносило башку. Возбуждение было адское. Стояк каменный. И нестерпимо хотелось большего. Кажется, терпение могло лопнуть в один момент. Ему даже стало страшно. За нее. За себя.

Ведь ходит как по тонкому льду. Один неверный шаг и… конец. Возврата не будет.

Страшно. Господи, как порой ему становилось страшно.

И приходилось себя успокаивать, усмирять.

Это он любил ее годами. Перетер себя через мясорубку эмоций и чувств. А Ксюша только-только с ним знакомится, как с мужчиной, у нее не было этих лет боли, агонии и любви. И если уж быть честным с собой, такого он бы ей не пожелал. Только не безответной любви. Годами. Это больно. Невыносимо. Никогда бы не хотел, чтоб его Ксюша пережила такое. Хватит с нее агонии. С них обоих.

Заставлял себя тормозить, не навязываться, не давить. Сцепив зубы, загружал себя делами еще больше, почти до изнеможения. И вроде усталость делала свое дело, почти никаких мыслей и желаний в голове не оставалось: только приехать домой и завалиться спать. Встречи реже, звонки короче, и снова больно, тоскливо. А выдержка почти на нуле.

Но… все летело к черту, стоило услышать ее голос в телефоне. Беспокойство, волнение. Нет ни усталости, ни сна.

Поехать бы к ней, собрать шмотье в чемодан и привезти к себе.

Запереться в спальне на неделю, чтобы никого рядом, только они двое. Пусть кричит, орет, пинается. Пусть.

Но рядом. Совсем близко. Руку протяни — и ее кожа под пальцами.

Башку рвало от фантазий и желаний. Тело горело огнем.

И холодный душ стал его постоянным спутником.

Интересно, что бы сказала его девочка, если бы знала, чем он занимается в душе, думая о ней?! Назвала бы его гребаным извращенцем? Простебала бы или отколола шутку про мозоли на ладошке? Или предложила бы принять душ вместе?

Зная Ксюшу, осуществиться мог абсолютно любой вариант, даже тот, о котором он бы и не подумал никогда.

Это ведь его Ксюша. Она умеет удивлять и поражать.

Он же думал, что после катка и наплыва эмоций она закроется, отстранится, чтобы переварить все это самой. Но она в очередной раз его удивила.

Через пару дней Давид приехал к универу, чтобы забрать Ксюшу. Самое интересное, что отвезти ее мог и отец, или же Мария. Но нет, она просила только его. И ему нравилось, что только он может вселить в нее уверенность, дать необходимую поддержку в этот момент.

Давид ждал ее на парковке. Все, как всегда.

Любовался, глядя как она вышла из дверей корпуса, кому-то махнула рукой, а глазами уже оглядывала припаркованные машины, искала его.

А когда нашла, улыбнулась. Открыто, нежно, ничего и никого не боясь. И пошла к нему.

У него, кажется, по венам не кровь побежала в тот момент, а раскаленная лава. Мозг перекоротило, потому что… он нутром чуял, что его женщина идет к нему. Сердце бухало, руки задрожали… так она смотрела на него, так она шла к нему.

ОНА шла к НЕМУ!

Он и сам бы себе объяснить не смог, что такого было в ее взгляде тогда. Просто знал.

Ксюша всем и каждому своим взглядом и шагом говорила: «он мой!».

Не было обычного приветствия и шуток, подошла совсем близко, так что он своей кожей ее дыхание ощущал.

— Привет! — смотрит в глаза, не стесняясь, не боясь.

— Привет, — и он не удержался, наклонился ниже, рука сама собой легла ей на талию и притянула родное тело ближе. Коснулся губ, легко, ласково.

Поцелуй-приветствие. Будто каждый так делает. Имеет право на эти сладкие губы, потому что его. И губы его, и глаза, и вся она целиком его!

С того момента и начался новый виток их истории.

Встречи, поцелуи, касания. И выдержка, которая на ладан дышит и, кажется, совсем скоро закончится, сорвет «стоп-кран» и он не сумеет сдержаться, поддастся желанию овладеет ее телом.

Потому и страшно. И тошно. От себя самого.

Загрузил себя делами. Работы всегда много, наконец, все стало налаживаться, и то потому, что поменял большое количество персонала, но расслабляться тут не стоит. Нужен полный контроль.

Появилось стойкое желание обустройства личного пространства. Для двоих. Пусть придется влезть в кредит, он не против ради такого дела. И еще, напротив офиса есть ювелирный салон. Каждый раз идя на работу, в нем усиливается желание туда зайти. Так и тянет. За кольцом. И купил ведь. Изумруд и белое золото. Носил с собой каждый день. Он чокнулся окончательно. Он стал безнадежно влюблен и зависим от своей женщины.

Возможно, он торопится, да, но, по-другому уже не может, не представляет.

Понимает и осознает, что Ксюша явно не горит желанием выходить замуж прямо сейчас. Только ведь она может носить кольцо, как символ его намерений. Оно не обязывает ее сразу бежать под венец, нет. Лишь тогда, когда она будет готова и захочет.

Неясно, кого эти мысли должны были уговорить или успокоить. Его самого? Или Ксюшу, которой он собирался все это сказать?!

Решил еще подождать, оттянуть, как ему кажется, неизбежное. И сделал глупость. Большую.

Почти две недели не виделись. Только телефонные звонки и разговоры хрипливым шепотом. И обида, которую по глупости не заметил. За что и поплатился.

*****

— Давид, если этот контракт будет наш, обеспечим компании стабильную работу на пять лет.

Один из его помощников был старше самого Давида, потому обращение решил сократить до имени. И вообще, с Игорем было интересно работать: непробиваем, в разумной степени упрям, а еще имел аналитический склад ума.

— Я это понимаю, но меня абсолютно не устраивают их условия. Если мы согласимся сейчас, то дадим понять, что готовы хвататься за любой контракт, похрен на условия, компания в *опе. А это не так, Игорь, у нас дела идут нормально, мы можем выбирать. Договорись о встрече…

Договорить он не успел.

Дверь в кабинет распахнулась и на пороге появилась рассерженная, похожая на колючего ёжика, Ксюша, а сзади нее маячила обеспокоенная секретарша.

— Давид Иннокентьевич, я говорила, что вы заняты, но девушка настояла.

Светлана была смущена и расстроена тем, что боевого ёжика не удалось задержать.

— Ничего, Света, все в порядке.

Ксюша фыркнула на его слова, прошла в кабинет. Глаза горят, ладошки в кулаки сжаты. А ему становится смешно.

— Игорь, — он повернулся к помощнику, успел заметить любопытный взгляд, — Договаривайся о встрече, но те пункты, что мы обсуждали, измени, дай юристам поработать. Если не согласятся на изменения, их право, найдем других.

— Все понял. Могу идти?

— Иди! — рыкнул, не сдержался, не хрен смотреть на Ксюшу с таким интересом во взгляде. Его она! Старый пердун, а все туда же, на молодую девчонку засматривается!

Игорь быстро удалился, только кивнул его девочке и прикрыл за собой дверь. Плотно. А Давид подавил в себе желание подойти и повернуть на двери замок. Запереться с Ксюшей в одной комнате.

Честно, он бы так и сделал, но… Ксюша была зла. Очень. Поэтому оставил выход свободным, мало ли как разговор повернется.

— Смолов, какого хрена происходит? — и сразу как в омут с головой, никаких тебе «привет, любимый!». Сразу «Смолов». Дело дрянь.

Ему показалось? Или его девочка говорит тоном ревнивой жены? Надо бы сосредоточиться на ее словах и постараться не лыбиться, как самый счастливый дебил на планете.

— Смолов, алё, ты меня вообще слушаешь?

— Да, дорогая, конечно, — он даже кивает, подтверждая свои слова, подходит ближе.

— Да? Уверен?

— Уверен.

— Так, может, объяснишь все?

— Что объясню?

Он видит, что она заводится не на шутку, и надо бы выключать этот придурковатый тон голоса, но не может ее не подразнить.

— Давид, мы две недели не виделись. По телефону пара слов, — и все. Я не понимаю, что случилось.

— Ничего не случилось, работы полно.

Похоже, ляпнул он что-то не то. Ксюша вмиг побледнела, глаза перестали гореть и отступила на шаг назад. А у него сердце оборвалось в груди, он, бл*дь, идиота кусок. Кайфонул, потому что ревнует, да?! Мудила он.

— Ксюш, малыш, я…

— Тебе не понравилось, да?

— Что не понравилось? — как-то он не врубается. Совсем.

— Со мной быть не понравилось? Ожидания не оправдались? Или… или… я не знаю, не понимаю. То ты прешь как танк, почти не оставляешь меня одну…, а тут две недели тебя практически нет. Я что-то не так сделала?

Голос неуверенный, еле слышный. Но он ощущает ее боль. Твою мать!

Срывается с места. Несколько шагов, и он пропал.

Губы сминают ее сопротивление.

Сладкие, вкусные, нежные. Горят от его напора. А у него нет сил на нежности. Только нужда, только желание. И руки дрожат от касания к ее коже.

Щеки. Затылок. И вжимает Ксюшу в себя, еще ближе, еще тесней. Чтобы даже вдох сделать не смогла.

Врывается своим языком в ее сладкий рот, целует сильно, яростно, не оставляет выбора.

И руки скидывают пальто с тонких плеч на пол.

Тонкая блузка и горячая кожа под хрупкой тканью.

Ее стон, тихий, отчетливый, с нотками желания.

Кровь бухает вниз, пах пульсирует от боли. Руки дрожат. Не может оторваться от ее губ.

— Не понимаешь, да?

Целует щеки, веки.

Руки сами тянутся к пуговкам блузки, расстёгивают. Освобождают кожу от одежды.

— С ума меня сводишь!

Шепчет на ухо. Прикусывает мочку не сильно, но ощутимо. И руками ощущает, как ее тело в его руках начинает дрожать той самой дрожью. Желанной.

Она снова стонет. Тихо. Едва слышно. Но ему хватает.

Целует шею, языком ласкает кожу, ощущает, как бьется нежная жилка под белой кожей.

У него уже не осталось мыслей, только эмоции, желание. По венам лава. Горит все, сгорает. И он рад в этом огне сгореть заживо. Ксюша рядом, остальное не важно.

Но что-то внутри заставляет укрощать этот гребаный огонь. И руки не рвут блузку, но расстёгивают, вытаскивают полы из-под пояса брюк.

Давид отрывается от ее кожи. Просто смотрит и сходит с ума.

Грудь, прикрытая кружевом, ничего эротичней он в своей жизни не видел. Простое белое кружево и розовеющий набухший сосок.

В висках бешено затарабанил пульс, во рту пересохло, а по спине заструился пот. Он не сдержится, не сможет, если только Ксюша его остановит.

А у нее глаза прикрыты, и дышит тяжело. Не закрывается, не боится.

Толкает ее к дивану, а сам нависает сверху. Снова целует припухшие губы. Слизывает ее стоны. Упирается пахом в развилку ее бедер. Непонятно кого дразнит: ее или себя?!

Снова шея, царапает щетиной кожу. Прикусывает, оставляет свой след, свою метку. И от ее стона сносит крышу.

Губами к груди. Выгибается ему навстречу. А он кайфует от вседозволенности.

Ртом захватывает набухшую вершину, посасывает через кружево. И только от этого ощущения чуть не кончает, в глазах темнеет.

Пальцы трогают, мнут, гладят.

Снова стон. Ее. Его.

Трется пахом о ее промежность. Ощущает, как его девочка бедрами обхватывает его, прижимает к себе.

И кто знает куда бы их это завело, но оживает коммуникатор на столе.

— Давид Иннокентьевич, вы просили напомнить про совещание с логистической службой, все уже собрались.

Боже, что он творит?

На работе. В кабинете. Набросился на нее, как последний мудак.

Бл*дь!

Прежде чем ответить пришлось прокашляться.

— Я буду через двадцать минут.

Ксюша молчит. Только дышит тяжело. А он слезает с нее. Садится на пол. И пытается понять, что делать и что говорить.

Если бы не Света… он бы взял ее на этом диване и плевать на все.

Их первая близость у него в кабинете.

Охренеть как круто. Мудак он.

Его девочка, наконец, начинает двигаться. Садится. Руки дрожат, но пытается застегнуть блузку. На него не смотрит. И ему страшно. От ее молчания.

— Скажи что-нибудь, — он свой голос не узнает, хрипит едва слышно. Дышит тяжело, сердце в груди бухает так, что на весь кабинет слышно.

— Смолов, — и тон, предупреждающий о взбучке, — Говорить лучше тебе, потому что я могу сейчас только злиться и говорить гадости. Потом буду жалеть. Объясни пожалуйста, что между нами происходит?!

И у самой на последних словах дрожит голос, вибрирует так, что у него внутри все каменеет.

Твою мать! Твою мать!

Поворачивается к ней, обхватывает руками колени, лбом упирается куда-то в бедра. Целует. Греет дыханием.

— Я не знаю, что тебе сказать и как, чтобы ты не испугалась.

— Давид, я понимаю, что дала всем повод считать, что я слабая и со мной надо аккуратно. Но это не совсем так, говори, как есть, пожалуйста, мне и так страшно, не тяни.

Окей. Не тянуть. Набирает воздуха побольше и выпаливает на одном дыхании.

— Я люблю тебя! Я хочу тебя! Почти не могу себя контролировать! Ты меня с ума сводишь своими губами, руками, кожей. Я готов запереться с тобой в спальне на вечность и заниматься с тобой любовью тоже вечность.

— Смолов, — ладошка на его затылке, тянет волосы вверх, чтобы посмотрел на нее, и он смотрит. Ну, чисто фурия в аду. Глаза горят далеко не добрым блеском, — Только не говори, что я две недели себе места не находила потому что ты не мог мне сказать, что хочешь меня в свою постель.

— Угу, молчу, ничего не говорю, — кивает, едва сдерживает нервный смех.

— Ты издеваешься, да?! Я думала, что сделала что-то не так! Думала накосячила, обидела, задела как-то!

Ксюша вскакивает с дивана. Блузка так и не застёгнута до конца и ее грудь в белом кружеве опять кружит ему голову своим видом.

Его воительница бушует, еще что-то говорит. Почти кричит на него. А он сидит на полу, почти на коленях перед ней и любуется.

И кайфует. Даже больше, чем от той близости, что у них была пару минут назад.

Они ругаются. Как пара в отношениях. Ругаются.

Охренеть! Ему не верится, что она, наконец, его. Вся. Ругается с ним. Целуется с ним. Стонет для него.

Мечта, которая сбылась, а он все не верит в эту реальность.

— Ты меня вообще слушаешь?!

В сознание эйфории прорывается недовольный голос его Ксюхи. И взгляд этот…, прожигающий насквозь.

— Тебе очень пойдет моя фамилия.

— Чего? — глаза такие огромные, испуганные, удивленные. Типа не понимает его, ага. Ну, ничего, ща по-другому скажет.

Он почти на коленях. Лучше будет сидеть, а то ноги подведут, некрасиво выйдет.

Коробочка бархатная в руках и открыта. Кольцо с изумрудом на месте.

— Замуж за меня выходи!

Не вопрос, утверждение.

Чего он там про тонкий лед думал?! Да где там. Тут скорее раскаленная жидкая лава.

Ему сейчас откусят башку, но он еще плывет на волне эйфории и кайфа. Его бестия. Его девочка.

— Смолов! Ты! Меня! Бесишь! — цедит сквозь зубы, злится на него. И слезы в глазах блестят.

— Замечательно, мы друг другу идеально подходим, ты меня тоже бесишь, любимая.

Но момент шуток как-то внезапно заканчивается. И кажется, что в кабинете не хватает воздуха. Будто выкачали. Весь подчистую.

Ксюша молчит. Смотрит на него так, что душу наизнанку выворачивает.

Тишина оглушает. Слышно его дыхание и как тикают часы на столе.

Он встает и подходит ближе. И коробочка на раскрытой ладони.

— Давидушка, — шепчет, — Мне страшно.

Сердце ему рвет этими словами. На куски.

— Я знаю. Мне тоже. Очень страшно. Я без тебя не могу, Ксюха. Просто не могу. Дышать. Есть. Спать. Ничего без тебя не могу. Не хочу без тебя.

— Давидушка…

Прижимает ее к себе, окутывает руками. Шепчет прямо в краснеющее ушко.

— Я же знаю, что любишь. Чувствую. Выходи за меня, а? Создадим с тобой крепкую ячейку общества, поднимем демографию в стране. Давай, а? — сам не понимает, что говорит, идиот, это все стресс.

Дрожит в его руках крупной дрожью. Все тело трясется. Он ощущает мокрые дорожки на шее. Плачет. Из-за него плачет.

Он ошибся? Поторопился?

— Я без тебя тоже уже не могу. Уже не хочу. Что ты со мной сделал? Господи, как мне страшно! А если у нас не получится?

Бархатная коробочка летит на пол, но уже пустая. Кольцо на пальце как влитое.

— Получится, Ксюха. Все получится.

Стирает своими пальцами дорожки слез. Размазывает тушь по лицу. Да пофиг, она все равно самая красивая и желанная для него.

— Только не сейчас, ладно?

Ее накрывает ужас от ситуации. Он видит, чувствует: ей действительно страшно. Не тем удушающим ужасом, но паника присутствует.

— Не сейчас, пожалуйста.

Тонкими пальцами сжимает его рубашку так, что ткань трещит по швам от силы ее хватки.

— Я тебя люблю, правда, очень. Только не сейчас. Не сейчас.

Повторяет как заведенная.

И ему уже не радостно от ее «люблю». Точнее, радостно, но не так как должно быть. Давид и так знает, что она его любит. Ощущает на подкорке все ее эмоции по отношению к нему.

Она от него уже никуда не денется. Она уже его. Сама себя ему в руки отдала. Но страшно за нее. И за себя. Чтобы сил хватило дождаться ее. Чтобы не боялась ничего и никого.

Надо потерпеть? Потерпит!

Все сделает. На все готов. Но некоторых ее демонов ему не победить. Сама должна. И она все сделает, все выиграет, каждый бой за себя и за него, за них.

Главное, — только подождать.

Не сорваться, как сегодня.

Сама придет. Сама скажет. Должна. А ему остается только ждать.

Самое сложное в его жизни — это ждать ее.