Глава 19
Ксюше так странно стало бывать в доме отца и Ольги. По-хорошему странно. Тепло. Уютно. И в воздухе прямо витала любовь вперемешку с запахом детской присыпки. Слышалось Маруськино недовольное кряхтение, когда эта капризная барышня не получала то, что ей хотелось. А именно: папины сильные надежные руки, обнимающие крепко и нежно. И мамина грудь. Все-таки любовь любовью, а еда на первом месте.
Такая маленькая. Такая хрупкая. Нежная. Малышка, что своим появлением сделала всех невозможно счастливыми.
Папа и Оля будто помолодели лет на десять, если не больше. Понятно, что бессонные ночи оставляют свой отпечаток, но глаза у обоих горят счастьем. И то, как они друг на друга смотрят, когда думают, что дети заняты исключительно Маруськой…ух, какие там взгляды. Нежность. Любовь. Доверие. И страсть. Столько лет они в браке, а эти переглядывания страстных взоров не просто не прошли, а стали появляться все чаще и чаще.
Вся квартира пропиталась любовью. И каждый человек, не важно она, Денис или Давид, сейчас попадали под раздачу любви и ласки. Всех накормят, со всеми поговорят, всех по головке погладят: родительские инстинкты в действии.
Невероятные ощущения. Странные. И какие-то непривычные.
Нельзя сказать, что они все до этого были обделены лаской и вниманием, совсем нет. Но после рождения Маруськи все как-то изменилось, стало ощущаться по-другому.
Для Ксюши каждое появление в этом доме окрашивало мир в другие, более яркие и теплые краски. А когда ей доверяли малышку взять на руки… Боже, у нее внутри все замирало от восторга и трепета.
Маленькое тельце, котеночек, в ее руках. И пахнет одуряюще сладко.
И, наверное, у Ксюши долго еще оставались на глазах исключительно розовые очки относительно детей, но как-то раз Маруська дала всем жару.
Точнее, Ксюша только увидела и унюхала этот самый «жар».
Оля от смеха чуть ли не ревела, папа хохотал так, что уронил чашку с чаем.
Вот как-то у Ксюши в голове не укладывалась эта правда жизни. Совсем.
Как эта сладкая и нежная малышка, их девочка… и вот так исподтишка выпустит на волю термоядерный заряд какашек?!
Как?!
Их маленькая принцесса не может так пукать и так какать. Нет! Только радуга и единороги!
Это был абсолютный разрыв шаблона. Вот прямо коллапс мозга практически. Ксюша стояла, держала в руках Маруську и не знала куда бежать и что делать.
Оля от смеха рыдает, папа подавился чаем, а Денис слинял в уборную под шумок и уже оттуда слышался забористый смех брата.
Слава богу, все это длилось недолго. Папа взял себя в руки, забрал из ее рук пукающую принцессу и пошел в детскую.
А Ксюша потопала за ними. Ей было интересно.
В детской началась какая-то магия. Волшебство чистой воды. И источником чуда была отнюдь не малышка, а папа.
Вид того, как взрослый мужчина ловко снимает подгузник, и отточенными движениями сильных рук использует салфетки, присыпки, кремы, завораживал, и в груди стало тесно от того, что сердце билось сильно-сильно. И все это проделывается так уверенно.
Папа что-то тихо говорил малышке, а Ксюша все смотрела на руки отца и у нее слезы на глаза навернулись. Почему-то вдруг вспомнилось как он ее купал. Точнее, просто вместе с ней залез в душ. Когда ей было страшно. До ужаса. До тошноты. До красной пелены перед глазами.
И даже тогда, наверное, он выглядел вот так: уверен в каждом движении, в каждом действии.
Эти сильные и ласковые руки и ее в детстве, наверное, вот так же пеленали и меняли ей подгузник.
— Ксюша, детка, ты чего?
Папа уже переодел Маруську и сейчас обеспокоенно смотрел на нее.
— Пап, ты самый лучший, знаешь?!
Петр застыл с ребенком на руках и недоуменно уставился на старшую дочку. Что это с ней?!
Ксюша подошла и прижалась к его щеке губами.
— Самый лучший! Нам всем очень повезло, что ты наш!
А у мужчины сердце защемило от той любви, что в нем была к его детям. И особенно к Ксюше. Потому что, вот она, стоит. Здоровая. Сильная. С каждым днем все счастливей и счастливей становившаяся. Его гордость! Это ему повезло иметь таких детей. И он горд быть для них родителем.
— Я люблю тебя, детка! — он приобнял старшую дочку, покрепче прижал к себе младшую и пошел на кухню к жене, — Когда приедет мой недозять?
Давида в этом доме теперь только так и называли. Недозять. В шутку и с огромной любовью. И колкость эта была скорее в адрес Ксюши направлена. Давиду — то что от этого?! Он толстокожий гад, а вот Ксюша… ой как она злилась на родню первое время, лишь только все кольцо увидели у нее на пальце. А Давид взял и выложил все, что тогда в офисе у него случилось. Правда, без некоторых подробностей, но все же.
Так что, недозять он теперь.
— Занят сегодня, обещал только меня домой отвезти, а потом — к себе, у него скоро поездка намечается.
— Молодец, парень, потихоньку поднимает бизнес, растет.
Отец смотрел на нее с хитринкой во взгляде.
— Ага, поднимает бизнес, — Ксюша начала бурчать, — Нормально не спит, почти не ест. Только кофе литрами поглощает и гаркает на кого-то по телефону.
А она беспокоится о нем. Переживает. Волнуется. Ей не нравилось, что у него темные круги под глазами, глаза красные, воспаленные. И уставший постоянно. Организм- то не железный, у каждого есть предел. Даже у ее Давида он есть. А ему будто все равно на это, он с упорством танка строит свою «империю». Правда, каждый раз, когда есть свободное время, он с ней.
Только с ней. Отключает телефон. Забывает о работе. Все внимание только Ксюше одной. И от этого все сладко ёкает внутри и замирает от удовольствия. Тело плавится от медленного жара и желания. Душа трепещет от накопившейся нежности к нему.
Каждое касание. Пусть даже самое невинное, как наждачной бумагой по коже. Только вызывает не раздражение, а пожар внутри.
Сладко и больно.
Парадокс любви. Настолько сильное чувство, пока еще хрупкое. Оно обжигает болью и при этом внутри так хорошо-хорошо.
Любить кого-то по-настоящему всегда больно и сладко. Наверное. Иногда все так и замирает внутри от эмоций. Стоит комом и мешает дышать. В груди больно, сердце разрывается от чувств. А по жилам не кровь, а чистая лава. Горячо и сладко. Больно и прекрасно.
В душе у Ксюши все вверх дном переворачивается, когда Давид рядом. И тянет. К нему так невыносимо тянет, что нет ни сил, ни желания себя останавливать.
И ведь понимает, что мучает его этим. А остановиться не может. Потому что он притягателен для нее. Иногда кажется, что только он один в этом мире для нее есть. А больше никого вокруг.
И страшно сделать шаг вперед, еще один, который хочется сделать им обоим. Но пока кружат вокруг друг друга. Сдерживаются. Опасаются.
А раз уж он теперь недозять… как услышала это от отца, все ее страхи спрятались. Не ушли. Но глубоко-глубоко внутри затаились.
И пока она не попробует, не узнает, не поймет на опыте, так и будет бояться близости. Почему-то даже мысленно Ксюша не называет это сексом. Кажется, неправильным. Только близость. Тел и душ.
Еще бы храбрости для этой близости хватило.
****
С самого утра в голове только одна мысль: сегодня он приедет. Сегодня она его увидит. Прикоснется. Обнимет. Вдохнет запах. Сегодня он будет рядом. Близко-близко.
Никогда бы не подумала, что будет вот так волноваться и скучать, даже тосковать, мыслями душу себе изводить.
Божечки, она не помнит, как эти дни прожила.
Так странно все. Да, они не каждый день виделись, не всегда удавалось Давиду приехать. А иногда она сама говорила, чтобы ехал домой и отсыпался. Пусть лучше отдохнёт, чем будет сидеть у нее на кухне и засыпать от усталости. Да, конечно, хотелось его увидеть, побыть рядом хоть пару минут. Но в какой-то момент его благополучие, его заботы стали важными. И сердце за него болело. От любви к нему.
И каждый день, что не виделись, становился мрачным.
А тут эта его командировка в их родной город. Что-то там с партнером нужно было решить.
И Ксюша осталась без него на целых три дня.
Звонки по скайпу, конечно, спасали, но Давид не отдыхать туда поехал, а работать. И все же находил время ей позвонить, пусть и сказать всего пару слов.
«Доброе утро, малыш!»
И все. И она с утра счастливая. Голос его услышала, лохматые вихры на макушке увидела, и сердце с ума сходит. И хочется поскорее увидеть снова. И услышать уже «Спокойной ночи, мой пэрсик!»
И мысли о нем не оставляют. Что бы не делала, с кем бы не говорила. Фоном всегда мысли о нем одном.
Даже сейчас.
Она, Мария и Оля сейчас были в торговом центре. Спасибо папе за помощь, точнее за связи. Для них закрыли на время бутик, который они выбрали и сейчас тут кроме них самих и женщин из дома-убежища никого не было. Только пара консультантов и те тоже были женщинами.
Все же Мария очень деятельная особа, она не стесняется говорить прямо, если ей что-то нужно. В данной ситуации ей нужно было помочь этим женщинам с гардеробом. Хорошим и качественным.
Мария вообще придерживалась такого принципа: лучше заплатить один раз, но больше, и получить качественную вещь, которая будет выглядеть дорого и со вкусом. И деньги нашлись. Ксюша, правда, подозревала, что большую часть суммы этим женщинам выделила сама Мария из собственного кармана.
Сама Ксюша пока не столько зарабатывала, но остаться в стороне не смогла. Часть зарплаты пожертвовала в фонд. Папа тоже. Оля решила, что и она должна внести свой вклад. Поэтому папа с малышкой дома, и два часа мачеха будет имидж-консультантом.
Первое время женщины стеснялись, примеряли в основном темные цвета. Синие, коричневые, серые. Какие-то водолазки и брюки непонятной модели.
Мария только наблюдала и хмурилась, не знала, как направить женщин к другим модельным рядам. Ксюша считала, что они сами должны примерить что-то яркое, если на то будет их желание. По себе помнила, как одевалась после того, что случилось с ней. Хотелось закутаться в хламиду, спрятаться, скрыться.
Но прошло время и как-то они с братом, идя по торговому центру, зашли в этот бутик. И все! Ксюша увидела яркие краски и не смогла пройти мимо примерочных. А брат только хмыкал диким расцветкам и принтам. Пофиг, что она тогда ничего не купила. Главное, что примерила. И у нее рябило в глазах от обилия цветов и красок.
Так и сейчас. Ксюша считала, что каждая из этих женщин должна сделать шаг вперед самостоятельно.
Вот только Оля думала по-другому. В ней проснулись не только материнские инстинкты с удвоенной силой, но и командирские замашки.
— Э, нет, девушки, так дело не пойдет! — руки в боки и вперед, картина маслом.
У мачехи глаза горят, а руки делают.
Стильный метеор промчался с каждой женщиной по всем имеющимся отделам и загнал десять человек в примерочные.
А потом эта женщина превратилась в коршуна, наблюдающего за своим детенышем. Что-то не подошло по размеру, — бежит меняет. Что-то не так сидит, — ищет другую модель. Оля каждую женщину окружила заботой и вниманием. Не давила, но направляла.
А много ли надо тем, кто большую часть жизни, прожитую в браке, был этого лишен?
И эти робкие улыбки. Слезы в глазах. И внутреннее сияние.
Боже, что это было за утро!
Ком стоял в горле и Ксюша готова была разреветься. От счастья. И от боли. Потому что помочь они могут далеко не всем. Многие женщины вообще свято верят в то, что они должны терпеть боль, унижение, насилие. В них это вдалбливали собственные матери.
Когда Ксюша услышала историю Людмилы, у нее мороз по коже пробежал и ярость в груди разожглась мгновенно.
«— Мать сказала: терпи. Сказала, что она сама терпела побои отца ради меня и я должна от своего мужа терпеть ради ребенка. Потому что сыну нужен отец. А если уйду, то кому я буду нужна одна с ребенком?! Все терпят и я потерплю. А я не смогла. Забрала сына и сбежала. Подала на развод.»
У Милы хватило храбрости и решимости. А есть и другие. Им говорят терпи, и они терпят. Мама ведь говорит. Человек, который больше всего любит тебя, волнуется, переживает. Раз говорит, значит, так надо, значит, так правильно.
И Ксюшу это приводило в ужас. А в душе кипела злость. И она все больше и больше погружалась в дела фонда. Теперь тесно контактировала с юридической службой, которая занималась делами этих женщин. Все добровольно. Бесплатно. Практически на голом энтузиазме.
Все больше она утверждалась в пути, который выбрала для своей карьеры. Она не сможет оставить этих женщин. Никогда. Она будет их защищать, будет отстаивать их интересы и интересы их детей. Все для этого сделает.
****
Поздний вечер. Она уставшая, но довольная прошедшим днем. Ждет. Томится. Проверяет в окнах, не видна ли знакомая фигура с улицы. Ходит. Круги наворачивает. Ужин приготовила. Даже сладкий пирог испекла, хотя раньше за собой любви к выпечке не замечала. Но вдруг вспомнилось, как Давид в детстве пироги с вишней уминал. И мороженым. Вспомнила и помчалась в магазин за мороженым и вишней.
Глупо так. Но захотелось испечь. И смотреть как он ест. Для него ведь пекла.
Звонок в дверь. И бежит со всех ног, открывает, не глядя.
И воздух весь из легких вышибает разом.
Видит уставший взгляд, а сердце в пятки уходит и ноги ватные.
Приехал, и тепло так стало в груди. Жарко. Хорошо. Правильно.
— Привет, Смолов! — еле шепчет губами и сразу бросается ему на шею. Обнимает. К себе прижимает. И целует щеки. Царапает кожу о щетину и все равно целует.
— Привет, Громова! — обхватывает ее руками, заковывает будто в тиски. Вдыхает родной запах и наконец расслабляется.
Он дома. Наконец-то он дома.
****
— Ты меня решила закормить до смерти?
Давид отодвигает от себя тарелку и смотрит на пирог. От запаха вишни снова пробуждается аппетит. А Ксюша вытаскивает мороженое из холодильника.
— Не до смерти, конечно, но накормить решила, как надо, да.
Давид на нее пристально смотрит, пожирает глазами, каждую черточку впитывает, каждое слово ловит, запоминает.
Боже, как он скучал по своей девочке. И чуть было не сорвался домой, пусть и дела еще не решил. Но просто не мог без нее. Не хватало рядом.
А сейчас еле дышал от эмоций, казалось, что может лопнуть, не выдержит этого шквала чувств.
А она его добить решила. Пирогом с вишней и мороженым. Не забыла, помнит. Его трясет уже от чувств. И он не сдерживается.
Резко отбрасывает мороженое из ее рук и тянет Ксюшу к себе на колени.
Обнимает, обвивает руками, целует нежную кожу шеи, что-то неосознанно шепчет и снова целует. Покусывает. И внутри разгорается буря. Все горит, плавится. И сдержанности его как не бывало, остается только бешенное желание.
И Ксюша ему задачу не облегчает. Ладошками гладит плечи, шею, зарывается пальцами в волосы. Шепчет, что скучала, ждала.
Но наваждение проходит. Мысли возвращаются на место.
Целует ее губы.
— Хочу свой пирог с мороженым! — требовательно рычит, а руки ее не отпускает.
Ксюша хохочет, выпутывается из объятий. — Сейчас будет тебе и пирог и мороженое, — обещает и лукаво сверкает глазами, — Как ты съездил? Все успел сделать, что планировал?
Давид не успевает справиться с эмоциями, и Ксюша заметила злость, полыхнувшую в глазах.
— Давид?
Он молчит. Сдерживает ярость, поднимающуюся в душе, давит ее на корню, не хочет портить этот вечер. Но Ксюша же просто так не отступит.
Девушка подходит к нему, гладит волосы, будто пытается все его тревоги этим касанием забрать. Склоняется к макушке, целует.
И Давид не выдерживает. Обхватывает руками талию, своим лбом касается ее живота, дышит тяжело, сипло.
— Ты можешь не говорить, если не хочешь, все в порядке, — она обнимает его крепче, делится своим теплом, своей силой.
— Я родителей видел, — хрипит, шепчет, скрывает свою боль, но это же Ксюша, она его читает так же, как и он ее, понимает с полуслова. И ему уже не надо больше ничего говорить, и так все ясно.
— Мне жаль, Давид. Мне так жаль, родной!
Снова целует его в макушку, своим дыханием шевелит волосы. А ему большего и не нужно. Только бы она его понимала и принимала. Только бы не осуждала за то, что с родителями так резок. Они ее не пожалели, и он их жалеть не собирается.
Минута слабости. При ней он может себе такое позволить. Только при ней одной.
— Давай возьмем пирог, мороженое и посмотрим что-нибудь?
— Конечно, — и она отстраняется, только ненадолго, вдруг быстро целует его в губы и опять отворачивается к пирогу.
****
— Прекрати реветь! — Давид уже не на шутку разволновался.
Они расположились на диване и смотрят сериал. Оказывается, пока его не было она дальше «NCIS спецотдел» не смотрела. Его ждала.
Лучше б они что-то другое выбрали.
— Не могу!
Ксюша уткнулась мокрым носом в его шею.
— Как она могла умереть и оставить Тони?! Как они посмели убить такого офигенного персонажа?! Гады!
И все это сказано не возмущенным тоном, а жалким его подобием под аккомпанемент слез и хлюпающего носа.
— Малышка, прекрати, это просто фильм.
— Я знаю… но это Тони и Зива… как они могли так с ним поступить?!
У него не находится слов для ответа. Давид может только покрепче прижать ее к себе, укрыть их обоих пледом и лежать, слушая ее всхлипы и возмущения.
И ему это нравится. Не ее слезы. А то, что утешение она ищет в его руках.
Сколько это продолжалось не ясно, но в какой-то момент они просто оба уснули. Он от усталости. Она от переживаний и слез.
****
Давид просыпается среди ночи. Не понимает где он, что с ним. Но главное, что четко на подкорке транслируется: Ксюша рядом.
Лежит почти вся на нем и тихо посапывает во сне. Горячее дыхание касается его подбородка.
Такая сладкая. Такая красивая. Его девочка.
И в голове что-то перемкнуло. Все разумные мысли из головы вылетели. Осталась только одна: сделать ее своей полностью, заклеймить ее тело собою.
Руки прошлись по мягким бокам. Пальцы пробрались под легкую футболку, коснулись горячей кожи.
В груди разгорается пожар. Огонь бежит по венам. Пах наливается кровью.
Губами касается ее лба, бровей, глаз.
Целует ее дрогнувшие ресницы.
Руками подтягивает ее выше, к себе, ближе к губам.
Ресницы дрогнули, открылись, являя его взору ее глаза.
Эти сонные глаза с поволокой сводят с ума.
Жарко целует губы, облизывает, покусывает, врывается в жаркий рот языком, дразнит ее, провоцирует, добивается отклика и слышит Ксюшин стон.
И этот стон срывает стоп-кран.
В ее глазах просыпается та же жажда, та же нужда. Щеки заливаются румянцем, губы целуют в ответ, шаловливый язык прошелся по его зубам.
Стонет, плавится в его руках, стаскивает ее футболку вместе с бельём.
Упругие соски напряглись от прохладного воздуха. Розовые. Так и манят. И он уже полноправным хозяином их целует. Облизывает. Кусает тугие горошины. Гладит пальцами.
Ксюша перекидывает через него ногу, садится сверху. Пусть в брюках, но промежностью на выпирающий пах.
Давид стонет ей в грудь, снова целует, кусает. Крышу сносит.
Она инстинктивно двигается на нем. Трется. А он сходит с ума. Пах болит, пульсирует, неосознанно отвечает на ее движения. А руки сами по себе отпускают грудь. Скользят ниже, щекочут кожу на ребрах. Гладят упругий живот. Губы целуют шею. Поднимаются выше. К губам. К вкусным. Самым вкусным.
Пуговица на брюках расстёгнута. Рука пробирается под резинку трусиков и замирает в самом центре. Там, где горячо и уже влажно.
Ему важно, чтобы она хотела.
Глаза Ксюхи горят, губы приоткрыты, ртом хватает воздух, стонет, когда его пальцы касаются влажного жара и начинают проникать внутрь. Растягивают, наполняют ее суть.
Давид резко переворачивается и подминает ее под себя.
А Ксюша резко дергает с него кофту. Лихорадочно целует обнаженную кожу, куда дотягивается. Дразнит его легкими укусами. Кайфует от его рычания и приглушенного мата. Он боится сорваться, поторопиться. Пока еще может себя контролировать. Хоть как-то.
Но она ловит его взгляд.
Не говорит и слова. Только смотрит.
Она доверяет ему. Она знает кто с ней. Его она хочет. Только с ним будет.
И он срывается. Никаких мыслей. Опасений.
Только она в его руках. Ее кожа под его губами и языком. Хочется целовать ее всю. Каждую частичку. Всю кожу покрыть собой. Заклеймить. Доставить удовольствие.
Ксюша помогает ему стянуть с себя брюки. Лихорадочно раздевает его самого. Смело касается руками его плоти. Гладит, сжимает и тихо смеется от его чертыханий.
А в нем вдруг просыпается дикая нежность. Утихает внутри зверь: жадный, резкий. Вдруг появилась мысль, что это их первый раз. Первая близость. Он не хочет брать ее резко и жестко. Нет. Он хочет другого.
И начинается пытка для них обоих.
Она голая в его руках. Вся ее кожа в его поцелуях. И только его макушка спускается все ниже и ниже, а горячее дыхание опаляет лоно.
Это ее наслаждение он чувствует на языке. Это ее вкус у него во рту. От этих мыслей он может кончить и не уверен, что сможет сдержаться, когда войдет в нее. Поэтому так. Языком и пальцами.
— Хочу с тобой! — капризно хнычет, стонет от его движений, пытается закрыться, но он не дает.
Сейчас он ее возьмет именно так, потому что хочет. Имеет право. Она сама ему всю власть отдала. Всю себя сейчас подарила. Его теперь. Все. Точка. ЕГО!
Стоны становятся громче. В какой-то момент она замирает в его руках и взрывается удовольствием, разлетается на атомы и тихо выдыхает, а на глазах слезы. Ей так хорошо.
Давид резко поднимается к ней. Целует в губы. Смешивает вкусы и врывается одним движением в ее горячее тело. До конца.
Резко двигается. Быстрые толчки и громкие звуки их близости.
Внутри ее тела снова образуется напряжение, снова затягивает оргазм. А он двигается. Рычит. Кусает ее шею. Сильно. Больно. Зализывает это место.
Ксюша не выдерживает, плачет, кричит от удовольствия и кусает его в ответ. Так же сильно. Метит его кожу. Почти до крови.
Он — её! Точка!
Давид вздрагивает всем телом от ее укуса. И кончает. Изливается в нее.
Одна секунда. Ксюша чувствует влагу, пульсирующую горячую струю и в сознание врывается неподконтрольный ужас.
Она каменеет под его телом, глаза наполняются ужасом, из горла вырывается дикий крик.
Давид не успевает ничего сделать. Она извивается под ним, царапается, кричит. А ему страшно.
Боже, что он наделал?!
*****
Ксюша в ванной. Заперлась, спряталась от него. Давида трясет от бессилия и страха.
Он не хотел. Не подумал даже о презервативе. Снесло крышу, никаких мыслей. Хотя это его не оправдывает. Должен был подумать и предусмотреть.
— Малыш, открой, пожалуйста, — он не просит, умоляет, — Ксюша, пожалуйста!
Он все повторяет и повторяет. Минуты. Часы. Он не знает. Отчаянье и страх заполняют все нутро.
Навредил. Не уберег. Напугал!
Хватается руками за голову, стонет от собственного бессилия.
Дверь вдруг открывается. Чуть ли не в лоб ударяет, и выходит Ксюша, закутанная в полотенце. На шее наливается синяк от его укуса. На руках и груди тоже.
У него от этого темнеет в глазах. От ужаса на самого себя и от вины.
Что он наделал?! Мудак! Дебил!
— Прости меня! — хрипит, боится к ней прикоснуться, — Прости меня! Я не хотел! Не подумал! Детка, малыш, прости!
Он что-то еще говорит, а в глазах темно и влажно.
Звонкая пощечина опаляет кожу! Давид резко приходит в себя и шокированный смотрит на свою Ксюшу. Злую, как тысяча чертей Ксюшу.
Она рычит на него, наступает и упирается своим пальцем в его грудь.
— Никогда больше не смей извиняться за нашу близость, ты понял, Смолов!? Иначе, клянусь, я больше никогда не буду с тобой спать!
Ксюша злая, как собака. Полуголая. В одном полотенце.
— Я испугалась, накатило, но это прошло! Да, приятного мало, но я не жалею, и ты жалеть не смей. И винить себя не смей! — не говорит, цедит слова сквозь зубы, ее колотит от эмоций.
Она приблизилась к нему. Обняла ладонями его лицо, заглянула в глаза. Гнев мгновенно сменяется на нежность.
— Я справлюсь, — обещает ему, — Со всем. Мы будем пробовать еще, ты меня понял? Только сначала с резинками!
Целует его в губы. Нежно. Успокаивает бушующий внутри него ураган. И его снова перемкнуло. И вырвавшиеся слова его ни капли не удивляют.
— Как порядочная женщина, ты после всего этого должна на мне жениться!
Ксюша удивленно хлопает глазами, а он едва сдерживает хохот от вида ее очумелого лица.
Это все стресс, не иначе.