Глава 47

Взгляд Алины рассеянно скользил по приборной панели, а пальцы непроизвольно сжимали руль. Света в гараже едва хватало, чтобы разглядеть полки с инструментами, давно забытыми отцом. Она сидела в машине, словно в коконе, будто пыталась спрятаться от всего мира.

Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний: вот она впервые садится за руль и ладони потеют, сердце колотится как бешеное; вот экзаменатор строго качает головой: «Не сдано». А потом начались месяцы неуверенных выездов, когда каждый перекрёсток казался испытанием. Отец сидел рядом, спокойный и терпеливый. «Дыши глубже, Аль. Смотри на дорогу, а не на свои руки». Его голос был твёрдым и тёплым.

Сейчас тот же голос если и звучал, то слишком редко и слишком тускло. Деменция стерла из памяти отца всё: её имя, их совместные поездки, даже ту старую шутку про «водительский талант, который просыпается после третьей аварии». Болезнь прогрессирует. Не за горами полный распад личности. Врачи говорили это буднично, как о погоде. Алина же чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота.

У неё остался только он — человек, который учил её держать руль, а теперь не мог удержать даже собственные мысли.

Скрип ворот разорвал тишину. В проёме возник Вадим. Его фигура на мгновение заслонила дневной свет.

— Давно ты здесь? — голос Вадима звучал глухо, будто пробивался сквозь толщу воды. — Заходила к отцу?

Аля медленно повернула голову. В полумраке его лицо казалось резче, чем обычно. Скулы выступали, глаза прятались в тени.

— Нет ещё, — она провела ладонью по рулю, словно искала опору. — Нужно забрать кое‑какие вещи из комнаты.

Вадим шагнул ближе, ботинки глухо стучали по бетонному полу.

— Почему машину не забираешь? Она же твоя.

Аля усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Слишком заметная. А мне сейчас нельзя привлекать внимание.

Она не стала объяснять. Не нужно было. Вадим и так всё понял. Его взгляд скользнул по её бледному лицу, задержался на дрожащих пальцах. Он молча кивнул, и этот кивок был таким красноречивым…

Гараж снова погрузился в полумрак, когда Вадим исчез за воротами. Алина закрыла глаза, вслушиваясь в эхо его шагов. Где‑то там, в доме, был отец… человек, который когда‑то учил её управлять машиной, а теперь сам потерялся в лабиринте собственной памяти.

***

Дверь тихо щёлкнула за спиной, и Алина глубоко вдохнула. Знакомый с детства запах снова ударил в нос.

Она бесшумно сняла туфли, и ступни утонули в мягком ворсе ковра. Каждый шаг отдавался в тишине почти оглушительно… словно дом прислушивался вместе с ней. Сердце гулко билось, пока она двигалась по коридору к гостиной, где сквозь тяжёлые шторы пробивались уже не такие тёплые лучи осеннего солнца.

В кресле у огромного окна, словно забытая кукла, сидел отец. Спиной к двери, неподвижный, будто часть интерьера. Сгорбленный, с бледным, почти прозрачным лицом, он смотрел вдаль, будто сквозь время. Кресло-каталка с подлокотниками, обитыми дорогой кожей, выглядело нелепо в этой светлой комнате, словно символ недуга, вторгшегося в привычный мир.

Аля замерла на пороге. Дыхание перехватило. Она сделала несколько осторожных шагов, стараясь не шуметь, но паркет предательски скрипнул под ногой. Отец медленно повернул голову.

Взгляд его был пустым, словно за стёклами глаз не осталось ничего, кроме тусклого отблеска угасающего разума. Он смотрел на неё долго, пристально, будто пытался разглядеть её сквозь пелену тумана. Аля почувствовала, как внутри всё сжимается от боли и беспомощности.

— Кто… ты? — Голос его был хриплым, прерывистым. Слова сливались в невнятный шёпот.

Алиса сглотнула. Горло сдавило, но она заставила себя улыбнуться.

— Папа, это я, Аля… — голос дрогнул, и она тут же пожалела, что заговорила так тихо.

Он нахмурился, но в глазах не мелькнуло ни тени узнавания. Смотрел так, будто пытался собрать разрозненные обрывки воспоминаний.

— Ты… пришла? Зачем? — Каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из себя сквозь невидимую преграду.

Аля почувствовала, как к горлу подступает ком. Она хотела сказать что-то ещё, объяснить, но слова застревали в груди. В голове крутилась одна мысль: «Это не притворство. Так не играют. Так не могут притворяться…»

Это не каприз, и не уловка… это разрушение… медленное и беспощадное, стирающее личность по крупицам.

Аля сделала глубокий вдох, пытаясь удержать рвущиеся наружу рыдания.

Отец отвернулся, уставившись в окно, где цвели его розы. Его пальцы нервно теребили край пледа. Он что‑то бормотал себе под нос, неразборчиво, словно разговаривал с кем‑то невидимым.

Аля стояла, не зная, что делать. Хотелось броситься к нему, обнять, закричать: «Папа, как ты можешь меня не помнить?! Как?!»

Но она понимала, что это ничего не изменит. Он не ответит. Не узнает. Не поймёт.

Слезы навернулись на глаза, обжигая веки. Она не пыталась их сдержать, однако они катились по щекам, оставляя влажные дорожки… а она всё смотрела на отца, на его сгорбленную спину, на дрожащие пальцы, на седые волосы, тронутые дневным светом.

В этот момент она осознала окончательно: тот отец, которого она знала, ушёл. Остался лишь призрак, тень человека, которого она любила больше всего на свете. И от этой мысли боль стала невыносимой, разрывая грудь, словно острый нож.

— Папа, ты помнишь маму? — Её голос дрогнул.

Он снова посмотрел на неё, но взгляд был пустым, отстранённым. Лишь раздражение в морщинах на лбу давало понять, что вопрос его беспокоит.

Не выдержав, Алина бросилась к камину. На полке стояло их семейное фото: она, мама и отец, счастливые, молодые, с улыбками, которые теперь казались далёким сном. Она схватила рамку и поднесла её к отцу.

— Смотри, пап! Это мы. Ты, мама и я. Помнишь?

Она пыталась говорить чётко, медленно, словно это могло пробиться сквозь пелену его сознания. Но отец лишь отмахнулся, будто фото было досадной помехой.

В этот момент на пороге гостиной появились Вадим и медсестра в белоснежном халате.

— Пора обедать, — мягко произнёс Вадим, подходя ближе. Его взгляд скользнул по фото в руках Алины, и на мгновение в его глазах что‑то мелькнуло. Что‑то неуловимое… то ли тень воспоминания, то ли укол вины.

Аля почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло..

***

В полумраке VIP‑комнаты, пронизанном багровыми отблесками клубных огней, на бархатном диване Ивар чувствовал себя почти как дома. Светлые волосы, чуть растрёпанные, обрамляли лицо с точёными чертами. Лёгкая щетина придавала жёсткости и без того суровому лицу, а светлые глаза, полуприкрытые в задумчивости, следили за тем, что происходило внизу. Чувственные губы то и дело трогала лёгкая усмешка, пока он наблюдал за двумя танцовщицами на сцене. Их движения, плавные и провокационные, завораживали: они извивались в ритме музыки, словно две змеи, оплетающие невидимый пилон. Он наблюдал без страсти, но с холодным интересом, покручивая в пальцах бокал с выдержанным янтарным виски. Несколько глотков придали взгляду мягкость, а движениям приобрели ленность.

Дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату скользнула официантка. Её кружевной наряд, едва прикрывающий соблазнительные изгибы, был столь же вызывающим, как и атмосфера клуба. Девушка поставила на стол новый бокал и блюдо с закусками, склонившись так, чтобы он мог разглядеть глубину её декольте.

— Спасибо, — произнёс он негромко, и его низкий бархатистый голос заставил девушку вздрогнуть. — Ты можешь идти.

Она едва успела сделать шаг к двери, как та распахнулась вновь. В проёме возник Бека — хозяин клуба, мужчина с широкой улыбкой и цепким взглядом.

— Рад видеть, друг! — Громогласно воскликнул он, входя и протягивая руку. — Как дела, брат? Как бизнес?

Они обменялись крепким рукопожатием, и Бека, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив. Его глаза скользнули по официантке, застывшей в нерешительности.

— Останься, — бросил он ей, не оборачиваясь. — Развлеки нашего гостя.

Девушка замерла, бросив короткий взгляд на Ивара. Тот лишь приподнял бокал, словно в молчаливом приветствии, и снова обратил взор к сцене. Музыка внизу стала громче, а свет ярче, превращая происходящее в причудливую мозаику теней и бликов.

Ивар не возразил вслух, но в глазах мелькнуло нечто, похожее на раздражение. Бека, впрочем, уже отвлёкся на звонок. Извинившись, он вышел, оставив дверь слегка приоткрытой.

Официантка опустилась на диван рядом с ним. Её бедро прижалось к его ноге, и тепло её кожи пробивалось сквозь ткань брюк. Рука скользнула на колено, затем медленно двинулась вверх. Пальцы легко, почти невесомо, щекотали кожу. Швед не шевелился. Лишь челюсть сжалась на мгновение, когда её ладонь приблизилась к паху и мягко сжала.

Из груди вырвался тихий рык… не от удовольствия, а от странного раздражения, смешанного с апатией.

В этот момент он почувствовал горячее дыхание на своей шее. Рука сама потянулась к телефону. Он закрыл глаза, и перед ним возник образ.

Алина.

Её голос, её взгляд, её пальцы, касающиеся его кожи…

Чёрт.

Он набрал номер. Гудки тянулись бесконечно, а где‑то внизу официантка уже расстегивала ремень его брюк.