Глава 7

– Цель приезда?

– Этнографическая экспедиция.

Марат вдруг резко отступил, сцепил руки за спиной. Он просто… просто не мог поверить – именно головой принять, что она это сделала. То, что ребенка нет – Марат это теперь остро, просто каким-то звериным чутьем чувствовал. Но то, что она, та, которая… которую он… что она смогла избавиться от ребенка… это просто не укладывалось в голове. Люди так не поступают. Женщины так не поступают. Это же живой человек. Это же ребенок.

Его ребенок!

Марат понимал, что ему надо уйти, пока клокочущая внутри него ярость не вырвалась наружу. Ему казалось, что он в состоянии придушить Милану.

Марат зажмурился, сжал до боли кулаки за спиной. Но не двинулся с места.

Самой последней всегда умирает надежда. Именно она не давала ему сейчас сдвинуться с места. А вдруг… Вдруг Милана скажет, что пошутила? Нет, это бред. Ну, или вдруг скажет, что он как-то не так ее понял? Хотя как тут понять иначе, если она была беременна, а сейчас – нет? Но Марат стоял и упорно чего-то ждал. Может быть, фирменного «Пшел вон».

А вот Милана вдруг сдвинулась с места. Прошла к своему рабочему месту, выдвинула с грохотом ящик, достала оттуда лист бумаги, подошла к Марату и протянула этот лист ему.

Это была какая-то официальная бумага. Марат все видел какими-то клочками. Внизу печать и подпись, вверху какой-то логотип. Крест. Чаша со змеей. На этом моменте он впился глазами в сам текст.

Марат перечитал его три раза. И только с третьего раза, несмотря на обилие медицинских терминов, Марат понял, о чем там шла речь. И острая ледяная игла снова, с удвоенной силой пронзила его сердце.

– Ты все там понял? – ее голос звучал безжизненно и ровно. Марат пока смотрел в лист бумаги. Он не мог… просто не мог поднять голову и посмотреть ей в глаза. Поэтому он в четвертый раз перечитывал выписку из больницы.

– Ты потеряла ребёнка, – наконец, смог он произнести. Тихо и хрипло.

– Да, – ее голос теперь стал звучать, в отличие от его, резко и громко. – Я сразу вызвала «скорую». В больнице я провела от силы два часа. На таком раннем сроке сделать ничего нельзя. Это просто… просто проходит, как менструация. Только чуть более обильная. Врач сказал, что сделать ничего было невозможно. Совсем.

Тишина после ее резких отрывистых слов наступила совершенно оглушительная. Давящая. Просто удавливающая, удушающая, не дающая сделать ни вздоха. Марат из последних сил вдохнул – и поднял взгляд.

У нее абсолютно белое, застывшее маской лицо. На левой щеке алеет след от его ладони. И черные, абсолютно пустые глаза.

– А теперь уходи. Уходи. Уйди, Марат! – а потом тихо, беспомощно, умоляюще. – Я прошу тебя – уйди. Пожалуйста.

***

В машине грохотала музыка. Кажется, что-то с флешки Рустама. А в голове отбойным молотком, перестукивая, перекрикивая, перерыкивая друг друга, стучали оглушительно две мысли.

Она потеряла ребенка.

Он ее ударил.

Марат ни разу в жизни, никогда не поднимал руку на женщину. Для него это было немыслимо – ударить того, кто слабее тебя: женщину, ребенка. Силой можно меряться только с равным себе. Что произошло сейчас? Что?! Марат даже теперь понять не мог, и вспомнить не мог – как поднялась рука, как он вообще принял это решение.

А не было никакого решения. Просто рука дернулась и поднялась сама. Марат почти с ненавистью смотрел на свои руки на руле. Что же это получается? Он вообще не хозяин своему телу?! Или это происходит, только когда рядом Милана? Он, который никогда не смотрел на других женщин, при первой же возможности накинулся на Милану и изменил своей жене. Он, невзирая на то, что находился в крайне неблагоприятных внешних обстоятельствах, снова накинулся на нее, тем самым окончательно доломав свою жизнь. И вот теперь он упал на самое дно – он ударил женщину.

Марат коротко прижался лбом к рулю, пользуясь тем, что машина остановилась на светофоре. А потом резко поднял голову, уставившись невидящим взглядом сквозь лобовое стекло.

Почему он во всем винит Милану? Он сам лишил ее невинности в день свадьбы ее отца. Он сам поцеловал ее в доме ее отца. Он сам ее сегодня ударил.

Ударил женщину, которая потеряла ребенка. Если есть что-то, что ниже дна – то это оно.

Сзади оглушительно просигналили, и Марат снял ногу с педали тормоза. Он не знал, куда он ехал. Просто ехал. Он не мог сейчас оставаться на своем рабочем месте, он не мог вообще сейчас оставаться на месте. Вспомнилось вдруг, как в детстве дед сажал его на коня. Вот бы сейчас на коня – и мчаться, прижимаясь к холке – чтобы только ветер в ушах свистел. Но у него пока не получается выбраться даже на кольцевую.

Милана потеряла ребенка. Это… это страшная потеря. Марат вдруг подумал о том, что этот его чудовищный поступок – то, что он ударил Милану – если и можно чем-то – нет, не оправдать, оправдать это невозможно – то хотя бы объяснить – то это именно тем, что он тоже потерял ребенка. Ребенка, которого он уже целую неделю любил, строил планы на его будущее. А ребёнка у Марата отняли. И он наказал виновного.

Только виновных, кроме Марата, не было.

Женщина, которая носила его ребенка, этого ребенка потеряла. Для отца это потеря. Но она несопоставима с тем, какое это горе для несостоявшейся матери. Марат помнил, как младшая сестра Танзили потеряла ребенка – правда, это случилось, когда уже был виден живот, но ведь разницы нет. Марат помнил, как Танзиля переживала за сестру, как звонила ей, как проводила много времени с Заремой.

Зарему в момент потери ребенка поддерживала семья – муж, сестра. Милана осталась со своим горем одна. Марат это вдруг отчетливо осознал.

Одна, совершенно одна. Отец ребенка – ну, тут все понятно. Марат сильнее сцепил руки на руле и зубы. Но она не сказала брату – это совершенно очевидно. Она не сказала об этом Светлане, с которой они очень близки – это тоже совершенно очевидна. Иначе об этом знал бы Артур и, как следствие – сам Марат. Но она не сообщила никому. Милана не сказал им, потому что не хотела омрачать, портить брату и его жене момент ожидания рождения их ребенка.

Она потеряла собственного ребенка – и пережила это в полном одиночестве. Потому что не хотела огорчать брата и его жену в важный для них период. А больше у нее никого и нет. Одна. Совершенно одна. Не получая поддержки от самых близких людей. А отец ее ребенка… А отец ее ребенка ударил ее и назвал «дрянью».

Как после этого жить?!

Нога дернулась на педали газа, тяжелая машина пошла юзом, Марат судорожно закрутил руль, но столкновения избежать не удалось. По счастью – не с другой машиной. Большой черный джип пробороздил боком высокую чугунную витую решетку и замер.

Удар был несильный, подушка безопасности не сработала. Марат сквозь лобовое стекло отрешенно смотрел на правое переднее крыло, прижатое теперь к чугунному литью. Это всего лишь железо. Его можно починить или выбросить, заменить на новое. Но сердце – как починить разбитое сердце?! Ведь нового взять негде.

Снова вспомнились слова матери о том, что в склеенной посуде молоко скисает быстрее. А может ли жить любовь в разбитом и склеенном сердце? Марат не знал. Но у него не было другого выхода, кроме как проверить это на своей собственной шкуре.

В окно постучали, и Марат повернул голову. Опустил стекло.

– У вас все в порядке? – спросил его седоволосый бородатый мужчина с обветренным лицом. – Я смотрю, машина в решетку врезалась, и никто не выходит. Вы в порядке? Помощь нужна?

Марат медленно покачал головой. Ему очень нужна помощь, но он даже не представлял, кто ему сейчас может помочь. Уж точно не этот неравнодушный водитель машины, припарковавшейся за его джипом.

– Все в порядке, спасибо. Просто заговорился по телефону и отвлекся.

***

– Ты чего-то мрачнее тучи, отец.

– Есть причины.

– Расскажешь?

– Ты слишком маленький, чтобы понять.

– Я не маленький.

– Рустам, просто не трогай меня сегодня.

– Слушай, ну я хотел…

– Просто. Не. Трогай. Меня.

Бросив пальто на банкетку, Марат прошел в свою комнату.

Легче не стало. Да, эмоции немного улеглись, включилась голова, но выводы, которые эта голова делала, только еще сильнее топили Марата. Когда-то, десять лет назад, он считал, что изменив Танзиле, он опустился на самое дно. Сегодняшний день показал, что упасть Марат может еще ниже. Да, он предал свою жену. Да, он поменял, может быть, не в лучшую сторону, жизнь своих детей. Но сейчас он не только предал свою женщину – тем, что подумал о ней сразу плохо – он еще и ударил ее. Это было хуже всего. Он ударил женщину, которая в одиночку пережила потерю ребенка. Куда хуже? Куда подлее? Куда ниже?

Некуда.

А еще Марат в своих внутренних метаниях вдруг вскрыл какую-то тайную дверцу. И ему стали понятны такие вещи про Милану, которые могли бы стать ему понятны раньше. Гораздо раньше. Если бы он взял на себя труд подумать о Милане. Но он же всячески избегал думать о ней. А теперь – не мог не думать. Ему надо придумать, как склеить ее разбитое сердце. Сердце, которое он сам разбил.

Сердце девочки, которое было лишено очень важного. Факт, который был всегда на виду, на поверхности, и который не заметить было невозможно, только сейчас вдруг встал перед Маратом во всей свой безжалостной очевидности.

И Милана, и Артур выросли без матери. Это дети, которые не знали, что такое материнская ласка, что это такое, когда тебя обнимают руки мамы, когда они укачивают тебе перед сном, когда материнский голос поет тебе колыбельную. Марат даже не мог представить, каково это. У него была – и есть – мать, и пусть проживет она долго! Мать любила его мальчиком, и любит его, когда он стал взрослым. У его детей есть мать, которая любит их – и даже излишне опекает, как иногда казалось Марату. И Марату никогда, даже в страшном сне, не приходила в голову мысль, что его дети могут лишиться матери. Мать – это незыблемо. Мать – это основа. А у Миланы не было матери. А что за отец был Антон Балашов – Марат мог себе представить. Хотя бы по тому, как он поступил с Артуром. О том, что Антон Балашов отвернулся от ослепшего сына, Марат узнал непосредственно от Артура. Артур рассказал ему об этом сухо, без мелодраматических соплей, просто изложил факты, которые должен знать начальник службы безопасности его предприятия для того, что отстоять это самое предприятия от незаконных поползновений отца законного владельца. Марат это так и принял – как факты. Но это были чудовищные факты.

В понимании Марата, Антон Балашов не любил собственных детей. Он вообще, похоже, никого и никогда не любил – кроме себя. Да, Борис Петрович что-то крепко упустил в воспитании сына. Или природа все же не просто отдохнула – а погулять вышла на Антоне Балашове. Да и не о нем, в конце концов, надо думать. Но именно из-за него все это так вот и вышло.

Выросли двое детей, которых если и любил кто – то только дед. Марат попытался переложить такую ситуацию на своих детей, на Рустама и Гульнару – что они растут, а их никто не любит, не обнимает, не целует, не интересуется их новостями и делами – и ему стало совсем дурно.

А Милана и Артур так и росли. Без родительской любви, ласки, заботы. Выросли. Стали достойными людьми, не бросили друг друга в трудной жизненной ситуации – точнее, можно сказать, что это Милана не бросила брата. А сам Артур теперь вполне счастлив. У него есть Светлана, которая его отогревает. У Марата вообще ни разу не возникло мысли, почему наследник империи Балашовых, Артур Балашов, богатый и красивый, мечта любой девушки, выбрал Светлану, совсем простую девушку. Марат не думал об этом, потому что это вообще не его дело – чужая личная жизнь. А теперь, когда судьба все плотнее и плотнее связывала его с Балашовыми, решение Артура было очевидно. Впрочем, тут не про решение. Тут про любовь, как бы мелодраматично это ни звучало. А еще Светлана – очень светлый человек. Светлый, теплый, настоящий. Рядом с ней Артур отогревался, строил свою, настоящую семью. А кто отогреет Милану? Кто отогреет девочку, которую не качали материнские руки? Которую не любил ее собственный отец? Которая отдала свою любовь и невинность мужчине, оказавшемуся способным только на то, чтобы обвинить ее в своих же собственных грехах, оскорбить и ударить?

Как склеить эту разбитую вдребезги чашку?

За дверью что-то упало и разбилось.

– Рус, ты можешь вести себя тихо?! – рявкнул Марат. Спустя несколько секунд донеслось совсем тихое:

– Хорошо, отец.

А Марат резко встал с кровати, на которой сидел.

Нет, он не в состоянии находиться в четырёх стенах. В конце концов, пробки уже должны рассосаться, а ему надо двигаться. Машину на ходу, повреждения крыла не мешают повороту колеса.

Он прокатится по городу. И, может быть…

Сегодня он потерял ребенка. И это стало для него чудовищной по силе потерей. Марат вдруг честно и откровенно признался себе. Будь это другая женщина – и реакция его была бы совсем другая. А это был не просто ребёнок. Это был ребенок от Миланы. И Марат так цеплялся за этого ребёнка, так горячо ему радовался, потому что в глубине души надеялся, что этот ребенок сумеет привести его к Милане.

Сегодня он потерял не только ребенка. Он потерял женщину, к которой так отчаянно стремился.

Нет, ему точно надо за руль. Разу уж нельзя прижаться щекой к холке коня.

***

Марат бездумно колесил по городу, никак не выбирая маршрут. Ехал, куда ехалось. Голова в этом участия не принимала, голова ушла в состояние мозгового клинча и ничего разумного выдавать не хотела. Поэтому Марат просто ехал. Ехал, куда-то поворачивал, как-то перестраивался из ряда в ряд. Пока не обнаружил вдруг, что находится совсем рядом с элитным жилым комплексом, в котором находится квартира Миланы.

Что же. Наверное, это правильно. Он выжидал неделю, за которую они с Миланой потеряли ребенка. Как знать, если бы он был в это время рядом… Как знать?

Никак. Никто не знает, что было бы, если бы. Но, похоже, время – не союзник Марата в этом деле. Он перестроился в левый ряд, включил поворотник, и в это время зазвонил телефон.

Рустам.

Не очень вовремя, сынок. Но Марат вспомнил, как накричал на сына на пустом месте, срывая на нем свое дурное настроение – и взял трубку.

– Да, Рус?

– Здравствуйте. Скажите, Рустам Ватаев вам приходится сыном? – раздался в трубке абсолютно незнакомый мужской голос. Марат замер.

– Да, – отозвался резко. – Это мой сын. А вы кто?

– Я – врач. Хирург. Вашего сына привезли по «скорой» в больницу с подозрением на острый аппендицит. Молодого человека готовят к операции. Он совершеннолетний, и ваше согласие не требуется. Но, возможно, вы захотите приехать.

Марат медленно разжал сцепленные намертво на руле руки.

– Я приеду. Скажите адрес больницы. Или как она называется.

Марат вслушивался в название, параллельно поворачивая руль, через несколько метров припарковал машину на обочине.

– Я приеду. Что нужно привезти?

– Он без документов. Нужны паспорт и полис ОМС.

– Хорошо, привезу. Что-то еще?

– Пока все.

***

Паники не было. Точнее она была, но Марат ее куда-то загнал, а вытащил на поверхность базовые инстинкты. Он умеет решать поставленные задачи.

Только вот сейчас от его способности решать задачи ничего не зависело. Здоровье сына зависело сейчас от совсем других людей. От врачей. Марат был очень здоровым человеком и последний раз находился в больнице во время прохождения медкомиссии для получения разрешения на ношение оружия. И дети его были здоровыми, и ничем серьезным не болели, а если и были какие-то обычные детские хвори – сопли или ветрянка – то этим занималась Танзиля. А сейчас Танзиля уехала к своей больной тете, она еще даже не доехала до места назначения. И дергать ее смысла нет. Да и незачем.

Марат справится сам. Рустам – молодой здоровый парень, аппендицит – не самое серьезное заболевание, операция должна быть несложной. Но в этот момент всплывало слово «острый» – и острой иглой пробивало дорогу панике. Наверное, Рустаму стало плохо, еще когда Марат был дома. А он, вместо помощи, наорал на сына. От этих мыслей становилось совсем тошно, и тогда Марат брал лежащие на переднем пассажирском сиденье документы Рустама и вчитывался в них, будто хотел увидеть что-то новое.

Все будет в порядке с Рустамом. Все должно быть в порядке.

***

– Я отец Рустама Ватаева. Его сегодня привезли по «скорой». Вот его документы.

– А, да, давайте, – равнодушно отозвалась усталая сотрудница приемного покоя.

– Скажите, как он?

– Пока не могу сказать, – так же равнодушно отозвалась она, а потом подняла голову от документов, и лицо ее смягчилось. – Кажется, уже увезли в операционную.

Марат едва слышно выдохнул.

– Я могу видеть врача после окончания операции?

– Хорошо, – она тяжело встала с документами Рустама в руках. – Я передам, что вы будете его ждать.

– Буду ждать. Спасибо.

***

Марат пристально вглядывался в лицо подходящего к нему врача. Оно было усталым, но спокойным, а темные глаза и крупный с горбинкой нос выдавали в нем представителя южных народов, возможно, земляка Марата – в широком смысле этого слова.

– Вы Ватаев?

– Я, – Марат неосознанным движением протянул руку, которую доктор спустя небольшую паузу пожал. – Как Рустам?

– Все хорошо, – доктор после рукопожатия засунул руки в карманы темно-зеленых штанов и слегка ссутулился. – Сделали лапороскопическую операцию, дырочка маленькая, восстановление будет быстрое – парень молодой, здоровый.

Марат еще раз, совсем тихо, выдохнул. Он знал. Он верил!

– Когда я смогу его увидеть?

– Завтра утром приезжайте.

– Хорошо, спасибо. Скажите, доктор… я не спросил вашего имени-отчества…

– Тимур Дамирович.

– Тимур Дамирович, если что-то понадобится… Я готов оплатить, сколько угодно, чтобы у Рустама все было… Ну, чтобы у него все было в порядке. Чтобы было сделано все, что надо… самое лучшее… Вы понимаете?

– Я вас услышал, – спокойно отозвался доктор. – Если что-то понадобится сверх обычного – я вас проинформирую. Все будет в порядке.

Доктор говорил спокойным, мягким, чуть флегматичным голосом, и Марат отчетливо понял, что это часть его профессионального багажа. Что этот невысокий горбоносый врач с седыми висками на своем профессиональном веку повидал кучу истерящих и невменяемых родственников. Но Марат-то не такой. Он теперь спокоен. Абсолютно спокоен за Рустама. С сыном все будет в порядке. Только что-то вдруг внезапно потемнело в глазах – кратко, но до абсолютной темноты.

Это не ускользнуло от внимания многоопытного доктора.

– Так, ну-ка присядьте.

Марат послушно опустился на холодное металлическое сиденье.

– Гипертоник? – услышал он словно сквозь вату.

– Нет, – Марат сделал над собой усилие и выпрямил спину. – Здоров как бык. Бывший десантник.

– Говорят, десантники бывшими не бывают, – доктор опустился рядом и взял Марата за запястье, прижал палец. – А пульс-то зашкаливает. Ну что вы, уважаемый? Все в порядке с вашим сыном. Неужели не верите мне?

– Верю, – со вздохом согласился Марат. А потом вдруг совершенно неожиданно для себя произнес: – Я сегодня потерял ребенка. А тут еще Рус…Наложилось.

– Простите, про ребенка не понял, – нахмурился Тимур Дамирович.

– Выкидыш. На раннем сроке, – Марат мгновенно и тут же пожалел о своей внезапной откровенности. Делиться своими переживаниями – да еще и с совершенно незнакомым человеком – вообще не про него.

Доктор помолчал, потом покачал головой.

– Что же. Это жизнь, – произнес он, наконец, тем же негромким флегматичным тоном. – По крайней мере, на раннем сроке это происходит достаточно малотравматично для материнского организма. Знаете, что? Я вам прописываю, как врач, терапевтически сто коньяку. Нет, даже сто пятьдесят – учитывая вашу комплекцию. Езжайте домой, примите прописанное лекарство и поддержите супругу. А с вашим сыном все будут в порядке. Я обещаю. Завтра сами увидите.

Две мужчин встали и снова пожали друг другу руки.

***

Артур приехал сам не свой от счастья. И Милана обнимала брата крепко, целовала в щеку и расспрашивала. Говорила, что поедет к Светлане с дочкой завтра, потому что сегодня… Она не смогла придумать, что именно сегодня – но Артур в своем наполовину блаженном состоянии многого не замечал. Вечером он собирался снова ехать к своим девочкам.

И это было ей во благо. Милане необходимо было это время, чтобы зализать собственные раны. Научиться жить в новом для нее состоянии. Которое лучше всего описывалось словами: «Не все ли равно теперь».

Не все ли равно теперь, что Света проболталась Артуру, а Артур рассказал все Марату? Вот вообще все равно. Милана ехала домой и думала о том, что произошло. И осознала вдруг ясно, что, наверное, подсознательно она сама хотела, чтобы кто-то сказал Марату. Зачем она рассказала Светлане? Могла бы промолчать. Могла бы подождать. Ей не привыкать все всегда хранить в себе. Это давняя, укоренившаяся привычка. Да, Светик обладает уникальным талантом проникать под любую наращенную годами броню, ее с Артуром история – явное тому подтверждение. И Милана теперь, задним числом, понимала, что промолчать и не рассказать Артуру Света не могла. А Артур… что Артур? Артур, несомненно, считал, что делает, как лучше. Артур не может руководствоваться другими принципами в отношении Миланы – так же, как и она в отношении него. Она в свое время тоже считала, что имеет право решать за брата, как для него лучше. Например, когда пыталась купить Свету. Дважды. Да и не все ли равно теперь, что сказали Света и Артур. Если ребенка все равно нет.

Милана даже не успела его в себе сколько-нибудь ощутить. Головой осознать успела. А всем остальным организмом – нет. И когда, три дня назад, встав с дивана, она вдруг почувствовала, как горячо и обильно потекло по внутренней поверхности бедер – Милана поняла все сразу. Но откуда-то все равно взялся липкий страх, когда она звонила в клинику, когда ехала туда в присланной машине.

Он, этот страх, куда-то спрятался потом. Когда тот же самый врач, Татьяна Дмитриевна Гордеева, ее лечащий врач, прекрасный специалист, акушер-гинеколог высшей категории, у которой Милана наблюдалась, и которая ей две недели назад сказала «Поздравляю, Милана Антоновна, вы беременны» – она же мягко и негромко сказала одно слово: «Увы».

Увы. Три буквы, а сколько смыслов. Если рассуждать разумно, то среди этих смыслов нет большого горя. Ребенка никто не планировал – ни Милана, ни, тем более, Марат. А Татьяна Дмитриевна, все так же тихо и мягко, говорила о том, что ничего слишком страшного не произошло. Что у Миланы прекрасное здоровье и возраст, что, скорее всего, выкидыш был обусловлен какими-то патологиями плода, и что все еще будет, но пока надо обязательно предохраняться барьерными методами, и попить витаминки и чего-нибудь успокаивающего. И все будет в порядке.

Все никогда не будет в порядке. Такой, видимо, Милана человек – что у нее все бывает не в порядке, а через другое место.

Так что это слово из трех букв – оно больше не про горе от потери, оно про… про какую-то нелепость и неправильность ее жизни. В которой все через это самое место. И сегодня эти нелепость и неправильность достигли своего апогея.

Милана подняла руку и задумчиво потрогала щеку. Ее сегодня впервые ударили. На Милану никто никогда в жизни не поднимал руку. Никто. Никогда. Ну, кроме, разве что, Артура – был такой период в детстве, когда они сильно дрались. Но это же не считается.

А сегодня ей дал пощечину мужчина, которого она отчаянно любила. Который стал ее первым и единственным мужчиной. Мужчина, от которого она целых полтора месяца носила в себе ребенка. Милана пыталась найти в себе хоть какие-то эмоции, но теперь не находилось ничего. Ни обиды, ни унижения, ни разочарования, ни даже боли. Ни-че-го. Когда-то одно его имя вызывало в ней бурю этих эмоций. А теперь – пустота.

Потому что теперь – не все ли равно. Теперь уже точно – все равно. И даже эта пощечина – уже все равно. Еще вчера она не могла представить, что кто-то может ее ударить – и Милана будет на это так равнодушно реагировать. Еще полтора месяца назад она не могла представить, что может быть беременной. А теперь – теперь она даже не могла поверить, что десять лет назад она сама разделась и предложила себя мужчине. Чужому мужчине. Мужу другой женщины и отцу двоих детей. Тому, которому, кроме ее тела, от нее не нужно было ничего, а она была готова отдать ему все. Тому, который спустя десять лет ударит ее.

Как же это все… нелепо. Она дура. Снова и всегда дура, если рядом Марат Ватаев. Но теперь – точно все. Урок наконец-то выучен. Ценой маленькой полуторамесячной жизни. Милана судорожно вздохнула, отогнула солнцезащитный козырек, посмотрела на свое отражение. На глаза.

Будем плакать? А смысл? Сколько их уже было, этих слез? Что они принесли? Ни-че-го. Да не все ли теперь равно?

Вот именно. Уже все равно. И плакать бессмысленно. Вина надо купить и отметить рождение племянницы.

Какая-то часть жизни все равно продолжается. И эта часть рано или поздно затянет ту пустоту, которая образуется в жизни Миланы из-за отсутствия в ней Марата. Милана обязательно придумает, как сделать так, что Марат Ватаев больше не был частью ее жизни. Но сегодня – сегодня она будет пить вино в честь Анны Артуровны Балашовой. Пусть ее жизнь будет счастливее, чем жизнь ее непутевой тетки.

***

Въезд на территорию жилого комплекса преграждал шлагбаум. Но что, начальник службы безопасности крупного холдинга не сможет договориться с охранником, следящим за въездом? Марат поставил машину на ручной тормоз и вышел из автомобиля. Через несколько минут шлагбаум поднялся, и большой черный джип въехал на территорию элитного жилого комплекса.

Он нажал на копку вызова консьержа – и Марату открыли. Человек на въезде предупредил, как и пообещал. Марат кивнул мужчине в темном за стеклом конторки консьержа и прошел к лифту. А потом передумал – и пошел к лестнице. Он помнил номер квартиры Миланы, но какой этаж – не знал. Расположение квартир на площадке в таких комплексах не имеет какого-то стандарта, поэтому предположить, на каком этаже квартира Миланы – сложно. Проще проверить пешком. Хотя можно было бы спросить у консьержа.

Нет, лучше – пешком.

Квартира оказалась на двадцать первом этаже. Высоковато ты забралась, Милана Антоновна. Марат стоял возле ее двери, успокаивая сбившееся дыхание. В голове не было ни одной мысли о том, что он ей скажет. Зачем он вообще приехал? Просить прощения? Что-то объяснять? Искать утешения? Самому утешать ее? Зачем?! Он не знал. Ничего не знал, кроме одного. Нет ему другого места на всей Земле, кроме как рядом с ней. Это было абсолютное бесспорное знание, и против него Марат ничего сделать не мог. Да и не хотел.

Он нажал на кнопку звонка.

***

Милана приехала домой, приняла наскоро душ, переоделась в домашнее. И когда открыла бутылку вина и занесла ее надо бокалом – раздался дверной звонок. Милана замерла.

Дверной звонок в ее квартире – явление редкое. Особенно если сама Милана никого не ждет. А она не ждет. Разве что… Артур? Он собирался вечером после работы снова к Светлане. Может быть, решил после заехать к сестре и отметить? Милана протянула руку к держателю над барной стойкой, чтобы взять второй бокал – и замерла. А если что-то случилось – со Светой, с малышкой?

И Милана быстро пошла к входной двери. В дверной глазок все же взглянула – и снова замерла.

Нет.

Не может быть.

И Милана резко открыла дверь.

За дверью был Марат. И, одновременно, как будто бы – не он. Нет, все было на месте – высокий рост и широкие плечи, черные, коротко стриженые волосы и словно вытесанное из камня лицо. Только вот глаза… что-то было с глазами. Она не могла понять – что, но Милане вдруг стало страшно.

Все равно – страшно. Мантра «Не все ли равно теперь?» прожила недолго. Милане снова страшно. Только теперь – за него.

– Что случилось? – собственный голос звучал каким-то неузнаваемым вороньим карканьем. Марат молчал. – Что случилось? – воронье карканье превратилось в звонкий крик. – Марат, не молчи!

– Рустам, – наконец, тихо ответил он.

Господи, что могло случиться с сыном Марата? Драка? Замели в полицию? Сбила машина? Что?!

Милана схватила Марата за руку и втащила в квартиру.

– Что с ним? – голос теперь звучал требовательно. И удивительно спокойно.

– Острый аппендицит. Он в больнице.

– Операция?

– Уже прошла.

– Осложнения? – вопросы вылетали из Миланы с пулеметной скоростью.

– Никаких, – так же тихо и безжизненно проговорил он. – Сказали, что операция ля… нет, ла… лапороскопическая. И что восстановление будет быстрым.

Милана с усталым вздохом привалилась к стене.

– Господи, как же ты меня напугал…

Марат продолжал стоять все с теми же какими-то… какими-то совсем не его глазами на бледном осунувшемся лице.

Что она там думала про «Не все ли равно теперь?». Никогда ей не будет все равно на него. Но вот на это как раз сейчас Милане было все равно.

– Так, – она оторвала спину от стены, обошла Марата и заперла входную дверь. – Сейчас с Рустамом все в порядке, правильно? – Марат медленно и словно через силу кивнул. – Тогда снимай куртку и проходи.

Второй бокал все же понадобился. Его Милана и протянула появившемуся в гостиной Марату.

– За здоровье Рустама Ватаева. И за рождение Анны Балашовой.

Марат какое-то время молча смотрел на протянутый ему бокал.

– Вообще-то, я за рулем, – он все же протянул руку. В его огромной руке бордо на тонкой ножке смотрелся почти как рюмка. – А с другой стороны... – он поднес бокал к губам – и залпом его выпил. – Мне доктор сегодня прописал.

Пустой бокал звякнул о барную стойку.

– Что тебе прописали? Какой доктор? – Милана забыла про свое вино. Этот новый Марат ее пугал. Пугал своей абсолютной непохожестью на того Марата, которого она знала.

Впрочем, знала ли она его когда-либо?..

– Прописал сто пятьдесят грамм спиртного. И еще кое-что.

– Что?

Сначала Марат не отвечал.

А потом произошло невозможное. Немыслимое. Милане показалось, что земля ушла у нее из-под ног, мир опрокинулся, а она сама мгновенно и молниеносно попала через какую-то кроличью нору в какое-то невероятное Зазеркалье, в котором происходят немыслимые вещи.

Медленно и тяжело Марат опустился перед ней на колени.

Картина был настолько немыслимой, настолько невозможной, ненастоящей, пугающей, повергающей все устои мира Миланы… Она стояла, смотрела сверху вниз на его широкие плечи, на черноволосую макушку – и понимала, что ее Вселенная только что опрокинулась. Такие люди, как Марат Ватаев, не могут стоять на коленях. Не должны! На них никто не может смотреть сверху вниз. От этого мир может рухнуть!

Спустя секунду стоящих коленями на мягком сером ковре было уже двое.

– Ты с ума сошел! – Милана вцепилась в его плечи. – Ты сошел с ума! Немедленно встань!

Вместо этого Марат прижал ее к себе. Сильно, крепко, до хруста. Милана замерла и почему-то закрыла глаза. Она чувствовала крепость и силу рук, которые ее обнимали. Слышала неровное хриплое дыхание. Кажется, даже слышала, как стучит его сердце – где-то очень рядом с ее сердцем. И еще почему-то чувствовала, какой мягкий ковер под коленями.

Из этих деталей с шорохом, едва слышным, но отчетливым, собирался за ее закрытыми веками новый мир. Новая реальность, которая пошатнулась, когда Марат встал на колени. И она, эта новая реальность, окончательно сформировалась его коротким хриплым: «Прости».

Милана не могла ничего сказать. Какое там говорить. Она не понимала, как ей жить в этой новой реальности. Кто она сама такая вообще – в этой новой реальности.

А Марат разжал руки – и вот его большие, горячие, чуть шершавые ладони обхватили ее лицо. Большой палец погладил скулу.

– Я знаю, простить меня трудно. Может быть, невозможно. Сам я себя простить точно не смогу. Ни разу я не ударил женщину. Ни разу я больше не ударю женщину. Но ты… – его пальцы по-прежнему медленно двигались, гладя ее лицо. – Ты тот человек, который… который… – Марат замолчал, а потом выдохнул шумно – и прижал ее голову к своему плечу. – Тогда, десять лет назад, судьба сделала мне шикарный подарок – встречу с тобой. Но я оказался не готов его принять. А сейчас… сейчас… что хочешь, то и делай со мной. Но я тебя не отпущу. Ударь. Ори. Что хочешь, то и делай. Не отпущу. Никому не отдам. Моя.

Они так и стояли, утопая коленями в мягком ковре и обнимая друг друга. Да-да, друг друга. Руки Марата крепко обхватывали ее плечи и спину, а ее руки, оказывается, как-то незаметно оказались на его пояснице. Милане казалось, что так вот, в этом нелепом положении, на коленях, она может стоять бесконечно. Потому что его руки обнимают ее. А ее голова на его плече. А ведь когда-то она думала, что на его плече для нее нет места. Что никогда он не будет ей говорить своим низким голосом с мягкими рокочущими интонациями что-то… что подобное.

Десять лет назад она бы умерла от счастья, услышав такие слова. В двадцать восемь лет умирать не хочется даже от счастья. Тем более, если твой мир только что опрокинулся и пересобрался заново.

– Марат, – она подняла руку и осторожно, словно пробуя что-то новое, незнакомое, провела ладонью вверх по его спине, добралась до могучей шеи и замерла. – Давай встанем, а? Мы достаточно простояли на коленях.

Они встали. Точнее, встал Марат. Легко подхватив Милану на руки. А потом медленно и аккуратно опустил.

– Не бойся, – его пальцы снова скользнули нежно по ее лицу, потом зарылись в волосы. – Ничего такого. Я не трону тебя. Не обижу.

Милана понимала сейчас только одно – что ей срочно надо выпить. Но когда она обернулась к барной стойке, Марат уже перехватил своей длинной рукой ее бокал, угадав ее намерение – и протянул Милане. А потом пополнил второй бокал.

– За нас.

Милане ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Она сделала медленный глоток вина. Осознать глобально то, что только что произошло, у нее никак не получалось. У нее было полное ощущение, что Марат, который столько лет был предметом ее фантазий и желаний, и жил преимущественно именно там – в этих фантазиях, сейчас вдруг каким-то образом из этих фантазий выбрался и стал реальным. Реальным Маратом из ее фантазий, который… Который ее снова привлек к себе, спиной к своей груди, аккуратно обнял – и вдруг положил свою большую горячую ладонь ей на живот.

Его слегка колючая щека прижалась к ее щеке. Теплое дыхание шевельнуло волосы у виска.

– Бедная моя девочка…

Милана почувствовала, как у нее неконтролируемо задрожал подбородок. Не смей, слышишь, не смей! Не смей быть таким… таким…таким… Каким я уже потеряла надежду тебя увидеть.

Бокал с остатками красного упал на серый ковер, а Милана развернулась к Марату, вцепилась в его шею – и разрыдалась. Она рыдала так, как никогда не плакала в своей жизни. Взахлеб, с подвываниями, до икоты, до перебоев в дыхании. А он стоял рядом, как скала – такой же надежный, твердый, большой, гладил ее – по голове, по спине. И что-то шептал. Милана сейчас ненавидела себя за то, что не может прекратить рыдать и не может расслышать то, что он ей шептал. Но от его голоса – низкого, хриплого и, одновременно мягкого и бархатного, она никак не могла успокоиться. Она когда-то мечтала, что он будет таким голосом с ней говорить. Но никак не могла и предположить, что, когда это произойдет, она будет рыдать, как истеричка, и не расслышит ни слова.

Дело кончилось тем, что Марат снова подхватил ее на руки. И отнес в спальню, а там положил на кровать. Ей было страшно отпустить его плечи – и он лег рядом. Снова привлек ее к своей груди спиной, поцеловал в шею.

– Попробуй уснуть. Тебе надо поспать.

– А ты? Ты потом уйдешь? – голос после слез пресекался.

Его рука сильнее сжалась вокруг ее талии, прижимая к себе.

– Я же сказал – никуда не уйду от тебя. Мне без тебя теперь невозможно.

Голова была пустая и абсолютно гулкая, как огромный собор. Ничего в ней не было. И вообще ничего не было, кроме его теплой руки на ее животе, его губ, медленно касающихся ее шеи. И в этой новой, нарождающейся, обрастающей плотью реальности Милана вдруг и в самом деле заснула.