Глава 60

Холодный рассвет погружал дорогу в бледный, почти призрачный свет. Воздух был пронизан острой свежестью, от которой перехватывало дыхание. Алина сидела в тёплом салоне такси, уставившись на высокие и неприступные ворота родного дома.

Внутри бушевала буря.

Уезжай.

Антон велел уехать. Но каждое произнесённое им слово разбивалось о несокрушимую стену: Отец. Больной. Один.

Она прикрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо матери… тёплое, улыбающееся. А потом и отец. Его глаза, в которых столько боли и скрытой тревоги. Он никогда не говорил прямо о том, что случилось с мамой, но Алина чувствовала: за его молчанием скрывалась пропасть, в которую она боялась заглянуть. И всё же… он всегда был рядом. Всегда понимал. Всегда защищал.

Таксисту надоело молчать.

— Выходить будете или как? — Его резкий и беспристрастный голос прорвал тишину. — Если сидеть собираетесь, то платите за время.

Аля вздрогнула. Медленно достала из кармана несколько купюр и протянула водителю.

— Подождите меня, пожалуйста. Полчаса. Я выйду.

Он хмыкнул, сгребая деньги.

— Полчаса. Если не появитесь — уезжаю.

Она кивнула, а затем распахнула дверь. Холод тут же впился в кожу, пробрался под одежду. Она была одета не по погоде. Алина втянула воздух, пытаясь унять дрожь. Подошла к калитке, подняла руку к звонку… и замерла.

Дверь была приоткрыта.

Сердце сжалось, будто его стиснули ледяными пальцами. Тёмное и вязкое предчувствие окутало сознание. Она обернулась на такси, словно ища последней опоры, но потом все же толкнула дверь.

Двор встретил её пустотой. Ни охраны, ни привычного шороха шагов. Только трель птиц, слишком громкая, слишком… неправильная. И шелест ветра в листве, будто шёпот, предупреждающий об опасности.

Алина сделала шаг, потом ещё один. Каждый звук её шагов отдавался в тишине, словно удар молота. Она огляделась, пытаясь найти хоть что‑то, что объяснило бы эту странную пустоту. Но дом молчал. Молчал так, что от этого молчания становилось страшно.

Что‑то не так. Что‑то очень не так.

Она сглотнула, пытаясь унять нарастающую панику. Нужно войти. Нужно найти отца. Но каждый шаг давался всё тяжелее, будто невидимая сила пыталась остановить её. Будто шептала: не ходи. Не узнавай.

Но она пошла. Потому что, несмотря на страх, на холод, на неопределённость, она не могла оставить его. Не сейчас. Не когда он нуждается в ней больше всего.

Она ступала по каменной дорожке, и каждый шаг отдавался в висках глухим, тревожным эхом. Ветер, резкий и пронизывающий, рвал пряди волос, заставляя её ёжиться и машинально поправлять их дрожащими пальцами. В груди разрасталось нехорошее предчувствие… липкое, тяжёлое, словно холодный ком, который с каждой секундой становился всё больше.

Она оглянулась на распахнутую калитку. Почему, чёрт возьми, она открыта? Алина замедлила шаг, вглядываясь в очертания дома. Дверь тоже была распахнута. Тёмный проём манил и одновременно пугал, словно зев неведомого монстра.

Сердце забилось чаще, разгоняя кровь по венам с бешеной скоростью. Оно стучало так громко, что, казалось, заглушало все остальные звуки. Аля подошла к двери, и медленно, почти беззвучно толкнула её. Но скрип петель прозвучал как стон — протяжный, жалобный. Она переступила порог, и её тут же окутала ледяная тишина.

Казалось, что внутри было холоднее, чем на улице. Воздух словно застыл, пропитанный чем‑то зловещим. Аля обвела настороженным взглядом холл, прислушиваясь к каждому шороху. Ни звука. Ни единого движения. Дом казался мёртвым… будто его душа покинула стены, оставив лишь пустую оболочку.

Что‑то внутри подсказывало ей идти в столовую. Не на кухню, не в гостиную, не наверх по лестнице, а именно туда. Алина сделала несколько шагов, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что ногти вонзались в ладони. Дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Она шла, едва касаясь пола, словно боясь разбудить то, что таилось в тишине.

За большим столом, укрытым серой льняной скатертью, она увидела ноги. Мужские. Они лежали в неестественной позе, словно тело было брошено сюда небрежно, без всякой заботы. Она замерла, сердце на мгновение остановилось, а потом рванулось вскачь. Она узнала туфли… дорогие, из мягкой кожи, с аккуратной строчкой по краю. Такие туфли носит Вадим.

Поджав дрожащие губы, она двинулась дальше, огибая стол. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги превратились в стволы деревьев.

Вадим лежал на полу, бездыханный, с бледным, почти прозрачным лицом. Его глаза были закрыты, а губы были искривление, словно он что-то хотел сказать.

Но не успел.

Крик вырвался из груди сам собой… громкий, отчаянный, полный боли и неверия. Аля зажала рот ладонью, пытаясь заглушить его, но тело уже содрогалось от рыданий. Она попятилась, едва не упав, но успела ухватиться за спинку стула. Пальцы впились в дерево, словно оно могло удержать её от падения в бездну.

Широко раскрытые глаза не могли оторваться от Вадима. Разум отказывался принимать происходящее, но сердце уже знало правду. Это было только начало. Что‑то подсказывало ей: тишина, которая окутала дом, — лишь предвестник бури, которая вот‑вот обрушится на неё всей своей разрушительной силой.

Аля медленно приблизилась к неподвижному телу Вадима. Каждый шаг отдавался тупым стуком в висках, будто сердце решило вырваться из груди. В воздухе витал металлический привкус страха. Она чувствовала его на языке, словно проглотила осколок льда.

Опустившись на корточки, она дрожащими пальцами прикоснулась к его шее. Кожа ещё хранила тепло, обманчиво живое, но под пальцами не бился пульс. Ни единого толчка. И ни капли крови вокруг. Ни рядом, ни под ним.

Она резко отпрянула, будто обожглась. В висках стучало: «Он мёртв. Но кто? Ивар? Антон?» Тихо, почти бесшумно, она выскользнула из столовой. Ноги едва касались пола.

Гостиная. Пусто. Кухня. Ни следов борьбы, ни опрокинутой мебели… только зловещая тишина. Ступени под ногами будто оживали, пульсировали, словно пытались удержать её, не дать подняться наверх. Но она шла, продолжая стискивать кулаки так, что ладони, казалось, вот-вот начнут кровоточить. «Только бы с отцом всё было в порядке. Только бы…»

На втором этаже она обернулась, глядя вниз. Лестница казалась бездонной пропастью, а собственное дыхание слишком громким. Предательски громким. Дрожь пробивала всё тело, но времени на страх не было. Спальня отца… и снова пусто. Уборная — тоже. Паника сжимала горло, превращая воздух в колючий туман.

Неожиданно прозвучал скрежет. Будто кто‑то передвинул стул. Она резко обернулась, вслушиваясь в тишину, но вокруг витало лишь безмолвие… густое, как смола.

— Пап?.. — Голос дрогнул, когда она позвала отца. Потом ещё раз, уже почти шёпотом, сквозь подступающие слёзы.

Она вернулась в коридор. И застыла. Ноги вросли в пол. Напротив, на лестнице, стоял Костя. В его руках был пистолет, направленный прямо на неё. Время остановилось. В глазах Кости не было ни сожаления, ни страха. Только холодная, расчётливая пустота. Аля почувствовала, как земля уходит из‑под ног, а в груди разрастается вязкий сгусток.

Это… он? Он это сделал?..

Алина стояла, словно прикованная к месту, не в силах поверить в происходящее. Её взгляд метался по лицу Кости, пытаясь отыскать отголосок прежних тёплых чувств, но натыкался лишь на ледяную пустоту. Ни один мускул не дрогнул — ни в уголках губ, ни в прищуре глаз. Он смотрел на неё так, будто она была не давней знакомой, а случайным препятствием на пути.

Руки сами взметнулись вверх… машинальный, почти детский жест отчаяния. В груди клубилась паника, сдавливая горло, мешая дышать. Костя молчал. Молчал так долго, что каждая секунда растягивалась в вечность. В этой тишине Аля слышала только бешеный стук собственного сердца и далёкий гул крови в ушах.

Вдруг снизу донёсся мужской голос. Грубый, деловитый:

— Что с этим делать?

Костя даже не моргнул, не оторвал от неё взгляда.

— Грузите, — бросил он коротко, и в этом слове не было ни сомнений, ни сожалений. — Вывези на цементный. Скажи Олегу.

Затем он шагнул к Алине. Близко. Слишком близко. Она почувствовала его дыхание на своей коже, уловила едва заметный запах табака и холодного металла. Он прижал дуло к её подбородку, вынуждая задрать голову. В глазах Кости не было ничего — ни гнева, ни жалости, ни даже интереса. Только расчёт.

— Ты, как всегда, появилась не в то время и не в том месте, Навроцкая. — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном. — Ну что за привычка?..

И в этот момент она поняла: он никогда не был на её стороне. Никогда. Всё, что она считала искренним, — ложь. Всё, во что верила, — иллюзия.

Губы дрожали, но она заставила себя спросить:

— Где мой отец? Что с ним?

Костя удивлённо приподнял бровь. Несколько секунд он просто смотрел на неё, словно пытался понять, серьёзно ли она говорит.

— А ты разве не в курсе? — Наконец произнёс он, и в его голосе проскользнуло нечто, похожее на насмешку.

Аля непонимающе уставилась в эти знакомые с детства глаза, но теперь чужие и холодные. В висках стучало: «Что он знает? Что он сделал?»

Холодный металл пистолета постепенно нагревался от соприкосновения с её кожей, и она уже почти не чувствовала его. Всё её существо сосредоточилось на одном: услышать правду.

— Что с ним? — Повторила она. Её голос звучал глухо, словно издалека.

Костя помедлил, а затем склонился к её уху. Его дыхание обожгло кожу, а шёпот пронзил её насквозь:

— Твой отец там, где ему и положено быть. В комфортных условиях, под присмотром специалистов. Разве Швед тебе не сказал?

Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Олеся почувствовала, как внутри что‑то надломилось. Мир вокруг на какое-то время перестал существовать. Остались только эти слова. Они раз за разом повторялись в её голове.

Швед?

— Не понимаю. — Произнесла на выдохе.

Причём тут он? Что… происходит?

— Тебе и не надо, Алин. — Он вновь посмотрел ей в глаза.

Молчание затягивалось…

— А тебе?.. Что надо здесь тебе? — Наконец, спросила она. В её голосе смешались злость, отчаяние и липкий страх. — Зачем ты убил Вадима?

— Что надо? — Он задумчиво и комично вытянул лицо. — Код от сейфа. И его нахождение… я серьёзно! — Костя усмехнулся и провёл дулом пистолета по её коже… вниз, по шее. Ниже, к груди. — Ты ведь поможешь? М? Алин? По старой дружбе?