Глава 5

Ну… Всё в порядке. Тот, кто нам мешает, тот нам поможет.

Милана переступила с ноги на ногу, и Марат неосознанно дернулся. Он уже не знал, что хотел сделать – то ли отойти от нее минимум еще на два шага, то ли схватить в свои руки, обнять крепко. Поцеловать. Не отпускать.

Не знал!

– Не бойся, – ее красивые крупные губы скривила усмешка. – Не буду я перед тобой раздеваться. И предлагать себя больше не буду. Я все поняла. Что я тебе не нужна. Ухожу.

Дверь за ней закрылась практически бесшумно, не считая негромкого щелчка собачки замка. А Марат потом долго сидел на кухне в компании двух одноразовых стаканчиков из-под кофе, пока не позвонила Танзиля и не спросила, когда он приедет и разогревать ли ему ужин.

Перед уходом из квартиры Марат с каким-то необъяснимым удовольствием допил остатки холодного капучино. Кофе показался Марату невероятно вкусным.

***

Она изорвала листок на множество мелких кусочков, но и этого Милане было мало. И она принялась, едва не ломая ногти, разрывать их на еще более мелкие. Разорвать в клочья, в пыль, в дым лист бумаги, на котором она еще вчера выводила «Милана Ватаева».

Никогда этого не будет. Не будет никакой Миланы Ватаевой. Она умерла, не родившись. Потому что она, Милана, не нужна ему. Не нужна Марату Ватаеву.

Совсем. Он ей так и сказал. Прямо, глядя в лицо своими жгучими черными глазами, сказал, что у него своя дорога и своя жизнь, в которой есть жена, дети. И нет ее. Миланы.

Он отверг ее. Отказался. Отшвырнул от себя.

Милана задышала тяжело, надсадно, хрипло – будто бежала долго-долго. Хотелось плакать, но слезы почему-то не текли. Как будто внутри все пересохло. И она смотрела сухими глазами на горку мелких белых клочков бумаги.

Ей никто никогда ни в чем не отказывал. Она, Милана Балашова, всегда получала то, что хотела. А теперь… теперь…

Это было ошибкой.

Как это может быть?! Как ее любовь может быть ошибкой?! Милана не могла этого понять, и ей хотелось кричать, выть, швырять о пол и стены вещи. Раньше она себе такое позволяла. Но теперь она внезапно поняла, что это ей ничем не поможет. Можно было перебить всю посуду в той квартире, где они встречались с Маратом – хотя, может, там и не было никакой посуды, в той квартире – кроме двух бумажных стаканчиков с кофе. Можно было орать до хрипоты. Можно было жахнуть о стену свой телефон. Что угодно можно было делать – хоть самой на пол упасть и биться в падучей. Что бы Милана ни сделала – это не изменило бы его решения.

И эта полная безнадежность собственного положения, невозможность ничего изменить, неспособность получить страстно желаемое – сейчас просто парализовала Милану. Она долго стояла у стола, глядя на гору белых клочков бумаги. За окном догорал закат.

Милана не знала, сколько так простояла. Но за это время она, кажется, повзрослела сразу на несколько лет. И еще поняла одну простую вещь. Отчаяние порождает безумно смелые поступки. Или просто – безумные.

***

Все прошло. Все забыто. Ситуация урегулирована. Прошла неделя после разговора Марата с Миланой. Неделя, которую Марат провел как окруженный охотниками, загнанный в ловушку зверь. Он чутко прислушивается, принюхивается, постоянно поворачивается в разные стороны.

Так и Марат. Он всю эту неделю провел в колоссальном напряжении. Даже Зиля заметила, но когда спросила, в чем дело, Марат коротко ответил: «Работа. Много». Он и в самом деле в эту неделю много проводил времени в офисе. Задерживался допоздна. Этому было несколько причин.

Во-первых, Марату казалось, что отсюда он как-то лучше контролирует ситуацию. По крайней мере, пытается контролировать. Здесь он ближе к Антону Балашову. А значит, опосредованно – к его дочери.

Во-вторых, Марат не мог находиться дома. Не мог смотреть в глаза Зиле. Его не оставляло совершенно иррациональное чувство, что она все знает. Хотя – ну откуда? Как?! Но… Но он не мог заставить себя касаться ее. Точнее, заставлял, но именно заставлял, касался через силу. Марату казалось, что он пачкает все – Танзилю, детей. И он не понимал, как будет со всем этим дальше жить. Но как-то надо будет научиться.

Ну, а в-третьих, Марат приводил в порядок свои дела на работе. Нет, они и не были запущены, к работе Марат относился всегда очень серьезно. Но сейчас в делах должен быть идеальный порядок. Чтобы комар носа не подточил. После себя надо оставлять все в полном порядке. А Марат собирался оставить работу в агрохолдинге «Балашовский».

Жаль терять место, которого он сам упорно добивался, но такое решение – самое верное. Неизбежное. Ему удалось убедить Милану в том, что произошедшее между ними – ошибка. И что продолжать не стоит. Убедил же? Марат сам себя в этом убеждал, при этом чутко отслеживая все, происходящее вокруг него. Но Милана больше ему не писала и не звонила. Антон Балашов в общении был такой же, как всегда. То есть, все выглядело так, будто и в самом деле не было ничего между Маратом и Миланой в кабинете Антона Балашова в его особняке в день свадьбы шефа.

Но ведь было же. Было.

Нет. Не надо об этом думать. Только вот…

Размышления Марата прервал стук в дверь, после чего она практически тут же открылась. Так мог зайти к Марату только один человек.

– Ты словно прирос к этому кабинету, – Самсонов закрыл за собой дверь, а потом устроился напротив Марата, уставившись на него умными проницательными глубоко посаженными глазами. – Чего я не знаю, уважаемый начбез, что ты который день засиживаешься в офисе допоздна? У нас проблемы?

Марат усмехнулся, пряча неловкость. Соблазн рассказать все Самсонову был велик. Нет, о том, что произошло между ним и Миланой, – об этом Марат не расскажет никогда и никому, хоть под страхом смерти. А вот о своем решении уйти – рассказать хотелось. Они отлично сработались с Юрием, и предупредить его будет порядочно – по-человечески и по-мужски. Но Марат не был уверен, что это правильно. Именно для него, Марата, правильно. И что он сможет ответить на вопросы, которые Самсонов захочет ему задать. Например, о причине такого решения. Вместо этого Марат спросил:

– А ты почему спустя час после окончания рабочего дня торчишь в офисе? Кто будет гулять с твоим миттельшнауцером?

– Жена погуляет, – пожал плечами Самсонов. – Или сын. Итак?

– А может, это я чего-то не знаю? – вернул Марат вопрос.

– Может, – хмыкнул Юрий. – Знаешь, говоря откровенно… Не понравился мне разговор, который сегодня состоялся у меня с нашим боссом.

– О чем шла речь? – Марат постарался, чтобы его голос не выдавал охватившего его напряжения.

– О семейных делах Антона Балашова.

Та-а-а-ак…

– Что именно? – вышло все равно резко.

– Марат, но это строго между нами…

– Естественно!

– Антон Балашов обсуждал со мной возможность переоформить часть акций на свою новую жену. Причем речь идет не об одном условном символическом проценте.

Марат едва сдержал вздох облегчения. Всего-то! Речь шла не о Милане.

– Неужели настолько седина в бороду… – он все же смог выдать осмысленную реакцию.

– Да кто ж его знает! – Марат никогда не видел Самсонова таким раздраженным. – Но глупее решения трудно придумать. Подумываю о том, чтобы настучать старику.

– А разве Антон Борисович сможет провернуть это дело без отца?

– Ты прав, – вздохнул Юрий. – Не сможет. Но Борис Петрович не вечен, увы. И пока он еще с нами, было бы очень кстати, если бы он провел сыну психокоррекцию личности. Хотя, подозреваю, – Самсонов вздохнул, – что бесполезно, потому что поздно.

Марат, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о Милане, от которых он уже порядком устал, всерьез задумался над тем, какой совет дать Юрию.

– Я бы поговорил, – наконец произнес он. – Нельзя скрывать такую информацию. Это непорядочно по отношению к Борису Петровичу.

Самсонов медленно кивнул.

– Тоже склоняюсь к такому решению. Несмотря на все риски для себя лично, – а потом встал. – Ну что, ты идешь или еще остаешься?

– Иду.

***

Рядом спала Зиля. Зиля, которой он сегодня отказал в близости, ссылаясь на усталость. Супружеская близость два раза в неделю давно стала нормой их семейной жизни, и Танзиля старалась быть хорошей женой. Она и была хорошей женой. Это он – никудышный муж.

Но он не мог. Физически не мог быть с Зилей как мужчина с женщиной, после того, что у него произошло с Миланой. Марат понимал, что это ненормально, неправильно, что надо что-то с этим делать. Но пока просто не мог себя пересилить. Он, в самом деле, считал, что быть сейчас с Зилей как мужчина – это оскорбить ее, свою жену, мать своих детей.

Наверное, должно пройти время. Наверное, он сам должен как-то… очиститься.

Какой же бред. Но этот бред был тем единственным, чем Марат мог хоть как-то все это себе объяснить. То, что сам смог сейчас выдумать. Ведь то, чему учили его родители, то, что показывала ему жизнь, никак не подготовили Марата к тому, как в нынешних обстоятельствах себя вести. Он и предположить не мог, что когда-нибудь окажется в роли мужа-изменщика.

А теперь…

Он вздохнул и перевернулся на другой бок. От собственных угрызений совести он уже устал. Да и, откровенно говоря, они теперь не так сильно донимали его. Человек ко всему привыкает. Если бы не сегодняшняя робкая попытка Зили приласкаться – то Марат бы про них и не вспомнил. Потому что все чаще он вспоминал о другом.

Он лежал на широкой супружеской постели, рядом тихо спала его жена, а за стеной – его дети. А у себя в голове Марат слышал совсем другой голос, который никогда не звучал в этом доме. Этот голос произносил: «Я тебя люблю». И Марат пытался вспомнить, говорил ли ему кто-нибудь эти слова раньше. Точнее, говорила ли ему такие слова женщины.

Мать говорила. Совершенно точно говорила, обнимая при этом: «Я так люблю тебя, сынок». Гульнара говорила, крепко обнимая за шею: «Я люблю тебя, папочка». А Танзиля? Марат почему-то не мог вспомнить.

Наверное, говорила. Да наверняка! Не может быть, чтобы не говорила. Она же его жена и должна… Что должна? А он сам? Сам он говорил Зиле, что любит ее? Он несколько минут силился вспомнить, а потом осознал – что нет, не говорил. Даже мысли такой не возникало. Да и у нее, наверное, тоже.

В традициях их народа до сих пор сохранился колыбельный брак. И брак Марата с Танзилей был именно такой. Наверное, это могло бы показаться странным в современном мире. Но не для Марата. Он был в этих традициях воспитан, и они прочно вошли в него, несмотря на все, что происходило в мире вокруг. Возможно, если бы Танзиля была некрасивой, злой, кривоногой – Марат бы осмелился возразить против воли отца. Но Танзиля была симпатичной, скромной, послушной, вкусно готовила и содержала дом в чистоте и порядке. А еще она родила ему двух чудесных детей, а сам Марат, став мужем, а потом и отцом, приобрел право на самостоятельную жизнь и собственные решения. И за это был Зиле очень благодарен.

У него есть хорошая жена, уютный дом, двое прекрасных детей, хорошо оплачиваемая работа и отличные перспективы. Кому нужна эта любовь?

Но Марату упорно вспоминались широко раскрытые глаза, взгляд прямой – глаза в глаза, и красивые девичьи губы выговаривают: «Я тебя люблю».

И сколько он ни повторяет про себя: «Блажь. Каприз. Она не понимает, что говорит», в груди становится все горячее и горячее.

Я не ребенок, я женщина, и знаю, что хочу. И что чувствую. Я люблю тебя, Марат. Именно тебя и именно люблю.

Оказывается, дожив до тридцати лет, Марат Ватаев не знал, что это такое – когда тебя, именно тебя – любят. Как от этого становится необъяснимо тепло. Легко. Сладко. Как-то совсем-совсем иначе. Так, как тебе никогда не было.

Какое-то совершенно новое, не поддающееся ни описанию, ни объяснению чувство. Но такое… такое… такое…

Рядом сонно заворочалась Танзиля, повернулась, коснулась его плеча рукой.

Какое, на хрен, чувство?! Опомнись, Марат!

Он повернулся спиной к жене, взбил под головой подушку. Спать. Надо уснуть.

Он и в самом деле смог уснуть, и довольно быстро. И перед тем, как заснуть, Марат снова услышал, как в его голове зазвучал голос, который шептал ему: «Марат, я тебя люблю».

***

Телефон отразил входящий звонок от Бориса Балашова, и Марат замер. Номер Балашова-самого-старшего оказался в его телефон отнюдь не по инициативе Антона Балашова, а по собственной инициативе Марата. На всякий случай. Но ни разу Марату не звонили с этого номера. И уж, конечно, не звонил он сам.

И вот теперь тот самый «всякий случай» настал. Марат протянул руку и взял телефон.

– Добрый день, Борис Петрович.

– Здравствуйте, Марат Хасанович, – без промедления отозвался Балашов-старший. – Я бы хотел с вами поговорить. Тет-а-тет. Можете сейчас подъехать?

Марат бросил взгляд на часы, потом нахмурился. Планы были, но ничего совсем срочного. Опять же, его вызывает к себе собственник агрохолдинга, на который Марат работает. А значит – не имеет права отказать.

– Я постараюсь быть в течение часа. Но не ручаюсь, сами понимаете – пробки.

– Понимаю. Жду вас.

Марат отложил телефон и позволил себе на несколько секунд задуматься. Что означает этот звонок? О чем хочет поговорить с ним Борис Петрович? Интересно, Самсонов уже общался с ним относительно планов Антона Балашова?

Марат набрал номер Юрия, но его телефон был недоступен. Означать это могло только одно – Самсонов в суде, в зале заседаний. А значит, не ответит никак, только когда освободится. Ладно, надо ехать. Может, Самсонов по дороге перезвонит и внесет какую-то ясность. И Марат, встав, решительно сдернул со спинки стула пиджак.

***

– Проходите, пожалуйста, – Марата встречала домработница. Он кивнул.

Борис Петрович Балашов принимал его в своем кабинете, который располагался тоже на первом этаже, как и кабинет сына. Скорее всего, все апартаменты Бориса Балашова располагались на первом этаже – судя по тому, как тяжело он передвигается, лестницы уже не для его ног испытание. А лифта в особняке Балашовых нет было, это Марат точно знал.

Борис Балашов встретил Марата стоя, и рукопожатие его по-прежнему крепкое, но Марат не мог не поразиться тому, как сильно сдал Борис Петрович. Марат видел его последний раз на свадьбе Антона, и за эти две недели Борис Балашов, кажется, еще больше сдал и постарел. Посерел как-то. Хотя, кажется, в его годы люди уже консервируются в каком-то состоянии и практически не меняются.

– Прошу сюда, – Балашов не стал садиться за огромный стол, который, конечно, в помещении присутствовал – какой кабинет без стола. А Борис Петрович медленно и тяжело опустился в огромное мягкое кожаное кресло. Марат последовал примеру хозяина кабинета и устроился в соседнем кресле

– Можете меня поздравить, Марат Хасанович, – Балашов сцепил на колене худые узловатые руки.

– Охотно поздравляю. А с чем? – аккуратно отозвался Марта.

– Сегодня я от своего лечащего врача наконец-то добился точных цифр.

– Каких? – не понял Марат.

– Две недели. Медицина отпускает мне две недели. Не более.

Марат похолодел. Он сразу понял, о чем говорит Балашов-старший. Наверное, он подсознательно был к чему-то такому готов. Вот и ухудшение внешнего вида заметил. Но внутри стало почему-то горько-горько. Марат до сих пор где-то внутри, глубоко, проживал ранний и скоропостижный уход из жизни отца. А Борис Петрович вызывал у Марата искреннюю симпатию, и…

– Мне очень жаль… – тихо и хрипло отозвался он.

– Оставьте, – как-то не по статусу небрежно, словно не они тут говорят о смерти, махнул рукой Балашов. – Мое время пришло давно. Просто так вышло, что у меня есть деньги. А за них можно купить себе немножко времени. Но… – он развел руками. – Но не бессмертие.

Марат молчал. Он просто не знал, что сейчас можно сказать. Но сказать что-то было надо, а Балашов молчал, глядя куда-то перед собой, в жерло пустого камина.

– Что я могу для вас сделать? – наконец произнес Марат. Балашов повернул голову и посмотрел на него взглядом выцветших, но все равно очень проницательных глаз.

– Я знал, что вы поймете меня правильно, Марат Хасанович. Я не могу вам приказать в том вопросе, о котором пойдет речь. Я могу только просить.

– Я выполню вашу просьбу, Борис Петрович, – Марат ответил без промедления. Он не мог ответить иначе.

– Хорошо, – медленно кинул Балашов. – Но сначала будет лирическое отступление. Мы, старики, не можем без лирических отступлений, нас хлебом не корми – дай повыступать. Придется потерпеть. – Марат молчал, и Балашов продолжил: – Видите ли, я потерпел педагогическое фиаско, Марат Хасанович. Оно, знаете ли, не такая уж и редкость, и не я один попал в эту ловушку. Когда ты получаешь возможность выстроить свое дело, и дело твое идет в гору, приносит тебе такое удовлетворение, какое только может принести мужчине его дело. А еще приносит благосостояние. Скажем так, выше среднестатистического. – Балашов прокашлялся, вытер губы белоснежным платком, потом снова продолжил: – И все в тебе подчинено этой цели, твоему делу. А на сына, единственного сына, просто не хватает времени – ни у меня не хватило, ни у супруги моей. Она ведь очень помогала мне в моих делах, такая, знаете… Вот когда говорят, что за спиной каждого успешного мужчины стоит мудрая женщина – это про нас. Только вот в этой фразе ничего не упоминается про детей такой пары. А Антон рос сам по себе. Нет, вокруг него были няни, домработницы, репетиторы, но… Знаете, самое ужасное в такой ситуации то, что ребенок растет, становится подростком, потом юношей, наконец, молодым мужчиной – и впитывает этот материальный достаток, как нечто свое собственное. Он не понимает… ему не объяснили… что этот успех, все его внешние признаки, все, что они дают в жизни – это не его заслуга. И что он должен приложить сам какие-то усилия, чтобы ему, лично ему было чем гордиться. Что то, что ты родился в обеспеченной семье – не повод для гордости. Ладно… – Балашов снова закашлялся, повторил процедуру с платком. – Об этом можно долго рассуждать. Я в последнее время много думало том, где я был не прав, что не сделал, а что надо было сделать и как поступить, И, кажется, понял, как нужно было сделать правильно. Но… но ведь уже не вернуться и не переделать. К сожалению, мы с Антоном совершенно чужие люди на данные момент. Когда достигнете настоящего успеха – не повторяйте моих ошибок, Марат Хасанович.

– Да где уж мне до вас, Борис Петрович.

Балашов покосился на него, но ничего не сказал, помолчал немного. А потом негромко продолжил, глядя перед собой:

– Единственное, что я могу сделать – мне, кажется, что могу – это попытаться исправить ошибки, допущенные в воспитании Артура. Я… я с Артуром пытался их не допустить, но… но... – Балашов повернулся к Марату и заговорил резко и на удивление громко, четко. – Марат Хасанович, моя просьба заключается в следующем: присмотрите за Артуром. Пожалуйста. С ним творится что-то неладное в последнее время, я это вижу, знаю, чувствую. Очень сильно неладное. Но у меня уже совсем нет времени, чтобы что-то предпринять, разобраться, помочь мальчику. Обещайте мне, что присмотрите за Артуром. Мне кажется, он к вам прислушается. Я на это надеюсь. Обещайте.

– Обещаю.

Некоторое время двое мужчин, которых разделяло примерно пятьдесят лет, смотрели друг на друга. Марат ни секунды не сомневался в правильности сказанного. Решение было абсолютно верное, как его реализовать – он подумает. Сейчас же он думал о том, что делать с информацией от Самсонова. Может быть, воспользоваться случаем, и сообщить ее Балашову? Или уже не стоит расстраивать человека, которому осталось жить две недели, сообщением о том, что его сын такой дурак. Что Борис Петрович, в конце концов, может сейчас сделать?

– Вы напрасно мучаетесь этой моральной дилеммой, – вдруг заговорил Балашов. Его голос звучал тихо и хрипло, будто эта просьба относительно Артура отняла все его силы.

– Я не понимаю, Борис Петрович.

– Юрий Валентинович сообщил мне о планах Антона. Мы подумаем с ним о том, что можно сделать. А ваша задача – Артур. Не знаю, что делать с Миланкой, но она девочка умная-разумная, надеюсь, без меня справится хорошо.

Умная-разумная… Перед внутренним взглядом мелькнула картина расстегивающей платье Миланы, Марат тряхнул головой.

Тяжело опираясь на трость, Балашов встал.

– Артур сейчас дома. Марат Хасанович, я бы вас попросил не откладывать дело в долгий ящик и поговорить сейчас. Если надо будет – я подключусь.

Марат не любил вещей, к которым он не готов. А к разговору с Артуром Балашовым Марат точно не готовился. Но, с другой стороны, Борис Петрович прав в том, что времени них немного. Марат просто попробует поговорить с парнем, прощупать почву.

– Хорошо.

Борис Петрович медленно, прихрамывая, прошел к столу, нажал кнопку. Через несколько секунд в кабинет зашла домработница.

– Елизавета Алексеевна, голубушка, будьте любезны, проводите Марата Хасановича а к Артуру. Он же дома?

– Да, – домработница распахнула дверь. – Прошу.

***

Мизансцена повторилась. Снова Марат и домработница Балашовых стоят в холле, а на ступеньках лестницы – Милана.

– Пойдемте, – женщина протянула руку в сторону лестницы. – Нам сюда. Комната Артура Антоновича на втором этаже.

– Иди, Лиза, – раздался голос Миланы. – Я сама провожу Марата Хасановича к брату.

Домработница несколько секунд помялась, а потом пошла в сторону от лестницы. Кажется, в направлении кухни и подсобных помещений.

«Иди, Лиза». Надо же. Борис Петрович Балашов называет эту немолодую женщину по имени-отчеству, голубушкой и на «вы». А Милана – по имени и на «ты». А эта Елизавета Алексеевна ей в матери годится как минимум.

Какая же ты, Милана Антоновна, избалованная вертихвостка!

Марат думал о чем угодно. Только бы унять дикое сердцебиение, которое внезапно занялось, едва он увидел Милану. Единственное, что Марат понимал – лекции сейчас себе читать бессмысленно. Да он и не в состоянии. Надо просто сосредоточиться на том, что ему надо сделать. И решать проблемы по мере их поступления.

Артур. Ему надо поговорить с Артуром.

– Пойдем? Я провожу тебя в комнату Артура.

– Пойдем… те.

Она ничего не сказала, молча развернулась и стала подниматься по лестнице. А Марат шел следом. Ни о чем не думал. И только смотрел на аппетитную круглую девичью попу прямо перед его глазами.

Пока не споткнулся. Это его немного отрезвило.

***

– Это не комната Артура.

– Для начбеза ты очень умен.

Марат был почему-то совсем не удивлен. И даже, наверное, оказался готов – к тому, что они в итоге окажутся в откровенно девичьей спальне. Все светлое, много розового и бежевого, белые кресла, большое зеркало с подсветкой по периметру. Это не может быть комнатой Артура.

Ну что ж. Артур Балашов от него никуда не убежит. А у Марата есть, о чем поговорить с Миланой Балашовой. У них остался один невыясненный вопрос. Сейчас они его и выяснят. Просто поговорят. И никаких глупостей.

Дистанция и разговор. Марат теперь знает, как себя вести с этой девчонкой. И чего от нее можно ждать.

– Что же, спасибо за комплимент. А теперь к делу. Я бы хотел с тобой кое-что обсудить, – Марат сложил руки на груди.

– Какое совпадение. Я тоже хотела с тобой кое-что обсудить, – она зеркальным жестом тоже сложила руки на груди. Чуть ниже груди, если точнее.

Марата вдруг кольнуло восхищение. Несмотря на все те неприятности, в которые он вляпался из-за этой девушки, он вдруг именно сейчас осознал, что у Миланы Балашовой, кроме избалованности и раздутого самомнения, есть еще и характер. И какой характер. Похоже, дедов.

А еще ему подумалось о том, что жест сложенных на груди рук трактуется в языке тела очень по-разному. В его случае сложенные на груди руки с напрягшимися мышцами, в сочетании с широко расставленным ногами и прямым корпусом выдают сдерживаемую агрессию. А в ее, учитывая чуть ссутулившиеся плечи – защиту.

Боишься меня?

Вот и правильно. Бойся.

– То, что произошло между нами в кабинете твоего отца в день его свадьбы, могло иметь последствия, – произнес Марат ровно.

– И какие же? – она пыталась копировать его тон. Но не слишком успешно.

– Ты могла забеременеть.

Марат с удовольствием наблюдал за тем, как мгновенно вспыхнули ее щеки. И тут же выругал себя за это удовольствие. Ну, они же, в самом деле, в разных весовых категориях – взрослый тридцатилетний мужик с солидной школой жизни за плечами и восемнадцатилетняя девчонка-первокурсница. Смешно и даже глупо ему радоваться тому, что заставил ее покраснеть. Великая заслуга, как же.

– А… Это… – она нервно заправила прядь волос за ухо. – Нет, этого не случилось.

– Ты делала тест?

– Нет, – румянец на ее щеках стал еще гуще.

– У тебя была после этого менструация?

– Да! – выкрикнула она. – Доволен?!

– Да. Я услышал, что хотел. Теперь готов выслушать тебя. Только по возможности быстрее, Мне еще нужно побеседовать с твоим братом.

Милана никак не отреагировала на его слова, даже не кивнула. И они так и продолжали стоять друг напротив друга молча. Скрестив на груди руки. Взрослый могучий мужчина и тонкая юная девушка.

А потом девушка опустила руки и сделала шаг к мужчине. Не успев даже обдумать, Марат сделал шаг назад.

– Это плохая идея.

– Но я…

– Что бы ты ни задумала, эта плохая идея.

Милана сделала еще шаг, и Марат выставил перед собой руки.

– Если ты не собираешься мне ничего сказать, я ухожу.

– Но почему?! – всхлипнула Милана. – Почему, Марат?!

– Мне кажется, мы в прошлый раз все с тобой выяснили. Ты же сказала, что все поняла.

Он говорил. И ему было тошно. Он смотрел на свои выставленные вперед руки – и ему было тошно. Он смотрел в ее лицо, в глаза, которые уже явно набухли слезами, и ему было очень тошно. Марат не любил женских слез. И он никогда, никогда раньше не выставлял перед собой руки, чтобы защититься от восемнадцатилетней девчонки. К такому спарринг-партнеру Марата жизнь не приготовила. Все это не просто унизительно. Это как-то… как-то совершенно не по-мужски – вот эта вся ситуация, в которой он сейчас оказался. И что бы Марат ни сделал – не станет лучше. Никому.

– Хорошо, – она судорожно вздохнула, отвела руки назад, сцепила их за спиной. Натянулась кожа на ключицах, тонкая кофточка четко обрисовала девичью грудь. Безо всякого намека на белье. – Тогда у меня будет к тебе одна просьба.

– Говори.

– Поцелуй меня. В последний раз. На прощание.

– Нет.

Лучше в этой ситуации сделать невозможно, а вот хуже – запросто.

– Пожалуйста.

– Это очень скверная идея.

Они ничего не ответила. Просто сделала еще пару шагов вперед, пока не уперлась в его выставленные вперед руки. Взяла его ладонь – и поцеловала. Прямо в самый центр ладони.

Марату никогда в жизни не целовали руки. А она взяла его руку и прижала ладонью к своей щеке.

– Тогда вот так. Вот так же можно? Я чуть-чуть… вот так постою… еще немножко. На прощание. Пожалуйста.

Что его в этот момент сорвало – Марат так и не понял. Но в следующую секунду он уже держал Милану в своих объятьях, запускал пальцы в ее тяжелые гладкие волосы. И целовал.

В голове стучало непрерывным грохотом: «Не смей! Ты в доме Балашова! Сюда в любой момент могут зайти! Остановись! Уходи!».

А сердце в это же время тяжело и с оттяжкой бухало: «На прощание. В последний раз. Еще несколько секунд, и я уйду».

Одна из секунд и в самом деле оказалась последней.

Послышался звук открывшейся двери. Громкий мужской возглас. Марат оторвался от Миланы, рефлекторным движением задвинул ее себе за спину. И оказался лицом к лицу с Антоном Балашовым.

***

О том, что случилось после, Марат вспоминать не любил. А когда все же вспоминал – то всегда испытывал чувство, очень похожее на боль. Сильную душевную боль. И эти воспоминания, когда они все же подкрадывались, он старался как можно быстрее прогнать. Но получалось не всегда.

Вот Антон Балашов с багровым лицом орет Марату, чтобы он убирался. Применять меры физического воздействия его шеф почему-то не стал – хотя Марат уже потом, позже, размышлял о том, что в том состоянии бешенства, в котором находился Антон Балашов, тот был способен на все. И что тогда делать? Драться с собственным начальником, пусть он и станет в ближайшее время бывшим? Драки избежать удалось. А вот разговора не получилось. Сам Балашов орал на пределе голосовых связок. А Марат… Что Марат мог сказать в свое оправдание? Чем смог бы объяснить, какими словами? Это не то, что вы подумали, Антон Борисович? Так ведь именно то.

Он выскочил из дома Балашова, быстро сел в машину, выехал за пределы усадьбы, потом на трассу. Где-то по дороге припарковался и долго сидел, уткнувшись лбом в руль. Вдруг вспомнил, что так и не поговорил с Артуром, как обещал Борису Петровичу. Хрипло рассмеялся, а потом застонал, снова уткнувшись лбом в руль.

Что же он натворил…

***

Балашов не отказал себе в удовольствии и приехал к нему домой сам. И, не жалея выражений, рассказал Танзиле о произошедшем. В это время сам Марат был на службе и сдавал дела своему заместителю.

Когда Марат приехал домой, его встретила непривычная тишина – не слышалось детских голосов, криков, смеха, шума. Только бледная до белого Танзиля. Марат сразу почуял неладное.

– Где дети? – резко спросил он.

– Я отвезла их тете Надире. Нам надо поговорить.

Он понял. Мгновенно, тут же, сразу понял, по ее бледному лицу, темным больным глазам, по тому, как дрожал ее подбородок – что Зиля знает. Словно враз обессилев, Марат тяжело и медленно опустился на банкетку в прихожей.

– Это правда? – шепотом спросила Танзиля.

Марат не знал, что именно ей сказали, и кто сказал. Это потом, позже, он частично восстановит картину из аккуратных расспросов Зили, узнает, что приезжал сам Балашов. А о том, что именно он сказал его жене – то не очень-то это и важно. Вряд ли Балашов смог бы представить дело хуже, чем оно было на самом деле.

Говорят, правда всегда выходит на поверхность. Марат хотел скрыть факт своей измены от Зили, но не смог пока придумать, как самому научиться с этим жить. А теперь и не надо ничего придумывать. И он испытал вдруг какое-то странное, неуместное чувство облегчения. Не надо врать. Как же это хорошо, что не надо врать.

И Марат медленно кивнул.

Вздрогнув всем телом и коротко всхлипнув, Зиля стремительно ушла в детскую. И оттуда вскоре послышались звуки глухих рыданий.

А Марат пошел на кухню, сел за стол и уперся лбом в сжатый кулак. Что он мог сейчас сделать? Ничего. Утешать женщин он не умел в принципе. А сейчас, после того, как Зиля узнала правду, прикоснуться к ней – это оскорбить ее.

Пусть проплачется. Женщинам от этого становится легче.

Вдруг смертельно захотелось курить. Сигареты Марат впервые попробовал в армии, и ему не понравилось. А сейчас почему-то захотелось этой горечи и горячего дыма. Но он не сдвинулся с места, продолжая сидеть в тихой, молчащей квартире, где слышались только глухие рыдания преданной женщины.

Когда рыдания, наконец, стихли. Марат неожиданно подумал о том, что дна он достиг. Хуже не будет. И, значит, надо думать о том, как подниматься с этого дна.

***

Марат ошибся. Дна он еще не достиг. Потому что Антон Балашов не ограничился только увольнением и разрушением его брака. Он принялся методично уничтожать Марата. Выражалось это в том, что за две недели после ухода из агрохолдинга «Балашовский» Марат так и не смог найти работу. Те должности, на которые его с удовольствием и без вопросов взяли бы еще месяц назад, теперь оказывались для Марата закрытыми. Ему отказывали без объяснения причин. Дело не доходило даже до очных собеседований. «Извините, вы нам не подходите» – вот и весь ответ. Без объяснений. Марат снизил планку требований, рассматривал варианты, на которые он бы раньше и не посмотрел. Результат тот же.

И спустя две недели Марат понял, что это дело рук Антона Балашова. В этот же день пришло сообщение от Самсонова: «Старик умер». Марат сидел на кухне, пил остывший чай, смотрел на это сообщение в телефоне и думал. О разном.

О том, что ему надо на что-то кормить семью. Сбережений хватит от силы на пару месяцев, они с Зилей как-то не стремились к накоплению денег, все вкладывали в дом, детей. Значит, надо соглашаться на любую работу. Совсем без работы его Антон Балашов оставить не сможет. Но уровень дохода упадет, и сильно. Марат недооценил уровень мстительности своего бывшего шефа. И уровень его мелочности. Балашов не заплатил Марату даже причитающиеся ему при увольнении деньги. Наверное, можно было бы подать на него в суд, но Марат не стал. Пусть подавится.

От Антона Балашова мысли перешли к Борису Петровичу. На фоне потрясений в собственной жизни чувство печали было не таким сильным, каким оно было бы, сложись обстоятельства иначе. Если бы в жизни Марата не произошло всех этих потрясений. Больше всего Марата огорчало то, что слово, данное Борису Петровичу Балашову, Марат не сдержал и вряд ли сдержит. Его никто и близко не подпустит теперь к Артуру Балашову. А если Марату даже и удастся где-то перехватить парня – по дороге с учебы, например – то вряд ли Артур станет его слушать. В свете того, что произошло между Маратом и Миланой, и как все это мог преподнести сыну Антон Балашов – а Марату почему-то казалось, что Антон Балашов не стал это скрывать от сына – то Артур его просто не станет слушать. А даже если бы и стал… Марат в себе не чувствовал никакого морального права что-то советовать Артуру. И у него теперь просто физической возможности присматривать за Артуром Балашовым нет. Марату бы со своей жизнью разобраться.

В итоге на работу Марат устроился туда, откуда когда-то начинал – охранником в ночной клуб. И после первого рабочего дня – точнее, рабочей ночи – придя под утро домой, когда они остались с Танзилей дома только вдвоем – Рустам в школе, Гульнара в детском саду, Марат кивнул жене в сторону кухни:

– Давай поговорим.

Она молча прошла за ним. Она молчала все это время. Молча готовила еду, молча содержала дом в порядке, молча проходила на свое место в их супружеской постели и молча засыпала. Больше не плакала. И эта тишина была невыносима. И дети тоже молчали – по сравнению с тем, сколько от них обычно бывало шума. Дети чувствовали неладное. Марат замечал встревоженные взгляды сына. А Гульнара все чаще и чаще прибегала к нему обниматься. Держа в руках маленькое тельце дочери, Марат думал: «Как?! Как я смог допустить такое? Как я позволил, чтобы страдали мои дети?!»

И опять. Все повторяется. Что бы он ни сделал, лучше не станет. Никому. Но и не делать ничего нельзя.

– Нам надо развестись.

Танзиля вздрогнула всем телом. Подняла на него взгляд и наконец-то посмотрела ему в глаза. Марату было трудно смотреть ей в глаза. Кажется, они впервые с того разговора смотрят в глаза друг другу.

– А как же дети? – тихо произнесла она.

– Детей я не брошу. Квартира останется тебе. Деньги я буду все тебе отдавать. Правда, их будет не так много, как всегда. У меня… у меня пока сложности. Нет, не переживай, голодать не будете. Но на некоторые… траты… денег пока не будет. Но я все решу. Я все решу, Зиля.

На кухне снова стало тихо. Танзиля смотрела теперь в стол. А Марат – на нее. На чистый открытый лоб, на густые темные волосы. Он, оказывается, забыл, что у Зили волосы у висков вьются.

– Знаешь… – заговорила она тихо. Аккуратно, старательно разгладила на коленях домашнее платье. – Знаешь, я думаю, что со временем… со временем смогу простить тебя, Марат.

- Я не смогу простить себя.

Снова повисла тишина. Марат думал о том, как воспримут это дети. Что, может быть, Зиля права – и надо попробовать что-то все же сохранить. Попытаться попробовать. Ради детей.

Мать говорила, что в склеенной посуде молоко быстрее скисает.

А он так устал от лжи. Если выбирать между ложью и тишиной – пусть будет тишина. А дети…а дети не перестанут быть его детьми. И когда-нибудь, может быть, поймут.

– Хорошо, – ровно произнесла Танзиля, глядя себе в колени. – Как скажешь – так и будет. Ты мужчина. Тебе решать.

***

Первое время было очень тяжело. Физически тяжело было работать в ночь. Снова эти грохот, стробоскопы, полуголые девки, пьяные рожи. Драки. Он уже успел обо всем этом забыть. Он уже успел от всего этого отвыкнуть. Но выбора у Марата не было.

Зато он теперь точно знал: вот это – дно. И он отсюда обязательно выберется.

С детьми оказалось... Нет, не просто. Но все же не так страшно, как опасался Марат. Гульнара в силу возраста многое не понимала. Он сказал ей, что из-за работы может видеть ее только по воскресеньям – и она приняла эти слова на веру. Пока приняла. А вот Рустам во второе отцовское воскресенье спросил, набычившись:

– У тебя появилась другая тетя?

– Нет, – Марат не мог сказать ничего иного. К тому же у него на данный момент и в самом деле не было никакой «другой тети». Кроме танцовщиц в клубе, которые строили ему глазки и от которых его тошнило.

– Тогда почему ты от нас ушел?

– Так… так надо, сынок, – вздохнул Марат. – Ты вырастешь и поймешь.

– Ты мне объяснишь, когда я вырасту?

– Да.

***

Одним из удивительных явлений в новой жизни Марата в съемной скромной квартире, с ночной работой, невкусной едой и отцовскими воскресеньями стало продолжение общения с Самсоновым.

Марат не стал выяснять, что сказал Антон Балашов о его, Марата, увольнении. Все произошло на самом деле подозрительно спешно. А Юрий сам не распространялся на эту тему, не задавал никаких вопросов. Марату было немного неловко от того, что их с Самсоновым теперь разделяет такая социальная дистанция. Юрий – начальник юридической службы в крупном агрохолдинге. А Марат сейчас – простой охранник в ночном клубе. Но Юрий, если и знал о нынешних обстоятельствах Марата – никак это не демонстрировал. Сначала они просто переписывались в мессенджере. Все началось с того сообщения: «Старик умер».

А еще через неделю или две Юрий позвонил.

– Привет. Не отвлекаю?

Марат только-только проснулся после ночной смены, прокашлялся, потер глаза.

– Привет. Нет. Говори.

– Сегодня огласили завещание Бориса Петровича. Наследник – Артур.

Марат сначала молчал, а потом емко выругался.

– Вот-вот, – хмыкнул Юрий. – Знаешь, мы, когда обсуждали с Борисом Петровичем, что можно сделать… ну в связи с теми идеями Антона… Я ему в виде бреда предложил.

– Завещать все Артуру?

– Нет, знаешь, такое мне даже в голову бы не пришло. Парень, по-моему, совсем с резьбы сорвался – судя по тому, что я видел во время оглашения завещания. Мне кажется, он… – Самсонов вздохнул. – Ладно, может быть, мне кажется. Словом, я предлагал старику подумать о том, что, возможно, у него среди родственников есть доверенные лица… ну мало ли… брат там двоюродный какой-нибудь… или родственники со стороны жены или… ну, может какой-то друг старый проверенный. Чтобы можно было во временное управление передать собственность – на пару-тройку лет. А там авось Антон Борисович бы как-то перебесился. Но Борис Петрович выкинул другой фортель.

– А что Артур? – быстро спросил Марат. Ему сразу вспомнилось и данное Борису Петровичу обещание, и то, что он его не выполнил.

– Да ему это на хрен не сдалось, – фыркнул Юрий. – Оформляем генеральную доверенность на управление. Так что вроде бы все остается как бы по-прежнему. Стабильность – наше все. Но, что самое интересное, с идеей с акциями Антону Борисовичу придётся распрощаться. Он при мне этот разговор с сынком завел, а Артур сказал, что эта шлюха ничего от его, Артура, собственности не получит.

– Ого.

– Я думала, Балашова инфаркт на месте хватит. И знаешь, в этот момент мне подумалось, что старик знал, что делал. Но все равно… – Юрий снова вздохнул. – Если бы ты знал, как я устал от этого балашовского цирка.

– Уйти не хочешь? – обманчиво спокойно спросил Марат.

– Пока нет. Я обещал старику присмотреть за делами хотя бы пару лет. А он для меня в свое время очень многое сделал. Не могу его подвести.

– Молодец, – совершенно искренне ответил Марат. Пусть хоть Самсонов присмотрит. Раз сам Марат не смог.

***

Жизнь потихоньку выстраивалась заново. В охранниках Марат долго не задержался и смог начать новый подъем наверх. По всей видимости, Антону Балашову надоело играть в мстителя. Или, что тоже вероятно, смерть отца и последовавшие за ней перемены – не в пользу Антона Борисовича – переключили фокус его внимания на другие дела. Марату это было в любом случае на руку.

И он методично и упорно отстраивал свою карьеру заново. С учетом полученного опыта и совершенных ошибок. Хотя ошибка у него была всего одна. Зато какая.

Нет. О Милане он старался не думать. Вообще не думать. Хотя эти мысли нет-нет – да прорывались Особенно в первое время после развода – они вернулись. И Марат не мог не думать о том, как она. Как по ней ударило то, что произошло. И все же приходил к мыслям – и это были не самовнушение и не утешение себя – что с ней не должно было случиться ничего плохого. Антон Балашов, конечно, по отношению к Марату поступил как полный мудак, но его нельзя упрекнуть в том, что он неадекватный отец. Даже с учётом этой его неуместной женитьбы. Он не обидит собственную дочь. Ну, может, запер на пару недель дома, телефон отобрал. Что еще можно сделать в такой ситуации? Да и то – не факт. У Миланы Балашовой есть характер, и, пожалуй, покрепче отцова. Она не даст себя в обиду.

Так что ничего плохого с ней не случилось, разве что ноготь сломала, когда телефон в стену швыряла. Зато наверняка радикально излечилась от этой своей… блажи. От идеи, что она его, Марата, любит. Что в восемнадцать можно знать о любви?

Именно в этот момент Марат обычно вспоминал, как к его ладони прижималась ее гладкая щека. И ее тихий голос: «Я чуть-чуть… вот так постою… еще немножко. На прощание. Пожалуйста».

Ведь это он сорвался тогда. Он. И в первый раз тоже он. И ни первый, ни второй раз Марат себе объяснить не мог. И поэтому все же старался от мыслей о Милане избавиться. Эта страница жизни перевернута.

Начата новая страница. И в ней все было не так уж и скверно. Дети привыкли к тому, что отца видят только по воскресеньям – если не бывало каких-то особых случаев. С Танзилей у них тоже выстроились вполне нормальные отношения. Только после того, как ровно через год после разговора, когда она узнала о его измене, Танзиля приехала к нему. Марат тогда очень сильно испугался – у нее было какое-то странное лицо. И он подумал, что что-то случилось с детьми. А она шагнула через порог и вдруг сильно толкнула его руками в грудь.

– Ты был прав!

– В чем?

– Я не смогла тебя простить!

И зарыдала. В этот раз он не смог ее не обнять. А она рыдала и колотила его в грудь и по плечам, а он молчал и только поддерживал ее за спину. А потом она стихла, икнула, шмыгнула носом.

– Угости чаем, хозяин.

И они пили чай, который заварил Марта. А потом Зиля стала хлопотать на его тесной кухне, заглянула в холодильник, посетовала, что нет еды, предложила приготовить свой фирменный омлет – благо, яйца, помидоры и молоко были, потом начала мыть посуду, протирать поверхность рабочего стола. А потом вдруг села. Вздохнула.

– Что я делаю, Марат? Я так привыкла к тому, чтобы заботиться о тебе. Привыкла и так и не отвыкла.

Они молча смотрели друг на друга. Марат точно знал, что думают они сейчас об одном и том же.

– Как ты думаешь, – наконец, тихо заговорила Танзиля. – Может быть, у нас получится?..

Она вслух сказал то, о чем думал и он. Может быть, то его решение о разводе было поспешным? Страсти улеглись, все теперь кажется не таким уж и страшным. А они с Зилей в самом деле привыкли друг к другу и прожили вместе, между прочим, почти десять лет. А дети? Разве ради них не стоит попытаться?

А если не получится? А если… если?.. Только-только все пришло в какое-то подобие порядка. Как не сделать хуже? Марат еще помнил – и никогда не забудет, наверное – то состояние внутреннего тупика, когда, что бы ты ни сделал – не станет лучше Никому.

Он молчал долго. Потом вдруг понял, что его молчание, наверное, обидно для Танзили.

– Я не знаю, Зиля, – произнес Марат не без усилия. – Я, в самом деле, не знаю. Как будет лучше.

Они еще помолчали. И снова первой заговорила Танзиля.

– Знаешь, моя бабушка говорила, что в склеенной посуде молоко быстрее скисает.

– Моя мама говорила то же самое.

– Они очень мудрые, наши старшие, верно? – Марат ничего не ответил, а Зиля продолжила: – Может быть, все дело в том, что мы с тобой из тех людей, которые не умеют склеивать?

– Может быть, – после паузы эхом отозвался Марат.

Зиля встала.

– Я поеду домой, Марат.

– Я отвезу тебя.

– Не надо. Я вызову такси.

Он покачал головой.

– Допивай чай, Зиля. А потом я отвезу мать своих детей домой.

***

Второй раз Зиля расплакалась на выпускном у Рустама. Но это были светлые слезы гордости за сына. Марат и сам чувствовал непривычное стеснение в груди, глядя на Рустама. Кажется, еще вчера он забирал Танзилю с их первенцем из роддома – и вот, пожалуйста, этот голубой кулек, который почти сравнялся ростом с отцом, такой взрослый и важный, стоит на сцене вместе с другими выпускниками.

А после выпускного, когда Марат отвозил Танзию с Гульнарой домой, и дочка задремала на заднем сиденье, Зиля вдруг коснулась его руки.

– Знаешь, Марат, я ведь простила тебя. По-настоящему. Правда.

Марат промолчал. Он не знал, что сказать. А Зиля добавила:

– Но я не уверена, что смогла бы тебя простить, если бы мы остались вместе.

***

У Марата получилось сделать рестарт. И к сорока годам он снова поднялся туда, откуда когда-то сорвался. И благополучие вернулось, и дети выросли и не отдалились от него, даже наоборот – вот, Рустам и вовсе с ним живет. Правда, Зиля переживает, но она всегда и за все переживает. И с ней, кстати, все наладилось.

Один из коллег Марата как-то высказал недоумение:

– Марат, я вот прямо не понимаю. Ты постоянно решаешь все вопросы, связанные с детьми, с бывшей женой. Ничего не делается без тебя. Так зачем тогда было разводиться?

Один взгляд – и коллега понял, что семейной жизни Марата лучше не касаться. А сам Марат давно перестал задавать себе этот вопрос. Так случилось. И уже ничего не исправишь.

Были еще вопросы, которые Марат запретил себе задавать. Например, о том, как там Милана. Как живет, что делает? Закончила обучение? Вышла замуж? У нее есть дети?

Нет. Его это не должно интересовать.

Марат продолжал общение с Самсоновым, и кое-какие новости до Марата доходили. Юрий не прекратил работать на агрохолдинг «Балашовский», и Марат не стал спрашивать, почему Самсонов не ограничился парой лет, обещанной Борису Петровичу.

От Самсонова же Марат узнал о несчастье с Артуром. Это известие буквально оглушило Марата. Авария. Слепота. И то, что Артур был наркоманом.

Марат раз за разом прокручивал тот, последний разговор с Балашовом-старшим. Ведь Борис Петрович уже тогда, наверняка, подозревал о наркотиках. Он же говорил, что с Артуром происходит что-то неладное. Чувствовал дед внука. А Марат их подвел. Он много думал о том, смог бы он уберечь Артура от беды, смог бы как-то повилять на ситуацию. И не была ли эта страшная авария Артура на совести Марата. Обычно в этот момент его мысли переходил на то, что сказал Антон Балашов отцу по поводу произошедшего между ним, Маратом, и Миланой. Он не знал ответа на этот вопрос, но многое отдал бы, чтобы узнать. Но спрашивать было некого. Бориса Балашова уже нет в живых, а Антон Балашов ему не ответит. Да и общаться с ним у Марата нет никакого желания.

Эти мысли так съедали Марата, что он поехал на могилу к Борису Балашову. Долго сидел у черного гранитного памятника, всматривался в высеченное на камне лицо. Марат чувствовал свою вину перед этим человеком. За то, что не сдержал данное ему слово в отношении его внука. И за то, что сделал с его внучкой. Но после этого посещения обители скорби и памяти Марату почему-то стало легче. Необъяснимо, но так. Как будто он оставил там какую-то часть груза, что давила на плечи. Он потом понял, почему так произошло.

Марат продолжал общаться с Самсоновым и был в общих чертах в курсе того, что происходило в агрохолдинге «Балашовский». Но Марат категорически запретил себе задавать какие-либо вопросы о Милане. Он не был уверен, что сможет не выдать себя. Марат не считал, что это правильно – расспрашивать. В конце концов, если бы с Миланой случилось что-то неординарное – Самсонов бы обязательно рассказал. А так… Если Юрий ничего такого не рассказал – значит, ничего такого и не случилось. Живет как-то дочь Антона Балашова, живет своей жизнью, и все у нее хорошо. А сам Марат… Что сам Марат? Пару раз Юрий упоминал имя Миланы – например, что на оглашении завещания Бориса Балашова присутствовали все члены семьи – Антон, Артур, Милана. И Марату дико не понравилось, как у него только от одного этого упоминания заныло, так знакомо заныло слева. Ничего хорошего это не сулило. И не стоит узнавать и расспрашивать. Если бы случилось что-то важное – Самсонов бы сообщил. Про аварию Артура же рассказал. А раз молчит – значит, у Миланы Балашовой все в порядке, просто своя жизнь. Как он и хотел.

Но однажды важное случилось. Юрий позвонил и с какими-то странными нотками в голосе, которые подозрительно походили на гордость, рассказал ему о том, что Артур собирается забрать под свой контроль и управление свой же собственный агрохолдинг. То есть, отстранить отца от управления. У Марата в этот момент необъяснимо и сильно екнуло сердце. Он почувствовал, что из этого всего может выйти что-то… что-то… Марат не мог объяснить объективно, но когда он размышлял об этом, у него неизменно начинало сильнее биться сердце. Юноша, за которым Марат обещал присматривать его умирающему деду. Выросший из этого юноши молодой мужчина, бывший наркоман, потерявший зрение в результате страшной автомобильной аварии. Слепой человек, который решил бросить вызов собственному отцу – и, кажется, всему миру заодно.

А спустя еще несколько недель ему позвонил сам Артур. И спокойно и уверенно, будто они последний раз разговаривали вчера, сказал:

– Здравствуй, Марат. Это Артур Балашов.

***

Кровь людская не водица. Эта пословица потом не раз и не два всплывала у Марата в голове, когда он встречался с Артуром. Откуда в молодом парне столько стойкости, силы характера, мужества? Ослепнуть, но не сломаться. Бросить вызов всему – обстоятельствам, давлению, собственной немощи – и стоять насмерть. Марат знал – откуда. Вспоминалась еще одна фраза: «Природа на детях великих отдыхает». Марат не знал, можно ли назвать Бориса Балашова великим. Сильным и в своей области одаренным человеком – безусловно. И, возможно, на его сыне природа отдохнула. Зато на внуках – отыгралась. Отсыпали им всего по полной мере. И Артуру, и Милане.

Да. Спустя десять лет он снова увидел Милану. И оказался к этой встрече совершенно не готов.

А больше всего он оказался не готов к тому абсолютному равнодушию в ее взгляде. Она посмотрела на него, как на совершенно незнакомого человека, кивнула – а потом наклонилась к сидящему за столом брату и что-то зашептала на ухо. А Марат смотрел… И не мог не вспоминать и не сравнивать: ту восемнадцатилетнюю девочку и эту нынешнюю двадцативосьмилетнюю молодую женщину.

В ее внешности не произошло никаких радикальных перемен. Милана не подстриглась, не выкрасилась в блондинку, не потолстела. Все та же идеальная фигура, гладкие темные волосы, пронзительные черные глаза и пухлые губы. Но это была совершенно другая Милана Балашова. Марат внимательно наблюдал, складывая свои впечатления в общий паззл. Умеет держать лицо. Говорит коротко и по делу. Соображает быстро и четко. Практически идеальная бизнес-стерва. И при этом трогательная в заботливости, с которой обращается с Артуром.

Девочка, которую когда-то знал Марат, была уверена в том, что мир крутится вокруг нее, и чхать хотела на окружающих, включая брата. Нынешняя Милана, кажется, каждому предмету вокруг нее точно знала цену и отчетливо понимала, нужен ей этот предмет или нет. А брата она любила, это было видно не то, что, как говорят, невооруженным взглядом – Марат в своей жизни первый раз видел такую любовь между братом и сестрой. Когда он смотрел на Милану с Артуром, он вспоминал собственных детей. И то, что Рустам из-за ссор с сестрой решил переехать жить к нему. Впрочем, в возрасте Рустама Артур и Милана тоже не демонстрировали особых родственных чувств друг к другу. А сейчас… Марат вдруг подумал, что эти сила, стойкость, уверенность слепого Артура – заслуга Миланы. Кто бы мог заподозрить в эгоистичной мажорке такую жертвенность и бескорыстность? Марат – точно нет. А теперь…

Да, теперь она – совершенно другая. Но, что самое удивительное, от нее по-прежнему так же знакомо ноет слева.

***

Предложение, сделанное Артуром Балашовым, не стало для Марата неожиданностью – Юрий рассказывал ему о планах Артура. И решение у Марата уже было готово. Это его шанс все исправить. Сдержать данное Борису Петровичу слово. И, спустя десять лет, Марат снова занял должность начальника службы безопасности агрохолдинга «Балашовский». Он вернулся туда, где когда-то споткнулся. Вернулся, чтобы исправить сделанную ошибку и сдержать данное слово. И где-то на самой глубине души прятались еще две мысли, в которых Марат себе очень неохотно признавался.

Первая. Он поможет Артуру забрать в свои руки семейное дело, которое принадлежит ему по праву, и при этом отомстит Антону Балашову. Да. Все эти годы жажда реванша жила в Марате. И теперь, когда появился шанс это сделать – Марат его не упустит. Антон Балашов скинул его на самое дно, влез в его семейные дела. И за это полагается расплата. Так Марата воспитали. Нельзя позволять себя бить безнаказанно.

Вторая. Он сможет общаться с Миланой. Марат не хотел себе в этом признаваться, но он, как мальчишка, предвкушал каждую встречу. Как она сегодня будет одета? Какая прическа? Как будет пахнуть? Что говорить?

И каждая встреча заканчивалась одинаково. Его острым желанием схватить Милану за плечи и трясти. За равнодушие. За язвительные реплики. За то, что ей на него совершенно плевать, в то время как у него непрерывно ноет слева.

В восемнадцать она сделала подсечку. А спустя десять лет завалила и вогнала кол в сердце.

***

Многое другое тоже удивляло Марата в общении с близнецами Балашовыми спустя десть лет. Он не мог не восхищаться тем, какими людьми они стали – оба. Не мог не проникнуться к ним уважением. Особенно к Артуру.

И особенно после одного откровенного разговора.

– Мне известна причина, по которой ты тогда ушел от отца.

Марат замер. Если к тому, что Артур из эгоистичного и самовлюбленного мальчишки превратился в умного и цепкого молодого мужчину, Марат привык, и общался с ним соответственно, то к слепоте Артура Марат привыкнуть все никак не мог. Не мог привыкнуть к его черным очкам, к тому, как его так и норовит поддержать под локоть Милана. Сам Марат уважал право Артура быть мужчиной, а не немощным калекой. Так к нему и относился. И не лез к нему с помощью, если Артур сам о ней не говорил. Но Марат никак не мог привыкнуть к тому, как, из-за черных очков, всегда равнодушно выглядит лицо Артура. Или он научился старательно делать покер-фейс? Ну, с таким-то отцом поневоле придётся научиться.

Вот и сейчас Марат решительно не мог понять, с каким выражением это было сказано. А ведь речь, между прочим, шал о сестре Артура. Горячо любимой сестре, бесспорно.

– И что ты об этом думаешь? – предельно ровно спросил Марат.

– Ну, отец верещал чуть ли не о совращении малолетних и о педофилии.

Марат позволил себе на секунду зажмуриться. Артур все равно не видит. Все, конечно, было не так. Но ситуация сторонними глазами выглядела и в самом деле неприглядно. Связь между взрослым тридцатилетним мужиком и восемнадцатилетней девочкой рождает за собой много вопросов. Прежде всего, к этому самому мужику. Даже если эта связь состояла всего из двух эпизодов – один раз секс, второй раз – поцелуй.

Артур между тем продолжал:

– А я считаю, что это касается только тебя и Миланы. Она была совершеннолетняя. Она всегда была взрослее своих лет. Я в восемнадцать был олень. А Миланка – человек с головой на плечах.

И теперь Марат не мог с этим не согласиться.

– Ты не знаешь, твой… Антон Борисович рассказал о произошедшем твоему деду? – неожиданно и неловко спросил Марат.

– Да.

– И что? – острое волнение захлестнуло Марата.

– После всех отцовых воплей дед сказал одно слово.

– Какое?

– Дурак.

– Я?

– Отец.

После этого разговора Марату стало значительно легче на душе. И потребность сделать все возможное для того, чтобы Артур вернул себе свое – выросла еще больше. Хотя казалось бы, больше уже некуда

Выиграть битву за агрохолдинг «Балашовский» стало для Марата делом принципа. Он не мог позволить себе подвести Артура во второй раз. Он не мог проиграть снова.

И они победили.

И, кажется, все стало хорошо от слова «совсем». Особенно когда после сложной и дорогостоящей операции врачи смогли вернуть Артуру зрение. Это был праздник, настоящий праздник для Марата. Он чувствовал, что закрыл свой долг – тот самый, который незажившей раной давил на него. Обещание, данное Борису Балашову, исполнено.

Все, Борис Петрович, теперь все в порядке. Ваше дело в надежных руках. Ваш внук жив и здоров. И даже счастлив в личной жизни, правда, последнее – не заслуга Марата.

Но была еще одна заноза из прошлого. Самая настоящая заноза. Заноза по имени Милана. Им приходилось работать вместе, и чем дальше, тем сложнее это давалось Марату.

Умом он понимал, что ничего между ним и Миланой быть не может. Слишком все было неправильно и болезненно тогда, десять лет назад. Слишком дорого заплачено Маратом за право первой и единственной ночи с этой девушкой. Слишком много времени прошло.

И при этом каждый раз, когда он видел, как она смеется каким-то шуткам их финансового директора, первостатейного бабника – у Марата зудели кулаки выправить Павлику лицо. Когда она отпускала очередную язвительную реплику в его адрес – Марату казалось, что у него просто дым из ушей валит. А когда она, наклонившись над столом и упершись в него локтями, что-то объясняла брату, у Марата в голове мгновенно и отчетливо появлялась картина, как Артур каким-то непонятным образом исчезает из кабинета, юбка Миланы совершенно понятным образом – с помощью его рук – оказывается у нее на талии, а дальше… А дальше приходилось дышать носом и читать себе лекции.

И это все никуда не исчезало. Не проходило. И рано или поздно это должно было лопнуть.

Они и лопнуло в гостинице во время деловой поездки. И кончилось тем, что он сорвался. В третий раз. Только в этот раз в роли судьи и палача выступила она сама. Те слова, ее голос, тон, запомнились так отчетливо, что забыть их Марат не мог, как ни пытался.

А, может, не стоит и пытаться. Все, эта страница тоже перевёрнута. Он выполнил свой долг перед Борисом Балашовым. И заодно убедился, что между ним и Миланой ничего быть не может – и не должно быть ничего.

Все, не только страницу переворачиваем, но и книгу закрываем. Иначе так и будет нескончаемо ныть слева.

***

– Марат, я не понимаю. Объясни.

– Артур, а ты не можешь просто принять мое решение?

– Не могу, – жёстко ответил Артур. – Мы с тобой через слишком многое прошли, Марат. И нас связывает несколько большее, чем отношения «работодатель – наемный сотрудник». Я говорю тебе об этом так прямо, потому что знаю, что ты тоже привык говорить прямо.

– Да, – односложно ответил Марат. – Ты прав.

– Тогда прямо скажи мне – в чем причина такого решения. Я уверен, что дело не в деньгах. Но если так, то я готов…

– Не в деньгах.

– Тогда в чем?

Марат понял, что надо сказать правду. Артур заслуживает того, чтобы с ним были честными. Марат вздохнул. И, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнес.

– Я не могу больше работать с Миланой.

Артур помолчал. Сначала молча смотрел на Марата, потом перевел взгляд в окно, потер висок. Вздохнул.

– Ну что ж. С этим и вправду ничего нельзя сделать. Хорошо, я принимаю твое увольнение. Но вопрос же не срочный? Ты поработаешь хотя бы еще месяц, чтобы мы смогли подобрать тебе адекватную замену? Хотя хрен тебя заменишь, конечно.

Наверное, это был комплимент. Признание заслуг Марата. От Артура такое признание – значимое и должно быть приятно. Но отчего же не оставляет чувство, что он предает Артура? Если бы не Милана – то лучше места для Марата и не найти, да и сам он уже привык к агрохолдингу «Балашовский». Ему нравилось, как они ведут дела. Нравилось, что эти люди занимаются нужным делом – продовольствием. Они кормят людей, и фраза «Хлеб – всему голова» не потеряла своей актуальности. Марату были по человечески очень симпатичны люди, с которыми он работал – и сам Артур, и Юрий Самсонов, и уникум Захар Мелехов, и даже их финансовый директор Павел – все они люди адекватные и профессионалы высшей пробы. С такими работать – одно удовольствие. Нигде, ни на одном месте работы Марату не было так комфортно и интересно, как в «Балашовском».

Но есть одно «но». И оно перевешивает все.

Ну и все. Решение принято.

– Конечно, проработаю, сколько надо. У меня есть на примете пара кандидатов себе на замену.

– Приводи.

Марат встал, мужчины обменялись коротким рукопожатием. Больше Артур не сказал ни слова, и Марат молча вышел из кабинета генерального директора агрокомплекса «Балашовский».

Он шел в свой кабинет, который скоро станет уже его бывшим кабинетом, а в голове упорно свербела одна мысль. Такое ощущение, что тогда, десять лет назад, когда Марат пришел сюда работать, он, сам того не ведая, подписал с Балашовыми контракт кровью.

С Миланой работать невозможно, потому что у него от этого постоянно ноет слева, а еще он творит несусветные глупости только от одного присутствия ее рядом. А сейчас, когда он решил уйти из агрохолдинга «Балашовский», после разговора с Артуром, на плечи вернулась тяжесть. Которая давила все то время, пока Марат не мог выполнить последнюю просьбу Бориса Петровича. Но теперь-то за что? Артур вполне в состоянии справиться без него, Марата. Он умный, цепкий, и уже вполне освоился на месте генерального директора. Не пропадет.

Балашовы, отстаньте от меня уже, в конце концов!

***

– Ну как ты, моя тыковка?

– Ой, смотри, я ведь натравлю на тебя Захара! – погрозила Милане пальцем Света. – Это ты – его любимая тыковка.

– Зубы мне не заговаривай. Что показало УЗИ?

– УЗИ показало, что я – точнее, мы – здоровы, и недельки через две нам надо как-то разъединяться. Таков план.