Глава 37

Воздух был пропитан запахом сырой земли и прелых листьев. Кажется, осень подкралась слишком быстро, но при этом совсем незаметно.

Навроцкая сидела в машине, изредка поглядывая на Шведа. Его профиль, чётко очерченный в тусклом свете приборной панели, внушал ей леденящий ужас. Каждое движение его пальцев на руле, каждый поворот головы заставляли её сердце сжиматься в болезненном спазме.

Когда они подъехали к дому, Ивар молча вышел и открыл ей дверь. Его взгляд — холодный и расчётливый, скользнул по её лицу, словно оценивая степень её отчаяния.

Вечерний воздух липким туманом обволакивал их фигуры, пока они медленно шли по вымощенной плиткой дорожке. Алина нервно оглядывалась, слыша неподалёку собачий лай. От невыносимого напряжения, стянувшего всё внутри в тугой узел, каждый шаг отдавался в висках глухим стуком.

Рядом, чуть позади, шагал Ивар. От его близости по спине пробегал ледяной озноб. Его присутствие было подобно тяжёлой тени, накрывающей всё вокруг. Аля старалась не смотреть в его сторону, но кожей ощущала, как он наблюдает за ней — пристально, цепко, с этим странным, пугающим интересом, от которого хотелось съёжиться и исчезнуть.

Двор утопал в сумеречной полутьме. Туи, словно молчаливые надсмотрщики, выстроились вдоль дорожки. Она невольно замедлила шаг, вглядываясь в их колючие ветви — в них чудилось что‑то зловещее, будто сами деревья хранили ужасы этого места.

Они свернули за угол дома, прошли через задний двор, где земля уже была укрыта редкой опавшей листвой, шуршащей под ногами, словно шептавшая предостережения. Впереди показалась пристройка, и её сердце ускорило ритм.

Замок щёлкнул с отвратительным, почти интимным звуком, открывая дверь в полумрак.

Дверь со скрипом отворилась, выпуская в прохладный вечерний воздух волну затхлого, гнилостного запаха. Аля невольно задержала дыхание, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она бросила быстрый взгляд на своего Ивара. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мерцал нездоровый блеск, будто этот запах был для него чем‑то… волнующим.

Мерзость.

Он сделал шаг вперёд, намеренно загораживая ей путь к отступлению.

— Нравится? — его голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этой мягкости Але стало откровенно паршиво.

Она молчала, сдерживая порыв плюнуть ему в лицо. В голове билась одна мысль… та, которую она пыталась заглушить весь день: где‑то здесь, за этими стенами, за одной из этих дверей, томится тот, кого она когда‑то любила. Тот, кого она всё ещё не могла вычеркнуть из сердца, несмотря на всё, что узнала.

Швед сделал ещё шаг, приближаясь почти вплотную. Его взгляд скользнул по её лицу, отмечая каждую тень, каждый дрожащий мускул.

— Ты всё ещё думаешь о нём, — произнёс он почти шёпотом. — О том, кто тебя предал. Кто играл с твоими чувствами, как с бездушной игрушкой.

Алина вздрогнула. Слова ударили точно в цель, но она не позволила себе отступить.

— Ты не знаешь… — начала она, но он резко перебил:

— Знаю. Лучше, чем ты думаешь. Он недостоин тебя. Ты видела всю подноготную. Ты знаешь какое он дерьмо, Алина. Ты знаешь, чем он занимался. — Он перешёл на зловещий шёпот: — И ты знаешь, что он не лучше меня. Эти девушки на фото… знаешь, сколько им лет?

Он заметил, как задрожал её подбородок. Как затряслась нижняя губа.

Но она молчала. Воинственно смотрела на него, просверливая дыру в переносице.

Швед вздохнул, усмехаясь. Его рука потянулась к следующей двери, и Аля почувствовала, как сердце сжалось в ледяной кулак.

В углу, на тонком и скомканном одеяле, лежал Сергей. Тот, кого она любила когда‑то так отчаянно, что сердце готово было разорваться от нежности. Сейчас он был тенью прежнего себя — исхудавший, с тёмными кругами под глазами, с кожей, утратившей всякий цвет.

— Серёжа! — Крик вырвался из её груди, словно птица из клетки.

Она бросилась к нему, снова падая ремень ним на колени, хватая его холодные, безжизненные руки.

— Как ты? Что с тобой? Они тебя бьют? Кормят? Скажи что‑нибудь! — Слова лились потоком, прерываясь всхлипами. Её пальцы дрожали, гладя его лицо, пытаясь найти в нём хоть отголосок прежней жизни.

Но Сергей лишь слабо приоткрыл глаза, и в этом взгляде не было ничего — ни узнавания, ни боли, ни надежды. Он попытался что‑то сказать, но губы лишь беззвучно зашевелились.

Ивар стоял в дверях, наблюдая. Его кулаки непроизвольно сжимались, а в груди разрасталась горячая волна ревности и злости. Он обещал ей эту встречу — и теперь терпел, стискивая зубы до скрежета. Снова. Опять, мать вашу! Как она может так бросаться к этому ничтожеству? Как может отдавать свою нежность тому, кто недостоин даже её слёз?

— Он… он не может говорить, — прошептала Алина, оборачиваясь к Ивару с глазами, полными отчаяния и ненависти. — Что ты с ним сделал?! Ты ему язык отрезал?! — Спросила, приходя в ужас от мысли, что может оказаться права.

Швед медленно шагнул вперёд, и тень от его фигуры накрыла их обоих.

— Язык? — Его голос звучал обманчиво мягко. — Я ещё успею это сделать. Пока мне и самому нужен его язык…

Аля прижала Сергея к себе, словно пытаясь защитить от всего мира, от этого дома, от этой ночи, от самого Стеклова. Её сердце разрывалось на части между любовью, которая ещё теплилась в груди, и ужасом, сковывающим каждую клеточку её тела.

— Отпусти его! — Её голос дрожал, но звучал резко, как удар хлыста. — Ты достаточно сделал! Ему нужна помощь! Он же… просто сгниёт здесь!

Она осторожно сняла голову Сергея с колен и встала. Шагнула вперёд, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Порезы снова заныли. Перед глазами стоял лицо Сергея — измождённое, с потухшим взглядом. Запертого здесь… Месяц. Целый месяц он находился в здесь, теряя силы, теряя надежду.

Ивар вновь усмехнулся — холодно и почти безразлично. В его глазах плясали отблески пламени от одинокой лампочки под потоком, превращая их в два раскалённых угля.

— Но ты недостаточно сделала… — произнёс он ровным, пугающе спокойным голосом.

Алина едва не задохнулась. А затем рванулась к нему, молотя кулаками по твёрдой, как гранит, груди. Глухо выкрикивала требования, проклятия и оскорбления.

Её удары были отчаянными и бессильными. Ивар легко перехватил её запястья, сжимая их железной хваткой. Аля извивалась, пытаясь вырваться, но всё было тщетно.

— Успокойся, — его голос прозвучал тише, почти шёпотом. — Ты только делаешь себе хуже.

В прямом взгляде, вопреки всему, читалось что‑то ещё. Не только властность и жестокость. Что‑то, от чего у Алины внутри всё сжалось.

Притяжение. Ревность. Желание обладать.

— Ты думаешь, он достоин всех твоих потуг? — Он приблизился, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. — Он слаб. Он не смог защитить тебя. Ему плевать. Так почему тебе не плевать? М?

— Ты ничего не знаешь о нём! — Её голос сорвался на крик. — Ты ничего не знаешь!

— Удивительно, что ты знаешь… и всё ещё пытаешься спасти эту никчёмную шкуру. — Ивар слегка наклонил голову. Его пальцы всё ещё сжимали её запястья. — Он это заслужил. А ты… ты ведь можешь отказаться… можешь ничего не делать для меня.

Она хотела напомнить ему об отце, о подруге, которыми Ивар её шантажирует… но поняла, что это лишнее. Швед помнит обо всём. О каждом своём слове, о каждом обещании и каждой угрозе. И сейчас… это просто игра. Он нарочно подводит её к черте.

Алина замерла. Она смотрела в его глаза и видела: он не шутит. Но он играет.

Слеза скатилась по её щеке, но она даже не заметила этого. Внутри бушевала буря — ненависть, страх, отчаяние, и где‑то глубоко, почти незаметно, — растерянность. Потому что в этот момент она поняла: он не отпустит их обоих.

— Пожалуйста… — её голос прозвучал едва слышно. — Я сделаю всё, что ты захочешь. Ему нужен врач…

***

— Завтра ты снова поедешь к Федоту, — произнёс Швед ровным, безэмоциональным голосом, от которого по спине Алины вновь пробежал ледяной озноб.

Она сидела напротив него — спокойного, невозмутимого, будто высеченного из мрамора. Его пальцы неторопливо постукивали по фарфоровой чашке, в которой остывал травяной чай. На столе, словно насмешка над ситуацией, красовались миниатюрные пирожные, украшенные засахаренными лепестками.

Каждое его слово было подобно удару хлыста. Она сжала зубы, чувствуя тупую боль в пазухах. Ненависть жгла изнутри, разъедала, но внешне она оставалась неподвижна — лишь глаза, тёмные и блестящие, метали молчаливые молнии.

— Заявишься к нему под предлогом ужина… обсудить порядок дел… — продолжал он, и в уголках его губ мелькнула тень усмешки. — Выяснишь, как он замешан в пропаже денег. Как связан с пропажей товара, что хранился на заводе твоего отца. И что планирует делать в ближайший месяц — не собирается ли переезжать.

Алина медленно подняла чашку, делая вид, что пьёт. Горячий чай обжёг губы, но она даже не поморщилась. Внутри бушевала буря: ярость, отчаяние, бессильная злоба.

Швед наблюдал за ней неторопливо, внимательно, с холодным интересом. Ему нравилась её внутренняя борьба, её сопротивление, которое он непременно сломит. Он хотел её… как трофей, как вещь, которая будет принадлежать ему безраздельно.

— Сумеешь выяснить хоть что-то, и к твоему Серёже наведается врач.