Глава 25

Так много разных путей и разных дорог ведут каждого человека к определенному моменту или событию, к тому самому перепутью жизни, пройдя которое, становится ясно для чего были все эти ужасы, страдания, боль. Просто в один момент наступает прозрение, и вся жизнь уже видна совершенно под другим углом.

Так случилось и с Ксюшей.

Закрылась в ванной, чтобы не видеть Давида и Дениса. Не слышать их, не ощущать их беспокойство, давление, злость. Особенно злость.

Ей нужна была передышка, малюсенькая. Чтобы отбросить прошлое. Навсегда.

Она не забыла всю ту боль, весь тот ужас. Буквально час назад снова окунулась в это все, потому что один вид Саши напомнил ей, как звала его на помощь, кричала мысленно и на яву, молилась, заклинала.

Но он не пришел. Не пришел. И произошло то, что произошло.

Ее кошмар всегда будет иметь его лицо. Его голос. Его запах. Его касания. Он стал воплощением ее ужаса и это не правильно.

Никто не мог знать, что случится, если он вдруг улетит из города. Никто и никогда не знает, что произойдет, если кто-то что-то сделает. Так работает вселенная, жизнь, судьба. Ты просто живешь, говоришь, совершаешь какие-то действия и поступки, а они отражаются на будущем, но никто не может сказать, как именно и когда это отражение-последствие настигнет тебя.

Никто этого не знает и не может предсказать, иначе мир был бы совершенно другим.

Саша — это ее перепутье. Возможность оглянуться назад и посмотреть, увидеть то, что не видела раньше. Она думала о прошлом, — как тут не думать, а сейчас поняла: зря, нет смысла, потому что она здесь и сейчас. В своем мире, в своем доме, рядом с мужчиной, который не просто важен, а есть и будет ее счастьем.

Столько лет они вместе. Шли к тому, чтобы быть здесь и сейчас. Она никогда не отчитывалась ни перед кем, не объясняла никому про отношения с Давидом. Все просто знали: она — его, а он — её.

Но это не значит, что их не пытались унизить, оскорбить. К ней ведь подкатывали парни, мужчины, порой даже кто-то из коллег. Они не понимали, что Давид значит для нее. Он не просто ее любовник или сожитель. Он много больше чем все они могут себе представить. Она любит этого человека, безмерно, беспричинно. Он-ее все и даже больше.

Все ее пути и дороги вели сюда, в этот момент. Вся боль, все страхи — все это вело в этот миг, когда прошлое уже неважно, все забывается, приглушается и становится лишь далеким эхом того, что уже не исправить и не изменить.

И менять ничего не нужно. Потому что все так, как и должно быть. Та девочка не смогла бы жить с Давидом. Не смогла бы его так любить как он того заслуживает. Не смогла бы помогать другим.

Ксюша знала, что эти мысли правильные, это чувство какой-то благодарности и смирения, что зародились в душе, правильные. И они принесли ей то, что никто и никогда бы не смог. Они принесли ей мир и покой. Будто внутри все тлело, а сейчас этот тлеющий уголь из страха, ужаса, боли, что глубоко-глубоко сидели внутри, полили чем-то теплым, но действенным, будто выдернули давно загнанную занозу. Эта заноза и не ощущалась почти, но изредка беспокоила, а теперь тишина. Затухающая боль. Такая приятная, какая-то чистая. И отчего-то слезы потекли по щекам.

И так хорошо стало. Так радостно.

Ксюша теперь точно знала почему она здесь, почему сейчас, когда жизнь наладилась и все казалось позади, появился Саша.

Еще один кусочек пазла. Еще один осколок, разбитый на счастье.

Ксюша должна с ним поговорить. Ей нужно ему сказать все это. Чтобы понял и отступил, забыл, перешагнул и жил дальше.

Так будет правильно для всех.

Только Давид вряд ли обрадуется такому повороту событий.

****

Вышла из ванной и сразу натолкнулась будто на бетонную стену, непрошибаемую стену из двух слишком въедливых и внимательных взглядов.

Денис и Давид. Два ее самых верных защитника и друга. Та самая опора, что никогда не даст ей упасть, отступить назад. Они всегда готовы взвалить на себя все ее проблемы, всю тяжесть мира, если придется, и будут тащить на своих плечах, молча, ничего и никому не говоря.

Кому вот такое счастье достанется? За какие-такие заслуги?

Давид… тут все понятно, у нее не было шансов. Как бы не повернула жизнь, она уверена на сто процентов, что они с ним будут вместе.

А вот Дениска, ее самый лучший на свете брат… кому он достанется, и кто достанется ему? Ксюша искренне желала брату любви, огромной, настоящей. Но не боли, не разочарований, через которые все проходят, чтобы научиться ценить то, что есть, чтобы научиться видеть истину.

Смотрит на них и улыбается.

А они синхронно нахмурились, еще больше чем было до этого. Такие напряженные, серьезные, готовые сорваться с места и начать бить морду ее обидчику.

Смешные такие.

— Я хочу с ним поговорить.

Ксюша будто бросила гранату в центр комнаты. Секунда оглушающей тишины и взрыв на два голоса.

— Только через мой труп! — рыкнул Давид.

— Я его сначала в асфальт закатаю, а потом разговаривай сколько хочешь, нет проблем! — припечатал брат.

— Я не спрашиваю разрешения, я говорю, что сделаю.

Денис чертыхнулся, что-то буркнул недовольно себе под нос, развернулся и ушел в сторону кухни, махнул рукой, мол «разбирайся с ней сам, это твоя жена».

Давид не торопился как-то комментировать ее слова, просто смотрел задумчиво, хмурился. А Ксюша решила, что ждать бессмысленно, сама подошла, сама коснулась пальцами его лица.

Щетина отросла к вечеру. Устал, глаза немного покраснели, лицо серое. Но для нее он и такой красивый. Самый лучший.

Он медленно вдохнул и выдохнул, закрыл глаза, своей рукой ее ладошку поймал и передвинул к своим губам.

Легкий поцелуй сухими горячими губами. Без страсти, просто касание, необходимое как воздух, им обоим.

Так и не открыв глаза, спросил:

— Зачем? Объясни мне зачем он тебе?

Ксюша не выдержала, еще ближе шагнула, своим лбом его лба касаясь, смешивая и разделяя одно дыхание на двоих. Ей нужно сейчас вот так, близко-близко.

— Не мне, Давидушка, нам, — зашептала уверенно, если даст слабину, если позволит сомнениям просочиться в голос, он ее не отпустит. — Нам. Нужно закрыть эту дверь в прошлое, отпустить окончательно, иначе мы с тобой так и будем топтаться на одном месте вместо того, чтобы идти вперед. Понимаешь? Я его не боюсь, мне нечего ему предъявить, я не обижена и не зла на него. Но, он напоминает мне о том ужасе, а это неправильно. Его лицо не должно быть синонимом кошмара. Я не хочу вздрагивать, каждый раз слыша это имя или видя его лицо.

— Ты его больше не увидишь! — рыкнул Давид, уже сам обнял руками ее лицо, в глаза смотрит и давит, напирает этим взглядом, чтоб и думать забыла обо всем этом. — Никогда!

Только ведь она тоже упрямая, и можно сейчас начать спорить и что-то доказывать, убеждать, да смысла нет. Тут по-другому нужно.

— Ты ревнуешь меня к нему? Ревнуешь?

Можно было и не спрашивать, она же видит, как Давида трясти начинает, как внутри что-то звериное полыхнуло и еле успел под контроль эту бурю взять. Такой вот он у нее, бурлящий как вулкан, хотя с виду так и не скажешь. Но кипит в душе, горит, полыхает. И надо не дать этому всему бесконтрольно вырваться наружу. А то ведь поругаются, и ладно бы если повод был стоящий…

— Отвечай! Ревнуешь?! — Ксюша тоже взглядом давит, ответа требует. Так надо, родной, так надо.

У него зрачки расширились, желваки на щеках заходили так он зубы стиснул, себя сдерживая, чтоб не заорать во все горло. Снова зажмурился, не позволяя ей видеть, как все там опять полыхнуло. Спрятал желание запереть ее в спальне навсегда, чтоб ни одна собака ее увидеть и тронуть не смогла.

Да толку прятать что-то от его девочки. Видит его насквозь. Всегда. И он сдается, отвечает.

— Конечно, я ревную, — то ли шипит, то ли рычит сквозь зубы, но звучит страшно. — Как я могу не ревновать к нему? Скажи мне, как? Это же не просто мужик какой-то левый, которому ты приглянулась, похер мне на них, потому что я знаю, слышишь, я знаю, что тебе на них плевать…

— А на него не плевать, значит?

— ТЫ ЕГО ЛЮБИЛА!!!! — не сдержался, заорал прямо ей в лицо, и выдохся сразу, всю свою боль и ненависть к нему в эти слова вложил, и уже тише на вдохе шепчет, — Ты его любила, ты не можешь быть к нему равнодушной.

Ксюша не выдерживает его взгляда. Такого болезненного, раненого. Она помнила этот взгляд тогда, давно, кажется в прошлой жизни, когда Давид ее поцеловал в первый раз и попрощался с ней навсегда. Так же тогда смотрел, с мясом ее от себя отдирал и отдавал другому, сам, потому что считал, что так правильно и так лучше будет. Для нее.

Слезы на глазах опять. Снова по щекам текут. И сердце разрывает от этой его боли, от собственной памяти. Вот и подтверждение, что не зря сейчас Саша появился, не зря. Еще один нарыв вскрыли, еще одну ситуацию нужно переварить и отпустить.

Руками обняла Давида за шею, прижалась к нему всем телом. Мокрыми губами коснулась кожи ямки на шее, ощутила, как бешено стучит у него сердце. Поцеловала еще раз упрямый подбородок, щеку, скулу. Целовала лихорадочно, но крепко, пока не ощутила, как его плечи под ее руками немного расслабились. И тогда решилась снова заговорить.

— Не любила, — проговорила тихо, ощутила снова как плечи закаменели под ее руками. Отстранилась чуть, заглянула в глаза и уже громче повторила. — Не любила! Я была влюблена, впервые в жизни влюблена тем ветреным и острым чувством. Оно бы не продлилось долго, я знаю…

— Откуда тебе знать, малыш?

— Просто знаю. Так чувствую. Интуиция, если тебе так понятнее. Просто знаю, и все. Он не мой человек. Не был им и никогда не станет.

Давид молча смотрит, каждое слово запоминает, анализирует. И ревнует, все равно ревнует. И будет. К Саше всегда будет. Потому что он был первым.

— Я жалею, что тогда поддалась чувствам. Жалею, что первым моим мужчиной был он, если тебе от этого легче станет. Это единственное, о чем я жалею. Но если бы появился шанс исправить это, — не стала бы.

И снова молчит, но не так, не грозовой тучей, а с пониманием. Ведь не может не понимать ее, уже разучился думать только за себя, так же, как и она сама.

— Не жалеешь, потому… если бы твой первый раз был…

— Был бы насилием… я бы не смогла, Давид, просто не смогла. Нам было тяжело, а было бы совсем невыносимо. Я не жалею ни о чем, кроме этого, но и менять ничего бы не стала. Все случилось, как случилось. Значит, так нужно было.

Его руки погладили по спине, спустились на талию, стиснули посильней. Поцеловал щеку, скулу, зацепил губами мочку уха. Дыханием согрел и вызвал стаи мурашек по коже.

— Значит, нам не дают испытаний больше, чем мы в состоянии вынести, так, детка? Ты это мне хочешь сказать? Что, будь возможность изменить все, что угодно, ты бы ничего менять не стала? Совсем?

— Совсем. Потому что мы сейчас здесь и сейчас. Вместе. И если придется все пережить еще раз, чтобы в конечном итоге быть с тобой, любить тебя, я переживу все это тысячи раз, без колебаний.

Залепила своей ладошкой ему рот, не давая говорить. Ведь и так знала, что скажет.

— Ты можешь считать по-другому. Ты все, что угодно сделаешь, лишь бы со мной ничего не произошло. Ни тогда, ни сейчас. И в этом мы, пожалуй, никогда друг с другом не согласимся. Мы уже ничего не изменим. А то, что еще можем изменить, нужно менять. Мне нужно с ним поговорить, чтобы больше к этой истории не возвращаться. Он не уедет просто так. Будет маячить где-то поблизости и трепать нам нервы просто из упрямства, из своего эгоизма и самовлюбленной натуры. И все дойдет до того, что придется действовать радикально. А мне не нужен на моей свадьбе жених с побитой рожей и сбитыми кулаками, ясно? В конце концов, что я детям потом про эту свадьбу врать буду?!

Шутка пусть и не возымела сильного эффекта, но немного разрядила общую атмосферу, шторм обошел их стороной только так, — зацепил чуток.

Давид укусил ее ладонь, которая так и закрывала ему рот. Укусил и быстро поцеловал.

— Ладно-ладно, хочешь с ним поговорить, окей. Будет тебе разговор, но у меня на глазах. Вы будете в общественном месте, а я в машине посижу.

— Нет. Ты будешь на работе, а я с ним буду в кофейне. И в качестве охраны будет Денис. Все же, если побитая рожа будет у свидетеля, это будет не так страшно, как у жениха.

— Ты невыносима!

Давид выпустил ее из своих рук, отошел, качая головой и ругаясь себе под нос что-то об упрямых женах, которых надо воспитывать.

— Эй, вы там как, все? Выходить можно? — из кухни послышался голос Дениса, — А вы одеты? А то че-то подозрительно тихо.

— Вали домой охламон, а то огребешь сейчас! — рявкнул Давид и ушел в спальню переодеваться, — есть охота, а Ксюша явно не настроена сегодня его кормить ужином, — ну и ладно, он сам себя накормит и ее заодно.

— А поесть? Сестра! Ты же не выставишь меня в дорогу голодного и холодного? — Дениска трагично закинул руку, картинно захлопал ресничками.

— Иногда мне кажется, что ты сюда только пожрать и приходишь, — буркнула недовольно, но пошла на кухню инспектировать холодильник на съестные припасы.

— Конечно, а зачем же еще? Кто ж меня одинокого накормит и согреет, если не старшая сестра и ее злой «недозять»?!

****

Спустя день. Центр города, кофейня «Шоколадница»

Честно сказать, он и сам не знал зачем затеял все это. Сам себя не узнавал в этом каком-то маниакальном упорстве добиться желаемого. И ладно, если бы действительно любил дорожил, вспоминал и думал. Если бы годами мечтал о встрече.

Хотя, годами мечтал- это не про него совсем, своего Саша никогда не упускал. А сейчас… задетое самолюбие, и задетое не Ксюшей даже, а этим сосунком.

Ну вот вроде какая разница-то? Столько лет прошло, он сам и забыл уже что когда-то у него была девчонка молодая в качестве любовницы. Забыл. Была и была, что вот сейчас поднимать панику. Но нет. Как увидел фото будущего партнера на совещании… все, его как подменили.

Начал пробивать информацию, безопасники на ушах стояли столько времени, рыли под этого Смолова. Когда родился, где учился, на ком женился, — все знать хотел. И не соперник вроде, а все равно, сам себе хотел доказать, что он — Саша, лучше, чем этот Смолов.

Да только не вышло. Не вышло доказать, как бы ни старался Саша все факты перевернуть с ног наголову.

Невозможно.

И работать начали, совместный проект наклевывался, прибыльный, и ведь сработались. Профессиональный, хватка бульдожья, с таким работать на совместный доход — одно удовольствие.

А потом доложили спецы, что мол так и так, скоро новому партнеру будет не до работы, женится человек. И тут Сашу перемкнуло уже конкретно.

И вопросы эти, не имеющие смысла, все равно появились. Почему Смолов? Почему не он сам сейчас с этой девчонкой рядом?

Ответ-то на самом деле прост: потому что не любил. Никогда. И впрягаться в, казалось бы, безнадежное дело не стал. Саша не спаситель, никогда им не был и стать не сможет. Слишком эгоистичен для этого.

Но ведь почему-то идет к кофейне, на встречу с девушкой, которую знал, кажется, в прошлой жизни.

Ведь точно помнит, что Ксюша тогда была в него, в Сашу, влюблена, голову от эмоций у нее сносило. В сексе неопытная, но он учил, а она с удовольствием постигала азы.

Саша эти дни все пытался представить, что было бы, не уедь он тогда, или если бы предупредил сразу, а не тянул до последнего, потому что не хотел ее слез и обид.

Не хотел, а потом, когда узнал, что в тот день случилось… поедом себя ел, винил и чуть не спятил. И прилетел же… на суд прилетел. Не ради Ксюши, а ради себя, если уж совсем честным быть. Ради себя, чтобы совесть успокоить.

И увидел Смолова, защитничка. А сейчас только убедился, что правильно ведь тогда не сунулся к ним. Зачем Ксюше он, если рядом уже этот цербер был?

Смолов по всем фронтам лучше, как мужчина, как человек. А это офигеть как больно бьет по самооценке.

Только возникает вопрос: сам бы Саша смог вот так ради кого-то? Все задвинуть на задний план и оставить только одного единственного человека? Самого важного? Бросить учебу в престижном месте заграницей? Переехать в другой город, оставив за спиной друзей, родных, которым его выбор девушки не понравился? Начать все с чистого листа, сам по себе?

И это еще ведь только верхушка айсберга. Служба безопасности ему не может рассказать, просто не знают, что происходило за закрытыми дверями с Ксюшей. Как себя вела? А как это переживал Смолов?

Да и не важно уже.

Вот оно все у него перед носом. Все доказательства. Тот, кто любит, сделает все возможное и невозможное. Забьет на все и всех.

Они вместе. Они семья. Поженятся. Заведут детей. И все у них будет как надо, потому что они друг друга любят, это и слепому видно и глухому слышно.

А он? А что он сам? Один? Как всегда, один и никого рядом.

Работа. Работа. Работа. Иногда женщины, которые знают свое место и не претендуют на большую роль, чем уже имеют. Они ему секс и релакс, а он им шубки, камушки.

Они юзают его, а он их.

Он в таком мире живет, а вот Смолов и Ксюша в каком-то другом… параллельном.

Ладно, что-то он расклеился, на философию потянуло. Если уж залез в мясорубку самолюбия, то надо идти до конца.

Открыл дверь кофейни и вошел в просторный зал.

Ксюша уже сидела за столиком у окна, рядом чашка кофе, меню и телефон. Ждет его, и отчего-то эта картина запомнится ему надолго, что его кто-то просто ждет, чтобы поговорить, что-то сказать.

Правильная картинка.

И он пошел к ней, к этой девушке, к этой картинке. А, оказавшись рядом, посмотрел в темные глаза и не смог сдержать улыбку на лице. Он был рад ее видеть. Вот так, лицом к лицу, без цербера за плечом.

Ксюша отвернулась от улицы за окном и посмотрела на него, не улыбнулась, нет, но взгляд смягчился.

— Привет. Давно ждешь?

— Привет, — она убрала телефон со стола, подвинула к себе ближе чашку. — Пять минут.

— Я присяду?

— Ну, можешь и постоять, если тебе так удобней будет. — итак, первая новая черта, колкости и шутки. Ему нравится.

Саша сел напротив. Подошедшая официантка не успела рта открыть, как он сделал заказ на кофе.

Ксюша наблюдала за ним молча, немного настороженно.

— Я удивлен, что ты захотела встретиться. Очень. После твоей реакции в прошлый раз…

— Ну, что сказать, то был нервный день с самого утра и иначе закончиться он не мог, если учесть твоё появление и поведение.

— Мне следует извиниться? — смотрит на нее внимательно, она же абсолютно спокойна, будто приняла какое-то решение и менять его не будет, и ничто ее в обратном не убедит. Еще одна черта, которой раньше не было, — железная воля.

— Если хочешь извиниться, извиняйся, я здесь не для этого, но… если тебе это нужно. Вперед, дерзай.

— Дерзишь или провоцируешь? — они опять схлестнулись взглядами, и в этот раз он на своей шкуре ощутил, что она может своей волей придавить к земле. На колени встанет и гордости не уронит. Удивительно, а ведь была девочка-цветочек практически. Хотя, после всего, что пережила, не сломалась и живет дальше.

— Ни то, ни другое. Пытаюсь понять зачем ты здесь?

— Ты сама предложила встречу.

— Я не про это, и ты это прекрасно знаешь. Думаю, что ты узнал Давида. Может, на встрече, может, на совещании, не знаю где точно, но узнал. И решил познакомиться лучше. Может быть следил. Это ты мне скажи. Что, взыграло самолюбие? Задетое эго? Или просто стало интересно?

— Любого мужика заденет, если какая-то малолетка начнет показывать характер: сначала игнорит сообщения и звонки, а потом вообще меняет номер. Я такого не терплю.

— Да, не терпишь. Но мне было не до того, да и сейчас я здесь, чтобы расставить все точки.

— Прошла любовь?

— А она была? Любовь? Мне крышу снесло, да. Но тебе? Нет. Приятное времяпровождение. Да и я была молодая, глупая, влюбленная, — тебе это льстило, не более.

— Как-то это цинично звучит. — он откинулся на спинку кресла и с удовольствием оглядел сидящую перед ним девушку. Красивая. Холеная даже. Глаза горят. Взгляд умный, повидавший изнанку, но при этом видно, что осталась человеком. — Зубки ты отрастила.

— Пришлось. Знаешь ли, женщин, которые переживают подобный опыт сначала все жалеют. Знакомые, не очень знакомые, чужие. Жалеют. Но потом, спустя время, в спину слышишь только "Сама виновата, слишком короткие юбки носит. Ярко красится. Сиськи большие. Да и вообще слишком красива, тут грех не оприходовать. Скромнее надо быть." Так что, да, пришлось и зачерстветь, и много нового узнать о мире.

— Ну-у-у, зачерстветь. Ты же такие дела ведешь. Проект благотворительный. Дом-убежище опять же.

— Я это делаю для них, для таких, как я. Помогаю как могу. Мне ведь помогли.

— Но не я.

— Но не ты… — она снова отвернулась к окну. — Моя реакция на тебя… ты не подумай и не бери на свой счет. Вы… вы с тем уродом не похожи. Просто он следил за мной, знал про тебя. Одевался, как ты. Даже пах, как ты. И…я…

— И ты долгое время думала, что это я сделал это с тобой? — этого в протоколах допроса не было, а если было, то их ему не дали прочесть. У него мороз по коже пошел. Боже, что он натворил своим появлением?!

— Нет-нет! Черт… я знала, что это не ты, знала. Но я… шла домой и как всегда думала, ты меня встретишь, увидела силуэт, твое пальто, отвлеклась на телефон. Ты как раз прислал мне сообщение, что в самолете. Я даже понять ничего успела.

— Господи… я не знал. Я не знал, Ксюша. Прости меня, — горло у него сдавило, он дышать не мог, едва заставил себя проговорить, — Прости!

А она снова смотрит. Спокойно. Его на куски ее слова разорвали, а она спокойна. Как так? Боже, что ты пережила, когда меня увидела, девочка? Как вообще решилась на еще одну встречу?

— За что простить? За то, что не предупредил, что улетаешь заранее? Думаешь, меня бы это спасло? Он за мной следил. Не в тот день, так в другой. Твой отлет значения не имеет. Да я поначалу винила вообще всех подряд и себя тоже. Но пережила и отпустила. И тебе тоже желаю. Я здесь для этого.

— Отпустить? Отпустить? Ты в своем уме?

После этих слов ее взгляд стал острым как нож, а голос был способен заморозить горячий кофе в его чашке.

— Да, Саша, отпустить! Решить свою проблему в себе и жить дальше. Ни я, ни Давид, ни кто-либо другой тебе не помогут, только ты сам. Мы не причина того, что ты сейчас тут. Я просто в это не верю, что спустя столько лет, ты вдруг воспылал чувствами ко мне или еще хуже, стал себя за что-то винить. Тот, кто виноват в моем случае, уже давно в могиле, и смерть этой мрази была нелегкой, что очень радует. А ты ни при чем. Ты здесь по другой причине, по какой я не знаю, да и не касается она меня. Но разберись в себе, Саша, иначе ты из природного упрямства будешь портить жизнь мне и моей семье. А я этого не хочу. Мы пережили достаточно.

— Это все, что ты можешь мне сказать? — его охватила такая дикая злость на эту самоуверенную девчонку, на Смолова, да даже на невкусный горячий кофе.

— Да, это все. — она достала кошелек, достала купюру и сунула в счет. — А, хотя, знаешь, еще кое-что. Я уже говорила это Давиду и он со мной не согласен, и тебе скажу. Я благодарна тому, что случилось. И будь возможность все изменить, я бы не стала это делать. Я изменилась полностью, по-другому смотрю на мир, на жизнь. Все это привело меня сюда. К работе, которую я люблю. К моей семье. К, мужчине, который значит для меня всё и даже немного больше. Я благодарна даже тому, что ты сейчас появился, потому что… я лишний раз убедилась: что ни случается, делает нас сильней. Так что, спасибо! Спасибо тебе и будь счастлив!

Она встала из-за стола, взяла свою сумочку, обошла стол и поцеловала его в щеку.

— Не проворонь свое счастье, Саш, порой оно находится совсем рядом.

Это последнее, что он услышал от нее. Он запомнит.

Саша так и не допил кофе, расплатился и выбежал на улицу вслед за Ксюшей и успел увидеть как она садится в машину, что все это время стояла на парковке рядом.

Все правильно, одну ее к нему на встречу никто не отпустил.

Вся их семья заботится друг о друге. Спасают. Жертвуют чем-то или жертвуют вообще всем. Это ли не любовь и ее доказательство?

Он стоял на улице, смотрел вслед уезжающей машине, и не увидел, как появилось еще одно действующее лицо. Можно сказать, что главное.

— Ну, и как, поговорили? Ксюша иногда мастерки по мозгам ездит, не подкопаешься.

Саша резко обернулся и увидел Давида Смолова собственной персоной, бывший партнер, но более успешный человек по всем фронтам.

Костюм. Запонки. И ухмылка такая… бесит, аж кулаки зачесались. И видимо не у него одного.

Удар в челюсть был ожидаемым, а вот под дых уже нет.

Саша согнулся пополам, хватая ртом воздух. Больно, черт возьми. Давид его за плечи взял и прислонил к стене кофейни, похлопал дружески по плечу и сказал:

— Мечтал это сделать как только узнал о твоем существовании. Да ты, с*ка, исполнил мою мечту. Спасибо! Мне полегчало! — этот мудак ухмылялся, но Саша благоразумно молчал, потому что видел по глазам: скажет слово, — и живым из этой схватки выйдет только один из них. Пиликнул телефон, Давид вытащил тот из кармана, прочитал и сунул обратно. — Ну что ж, хоть какая-то польза, моя девочка только что купила свадебное платье, ну прям, чудеса.

— Повезло тебе.

— Да, повезло. И тебе тоже. Я обещал своей будущей жене, что никакой побитой рожи и костяшек на свадебных фото не будет. Поэтому ты легко отделался. Заявишься в город еще раз и уже так не повезет. На куски порву, только на глаза мне покажись. Все ясно?

Ответа, впрочем, Смолов не дожидался, а спокойно пошел себе дальше по улице, насвистывая какой-то веселый, знакомый с детства мотив.

Ну что ж, купленное свадебное платье и совет разобраться в себе, — можно сказать, не зря съездил.

****

Давид внимательно осмотрел руки. Ссадин нет, крови тоже, не трясутся. Да и с чего бы? Ничего не было! Ни-че-го!

Он был спокоен. Ни злости. Ни ревности.

Почему?

Все просто. Он вернулся домой, стоял в прихожей, по квартире разлетался обалденный запах еды, кажется, рыба. Играет музыка и его девочка наверняка пританцовывает у плиты или даже подпевает.

Ее не колотит от страха, не тошнит от ужаса. Она действительно верит в то, что говорит. Верит, что ее место здесь и сейчас, рядом с ним. Верит, что, появись чудесная возможность все вернуть и изменить, не стала бы, потому что по-другому, без него самого свою жизнь не представляет.

И он верит. Ее словам. Ее поступкам. Каждый день и каждую минуту верит ей и в нее. И где-то глубоко в душе тоже испытывает подобие благодарности, но не за то, что было, а за то, что есть сейчас.

Его девочка права: он никогда бы не согласился, чтобы она снова пережила все это, даже ради шанса быть вместе.

Не в этой жизни и ни в какой другой.

Ксюша выглянула из кухни, махнула лопаткой.

— Ты голодный?

Скинул пиджак, снял запонки, положил телефон на кофейный столик.

— Я всегда голодный. — подошел, обнял, вдохнул запах, — Я очень голодный. Тебя съем с огромным удовольствием.

Руки сами собой зашарили по ее телу, нырнули под свободную футболку к горячей коже живота. Ксюша рассмеялась, потерлась щекой о его щеку, легко поцеловала.

— Ну, нет, мой дорогой, сначала рыба, а десерт потом, — игриво куснула за ухо и ушла на кухню обратно.

— Обломщица! — проговорил ей вслед, но пошел в спальню. Душ, переодеться, десерт. План такой.

— Я все слышу-у-у-у!

— Не жена, а катастрофа.

— И это я тоже слышу-у-у-у!

— Платье купила? — он уже орет из спальни, перекрикивает музыку.

Его же девочка хорошая, кричать не любит, музыку потише сделала, и сама стоит в дверях спальни и смотрит на его любительский стриптиз.

— Купила.

— То самое?

— Именно так. — смотрит на него задумчиво, что-то в глазах такое вертится, но молчит, наблюдает как его пальцы рубашку расстёгивают.

— Может, ну его и сразу к десерту? Ты меня сейчас взглядом сожрешь и не подавишься.

— Не-а, там рыба, твоя любимая, это полезно.

— Ну и ладно. Иди тогда, не смущай меня своим голодным взором.

Сбросил рубашку и брюки. Часы. Повернулся к ней спиной.

— Он хоть живой остался?

— Кто? — ощутил, как со спины к нему всем телом прижалась, руками по плечам прошлась, ногтями шею задела.

— Ла-а-адно, сделаем вид, что ты ничего не понял, а я ничего не спрашивала. И вообще, знаешь, что?

— Что?

— Ты, Смолов, гад, но я тебя люблю!

И пока он был немного в шоке, эта… эта… его будущая жена в общем, звонко шлепнула его по заднице и усвистала на кухню к своей драгоценной рыбе.

Нормально вообще?

Давид рассмеялся, плюнул на все и пошел на кухню.

— Рыба будет в другой раз, дорогая, а сейчас я хочу десерт!