Глава 8
Мне теперь из этого дома есть только два пути: или я её веду в ЗАГС, либо она меня ведёт к прокурору.
Марат проснулся и резко сел на кровати.
Это была не его спальня. Хотя похожая чем-то. Просторная, с большой кроватью и минималистичным дизайном. По этой комнате даже сразу не скажешь, кому она принадлежит – мужчине или женщине. Разве что большое зеркало и туалетный столик выдавали, что спальня – женская. Эта спальня принадлежит Милане.
Марат спустил ноги с кровати, встал, оглядел себя. Когда он в последний раз спал одетым? Он не мог вспомнить. Наверное, это было очень давно. А вчера он так и заснул, одетый, в ее постели, обнимая ее, прижимаясь губами к ее шее. Ему было невозможно, даже страшно выпустить Милану из своих рук. Казалось, что, если он разожмет руки, прекратит ее обнимать – то она исчезнет. Испарится. Развеется, как дым на ветру.
А где она сейчас? И Марат пошел к двери спальни.
В ее квартире, похоже, не было отдельной кухни. И сейчас Милана обнаружилась в просторной гостиной за широкой барной стойкой, где располагалась кухонная зона. Марат какое-то время молча наблюдал за Миланой. Она одета так же, как вчера – серые спортивные трикотажные штаны и топик на тонких лямках, подчеркивающий упругую грудь и плоский живот. Густые волосы стянуты в низкий хвост. Такая домашняя. Такая… такая до комка в горле красивая. Такая… его.
Милана вдруг обернулась – и заметила его. Они молча смотрели друга на друга. Пока не пиликнул таймер на плите.
– Я… – Милана прокашлялась. – Я проконсультировалась по телефону со знакомым врачом. Мне сказали, что сегодня Рустаму уже можно будет поесть легкий диетический куриный суп. Я... – она обернулась к плите. – У меня была курица, филе. Я сварила. Ну, там немного вермишели, чуть-чуть картофеля, морковка, лук. Вот.
Она замолчала. Молчал и Марат. Восемнадцатилетняя девочка, которая смело и решительно вошла в его жизнь. Молодая женщина, которая так же решительно спустя десять лет туда вернулась. Женщина, который носила его ребенка. Женщина, которая варит суп для его сына.
Как можно было быть таким ослом столько лет, Марат Хасанович?
Он оторвал свое плечо от дверного косяка, обогнул барную стойку и подошёл близко. Милана как-то… как-то как будто настороженно смотрела на него.
Не бойся меня. Пожалуйста.
Он наклонил голову и аккуратно коснулся губами ее виска, вдохнул запах. Так пахнет любимая женщина.
– Спасибо.
Марату было страшно касаться ее сильнее, целовать смелее. Как будто то, что произошло вчера между ними, еще слишком хрупкое. Слишком горячее. Словно новорожденное.
– У меня есть термос, – торопливо заговорила Милана, отходя от него ближе к посудному вертикальному шкафу. – Я туда налью суп. Ты же поедешь сейчас к Рустаму? Перед работой?
– Да, – спокойно согласился Марат. – Поеду обязательно. И, можно, я приму у тебя душ?
– Да, хорошо, – снова заторопилась она. – Сейчас дам тебе полотенце. И… может, тебе приготовить что-то на завтрак? У меня есть замороженные блинчики с творогом. Будешь? И кофе? Кофе будешь?
Ему впервые за долгое время вдруг захотелось искренне улыбаться. Смеяться. Громко и в голос.
– Буду. Все буду.
И, когда он уже с выданным ему Миланой полотенцем пошел в сторону ванной, она вдруг спросила его – негромко и в спину.
– А можно… можно, я поеду с тобой к Рустаму?
Марат не стал оборачиваться. Ему казалось, что он не сможет справиться со своим лицом.
– Конечно, – он прокашлялся. – Я буду очень рад.
***
У его машины, которая была припаркована недалеко от ее, оказалось помято переднее правое крыло.
– Что случилось?! – Милана слышала, как от волнения высоко звучит ее голос. Марат попал в аварию? Как? Когда?!
– Ерунда, отвлекся и поцарапал забор.
– Когда?!
– Вчера.
Они какое-то время снова молча смотрели друг на друга. Вчера? После нашего с тобой разговора? Ох… Нет, если они каждый раз так будут зависать, глядя друг на друга…
– Проехали! – резко тряхнула головой Милана. – Ты первый, я за тобой. И адрес больницы мне в телефон скинь на всякий случай, если разойдемся на светофоре.
Она сказала это и замерла. Марат, наверное, вообще не привык, чтобы ему говорили, что делать. Особенно женщина. Теперь, став взрослой, она понимала лучше особенности мышления мужчин такого склада.
Марат в новой реальности лишь слегка выгнул бровь. У него едва заметно дернулся угол рта, словно он хотел улыбнуться. А потом сказал одно слово:
– Хорошо.
Спустя пару минут два больших черных джипа один за другим выехали с территории элитного жилого комплекса.
***
Милана замерла у дверей палаты. Теперь ей собственное импульсивное желание поехать в больницу к Рустаму казалось неправильным. Это ведь сын Марата, это его семейные дела.
Или… уже не только его?
Рустам выглядел осунувшимся, бледным, и от того, как Марат коротко и осторожно обнял сына, у Миланы что-то набухло в горле. Как можно было… как ей можно было… Она впилась ногтями в ладони. Теперь на гормоны не спишешь, и расклеиваться нельзя!
Марат распрямился, отошел чуть в сторону. И Рустам увидел стоящую в дверях Милану.
– Милана Антоновна! Вот это сюрприз!
А фирменная нахальная улыбка Ватаева-младшего никуда не делась, пусть и озаряла сейчас бледное и осунувшееся лицо. Милана коротко выдохнула и шагнула вперед, в палату.
– Надеюсь, сюрприз приятный.
– Конечно!
– Милана тебе еще и суп сварила. Диетический. Куриный, – Марат поставил на тумбочку термос и пакет со столовыми приборами.
Рустам бросил на отца короткий и какой-то… какой-то отчетливо сканирующий взгляд.
– Вот это да! – Рустам картинно прижал руки к груди. – Я же с вами за такую щедрость никогда не расплачусь!
Милана заметила, как едва заметно нахмурился Марат.
– Отработаешь на благо компании. Ты же хотел, – услышала, словно со стороны, Милана собственный голос.
Рустам ухмыльнулся, и в это время зазвонил телефон Марата. Он достал его из кармана, бросил короткий взгляд на экран – и вздохнул.
– Твоя мать звонит. Я сейчас ей все сообщу, постараюсь успокоить, а потом дам трубку тебе.
И с этими словами Марат вышел из палаты. А Милана осталась с его сыном один на один.
Так уже было, несколько месяцев назад. Только сейчас все было совсем иначе.
Она наедине с сыном человека, которого до сих пор любит. Может, даже, любит сильнее, чем раньше, если это вообще возможно. А он сам там, где-то за дверью, разговаривает со своей бывшей женой.
Только вот Милана не смогла, сколько ни пыталась, воскресить в себе той жгучей, неконтролируемой ревности к этой женщине. Потому что… потому что вчера Марат сказал Милане… многое сказал. Большую часть она не расслышала, потому что рыдала. А еще он что-то беззвучно шептал ей в шею, когда она засыпала в его руках. Но одно слово Милана запомнила отчетливо.
Моя.
Слово из трех букв, которое может изменить многое, если не все. Еще одно слово из трех букв, вслед за «увы».
Нет, сейчас не время для такого серьезного осмысления своей жизни. Не здесь и не сейчас, когда на нее с легким и, кажется, слегка снисходительным любопытством смотрит сын человека, которого Милана, несмотря на все то сложное и пока неосознанное, что произошло между ними, любит. И ей надо как-то с этим юношей налаживать контакт.
Милана подошла к тумбочке, достала из пакета принесенную пластмассовую тарелку и принялась откручивать крышку термоса.
– А вы, правда, сами сварили этот суп?
– Правда.
– Для меня? – Рустам смотрел теперь не на нее, а на пар, поднимающийся от тарелки.
– Для тебя.
Рустам, наконец, снова посмотрел на Милану. И она не могла не отметить еще раз – как он похож на отца. Интересно, их ребенок был бы похож на Марата? Милана не смогла удержать судорожный вздох, отвернулась, протянула руку и слегка подвинула тарелку.
– Скоро остынет и можно будет есть, – голос звучал хрипло.
– Милана, скажите, отец уже сделал вам предложение?
Сказанное Рустамом было не просто неожиданным. Он сказал что-то… что-то совсем немыслимое. Милана резко повернулась к сыну Марата. Он смотрел на нее… серьёзно. И как-то еще. И казался сейчас гораздо старше своих восемнадцати.
– Какое предложение? – на всякий случай осторожно уточнила Милана.
– То самое, – хмыкнул Рустам. – Но если угодно – скажу прямым текстом. Он вам предложил стать его женой? Ну, или как это там у вас, взрослых, называется… – он движением, выдавшим его нервозность, поправил одеяло.
– Рустам, откуда такие фантазии?
– Отец обычно называет меня Рус, вы тоже можете, – он еще раз разгладил одеяло. А потом посмотрел Милане прямо в глаза. – Когда мои родители разошлись, я однажды спросил отца. Мне было десять, и я спросил его, кто та новая тетя, к которой он от нас ушел. – Милана не выдержала и отвела взгляд. Так и смотрела в окно, пока Рустам говорил. – А он сказал, что ни к кому не ушел, просто так было правильно. И что, когда я вырасту, он мне все объяснит. Я вырос, но отец мне так ничего не объяснил.
Рустам замолчал. Милана глубоко вздохнула – и заставила себя повернуться к юноше. Он смотрел на нее по-прежнему серьезным и не возрасту взрослым взглядом.
– Он не захотел тебе объяснить? – слова приходилось проталкивать сквозь горло.
– Я не спрашивал. А теперь уже и не буду спрашивать. Все понятно и так.
– Да? – как-то глупо переспросила Милана.
– Да. Тогда – это были вы, Милана. И сейчас вы. И если за десять лет – только вы, то либо я совсем не знаю своего отца, либо вы стоите на пороге брака с Маратом Ватаевым. Правда, конечно, вы может этого не хотеть. Но, судя по супу… – Рустам осторожно взял в руки тарелку. – Вы-таки не против. Только, можно, я не буду считать вас злой мачехой?
Милана сидела, буквально открыв рот. И смотрела, как Рустам пробует суп.
– Очень вкусно! – Рустам аккуратно проглотил несколько ложек. – Я прямо хочу вас обнять! Но не могу обнимать красивую женщину, когда сам лежу на больничной койке. Давайте обнимашки отложим до моего выздоровления. Хорошо, Милана?
Она едва смогла кивнуть. Милану разрывали два абсолютно противоположных желания – улыбнуться и расплакаться. А Рустам продолжал безмятежно и с аппетитом есть суп, пока в палату не вернулся Марат.
Он подошел в постели, протянул сыну телефон и забрал тарелку с супом.
– Успокой свою мать, Рус. У меня не получилось.
Милана незаметно, как ей казалось, смахнула слезы, пока Рустам все с теми же снисходительными интонациями говорил по телефону с матерью. А Марат подошел, встал сзади нее и положил руку ей на плечо. Так и стоял, пока Рустам не закончил разговор по телефону.
***
– Ты сейчас в офис?
Милана медленно покачала головой. Они стояли на парковке между своих машин.
– Нет, я поеду к Светлане. Я… я должна… и хочу.
– Понимаю.
Они снова зависли, глядя друг на друга. Нет, это приобретает какой-то неправильно устойчивый характер!
– Марат, можно, я задам тебе вопрос?
– Хоть сто.
– А где твоя жена? Почему она не в больнице с сыном?
Милана выпалила этот вопрос и замерла. Ей на самом деле только сейчас пришла в голову эта мысль. Что она могла встретиться с этой женщиной в больничной палате. И почему Рустам разговаривал с матерью только по телефону?!
Марат смотрел на нее с каким-то странным выражением. Ей снова казалось, что уголок его рта вот-вот поползет вверх. Так же, как и изгиб брови.
– У меня есть один вариант ответа на вопрос о том, где сейчас моя жена, – он смотрел ей прямо в глаза. Пристально. – Но, боюсь, он пока… чуточку преждевременный.
Милана почувствовала, как у нее мгновенно занялись горячим щеки. Это же не то, о чем она подумала?! Ватаевы сговорились! А Марат, между тем, продолжил.
– А если ты спрашивала о моей бывшей жене, матери Рустама, то она сейчас в отъезде. Ухаживает за своей больной тетей.
– Ясно. Значит, она уехала. И ее нет в городе. Тогда понятно, почему ты вчера приехал ко мне! – выпалила Милана. Ревность к этой женщине все же догнала ее.
– Нет. Совершенно не поэтому.
Они снова зависли, глядя друга на друга. Пока Милана шумно не выдохнула и не опустила голову.
– Извини.
И с почти обморочным восторгом почувствовала его руки на своей спине, как привлек к себе. И замер.
– Будь осторожна за рулем, – прошептал, наконец, Марат Милане в висок.
– Эй, это у тебя помято крыло.
– Мужчине с помятым крылом жить можно. Женщине – нет.
Они так и стояли, пока у Марата не зазвонил телефон.
– Мой шеф меня потерял, – вздохнул Марат.
– Пошли его к черту, – прошептала Милана в границу тонкого черного мужского лонгслива.
Его рука еще прижималась к ее пояснице, когда Марат произнес в трубку:
– Да, Артур?
***
Милана оказалась не готова к тому, что у нее так задрожат руки. Она была уверена, что сумеет, что справится. И первые несколько минут справлялась. Обнимала Свету, шептала ей на ухо какие-то милые поздравительные банальности. Но потом, когда Светлана протянула ей малышку, задрожали руки. Милане казалось, что она с этой дрожью справилась. Но потом задрожал подбородок. Снова, как вчера. Она наклонилась, чтобы спрятать от Светы лицо, и в этот момент почувствовала запах, который исходил от этого крошечного существа у нее на руках. Такой чистый и теплый запах, что…
– Ну вот, сейчас будем рыдать вдвоем, – Милана почувствовала на плече руку Светы. – Через несколько месяцев и у тебя будет такое же чудо.
Милана замотала головой.
– Будет-будет! – уверенно заявила пока ничего не понимающая Светлана. Милана не сдержалась и всхлипнула.
Света наклонилась, заглянула ей в лицо – и ахнула.
– Когда? – после долгой паузы шепотом спросила она.
– Четыре дня назад.
– Ох… – Светлана обняла сразу обеих – и Милану, и дочку.
– Ты только не расстраивайся так, – Милана отерла о плечо слезы. – А то молоко пропадет.
– Откуда ты только таких уникальных знаний набралась… – Света крепче сжала руки, потом поцеловала Милану в висок. – Бедная моя девочка… И ты все это без меня… Что Марат?
– А Марат, твоими стараниями, Света, не отходит от меня ни на шаг.
Светлана вздохнула и прижалась щекой к щеке Миланы.
– У вас все будет хорошо.
– Откуда знаешь?
– Знаю.
Крошечная Анечка Балашова довольно сопнула носом на руках у тети, подтверждая слова матери. Она тоже знала.
***
Марат зашел к ней примерно за час до окончания рабочего дня. Судя по тому, что он сменил тонкий черный лонгслив и джинсы, в которых приезжал к ней вчера и в которых провел ночь, на традиционный черный костюм и белоснежную рубашку – заезжал домой переодеться.
Они снова, уже практически традиционно, замерли, глядя друг на друга: он на пороге ее кабинета, она – за огромным рабочим столом. В прошлый раз, когда они говорили в этом кабинете – господи, неужели это было вчера?! – дело кончилось… драматично. А теперь?
Марат шагнул в кабинет и закрыл за собой дверь. А Милана вдруг подумала о том, сколько раз у нее екало сердце, когда она видела его огромную мощную фигуру в прекрасно сидящем темном костюме. Но сейчас оно екает как-то совершенно по-другому.
Непрерывно.
– Я хочу пригласить тебя к себе в гости. С ответным, так сказать, визитом.
– Когда? – прокашлялась Милана.
– Сегодня вечером. Скажем, часов в восемь. Тебе будет удобно?
– Да, – с голосом у Миланы по-прежнему были сложности.
– Тогда жду тебя к восьми. Адрес помнишь?
– Помню.
***
Что значит это приглашение? Оно что-то значит. Оно значит что-то важное. Дальше этих простых фраз дело у Миланы не шло. У нее вообще дело не шло, и все валилось из рук. В конце концов, она просто собралась и уехала домой. Работник сегодня из Миланы вообще никакой. А у нее дома дел много. Милану, между прочим, сегодня в гости пригласили. Надо подготовиться.
На барной стойке так и осталась стоять посуда после завтрака – ее не убрали, потому что Милана с Маратом утром торопились в больницу к Рустаму.
Милана со вздохом опустилась на диван и оттуда смотрела на две белые тарелки, две белые чашки. Потом перевела взгляд на ковер, на темнеющее высохшее пятно от вина.
Неужели это все было на самом деле?! Вчерашний приезд Марата, его… Ой, нет, о том, что он сделал, Милана пока даже вспоминать не могла – это было слишком… слишком сильно. А вот вспоминать о том, как обнимал, как прижимал к себе, как шептал что-то – сначала вот тут, у барной стойки, потом на кровати, в спальне – это Милана могла вспомнить. И вспоминала. Со смесью оторопи и сладости. Неужели… неужели это было? И они провели ночь вместе? И утром завтракали вот за этой барной стойкой – вдвоем?
Но ведь там стоят две тарелки. И две чашки.
Милана резко встала, подошла к барной стойке. Вот чашка, из которой пил Марат – он сидел с этой стороны. Она взяла чашку и медленно поднесла к губам. Остатки холодного крепкого черного кофе оказались неожиданно сладкими.
Милана убрала посуду в посудомоечную машину. И отправилась в ванную. Что бы ни должно произойти сегодня вечером – она обязана быть к этому готова!
***
Целая коллекция всевозможного красивейшего, купленного исключительно для потакания собственному тщеславию белья не сделало Милану хотя бы чуточку готовой. Она с раздражением смотрела на гору разноцветного кружева на постели, а потом резко села на постель, спиной к горе белья, и, протянув назад руку, вытянула, не глядя.
Белое кружево. Как, черт возьми, символично. Ну, белое – так белое.
***
Марат съездил еще раз к сыну – уже во второй половине дня, после того, как заехал домой и взял все, необходимое Русу в больнице – белье, одежду, зарядное устройство для телефона, наушники, полотенце, тапочки. Еще раз увиделся с лечащим врачом и получил еще одно уверение, что все в порядке. Танзилю совместными усилиями Марата и Рустама удалось убедить не срываться с места и не возвращаться. Основная заслуга в этом была, конечно, Руса – он смог убедить мать.
В общем, жизнь Марата, после головокружительного кульбита, вдруг как-то стала подозрительно быстро возвращаться в нормальное русло. Но была и другая жизнь. Тайная. Нет, тайная не в постыдном смысле. А в том, что в ней все было пока так хрупко, так нежно и хрустально, что пускать туда пока никого нельзя. Нельзя, пока нельзя.
Пока не сказаны все слова, не получены все ответы, пока не…
Сегодня вечером все должно решиться.
***
Прежде, чем нажать на кнопку домофона, Милана задержала дыхание. Она вдруг стала трусить и ничего не могла со своим страхом поделать. Убежать – такой мысли не было. Но ее охватил какой-то внезапный необъяснимый паралич.
И в этот момент подъездная дверь открылась. За ней стоял Марат. Темный костюм, белоснежная рубашка.
– Как ты тут оказался?..
– Я видел в окно, как подъехала твоя машина, – он взял Милану за локоть, шире открывая подъездную дверь.
Ей осталось только тихо вздохнуть и шагнуть вперед. С негромким щелчком закрылась подъездная дверь.
Словно подводя какую-то черту.
***
В прошлый раз, когда она была в этой квартире, они с Рустамом сидели в креслах, а сам Марат был в это время в ванной. А потом Милана с Маратом разговаривали на кухне.
В этот раз Марат предложил ей устроиться на диване, а сам сел рядом. Перед диваном стоял стеклянный столик, на котором находились бутылка вина, два бокала, тарелки с фруктами и сырным ассорти, вазочка с орешками. Кажется, кешью.
Марат разливал вино по бокалам, а Милана чувствовала, как у нее начинает шуметь в голове. И возвращается страх.
Страх неизвестности.
Бокал с вином Марат ей вложил в пальцы с усилием. Сжал свои пальцы поверх ее. Кажется, у нее пальцы ледяные, потому что его кажутся очень горячими.
Его пальцы по-прежнему сжимали ее, поверх ее бокала. И Милана с Маратом снова зависли, утопая во взглядах друг на друга. А потом с негромким стуком оба бокала снова вернулись на столик.
Большие сильные руки притянули Милану к твердому мужскому телу. Горячие шершавые ладони снова обхватили ее лицо. Глаза Марата пылали темным огнем.
– Вино мы пили вчера. Достаточно.
И он ее поцеловал. Оплел, мгновенно забрал себе теплым влажным поцелуем. Твердым, горячим, нежным, обволакивающим, проникающим. Всеобъемлющим.
Милана утонула в этом поцелуе мгновенно, хотя держалась за шею Марата. Но чем сильнее она цеплялась за его шею и плечи, тем больше тонула, теряла себя. И не хотела находить.
Опомнилась Милана, крепко прижатая к Марату. Чувствуя твердость его тела, как слегка дрожат его пальцы, которые перебирают ее волосы. Слыша сбитое дыхание.
И шепот.
– Люблю тебя. Только тебя люблю. Милана… Милая моя… девочка.
Когда сбывается твоя мечта, когда ты получаешь то, чем ты жил десять лет, то, что составляло смысл всей твоей жизни – из-под ног исчезает земля. И ты падаешь.
Или летишь.
Если у тебя есть крылья.
Если они не смяты.
Его пальцы по-прежнему дрожат. Его шепот по-прежнему хриплый.
– Так получилось, что между твоим и моим признанием – десять лет. Это были непростые десять лет. Но… – Марат чуть отстранился. Теперь он снова смотрел ей в лицо. И взгляд его по-прежнему горел темным огнем. – Я сделаю все, чтобы следующие десять лет… и еще… сколько нам вместе отмеряно… станут счастливыми.
Чтобы окончательно забрать у нее даже намек на все то, на что Милана раньше хоть как-то опиралась, Марат вдруг достал из кармана красную бархатную коробочку. И через несколько секунд на безымянном пальце Миланы оказалось кольцо. Кольцо пришлось идеально впору. И этим фактом, а так же своим мягким золотым блеском и слегка колючим отблеском бриллиантов, окончательно отрывало Милану от земли.
– Ты… ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? – как-то получилось у нее произнести.
– Я беру тебя в жены.
– Без моего согласия?
Ее прижали к большому мужскому телу так крепко, что сбилось дыхание.
– Ты сегодня меня спросила, где моя жена. Ты – моя жена. Иначе быть не может, милая моя Милана. Будь моей женой – и я сделаю для тебя всё.
Оказывается, когда ты учишься летать – у тебя с непривычки начинает кружиться голова. У Миланы она кружилась.
– Всё? – как-то и зачем-то получилось у нее переспросить Марату в плечо. А он снова отстранился, и снова смотрел ей в лицо.
– Всё. Для тебя – всё. Ты – моя жена. Ты – моя госпожа.
Марат, что ты делаешь?! Я же так никогда не встану ногами на землю!
Его ладонь снова заскользила по его щеке.
– Ты не хочешь? Ты боишься? Чем тебе поклясться, чтобы ты мне поверила?!
Милана медленно покачала головой.
– Не надо клятв, – теперь уже ее ладонь медленно погладила его, сегодня гладко-выбритую – и все-таки какую-то рудиментарно колючую щеку. – Знаешь, тогда, десять лет назад, я исписывала целые листы бумаги одной-единственной фразой – «Милана Ватаева». А теперь ты спрашиваешь меня, хочу ли я быть твоей женой. Как ты думаешь?
Все тем же резким движением Марат достал из кармана пиджака еще одну коробочку, щелкнул ею.
– Надень.
Господи, как некстати дрожат руки. Она ведь себе это представляла. Тогда, восемнадцатилетняя дурочка, представляла себе, как надевает обручальное кольцо на его палец. Но тогда она и представить не могла, что это будет так… Так.
У нее так дрожали руки, что Марату пришлось помогать ей. Кольцо пришлось впору.
– Ты его примерял?
– Да. Но на месте оно только теперь. Когда его надела ты.
Что-то оборвалось в Милане окончательно. Она взяла его руку, прижала к своей щеке, чувствуя тепло ладони и холод металла, и прошептала:
– Господин мой…
– Госпожа моя…
А потом и в Марате, наверное, что-то оборвалось. Потому что он снова стал целовать ее, только совсем иначе. Жарко, жадно, все лицо. И руки его касались теперь совсем иначе.
– Люблю, – звучал его хриплый низкий шепот. – Люблю тебя. Только тебя. Скажи мне, милая моя девочка, что и ты тоже меня любишь. Скажи, что не разлюбила меня!
– А какая она – любовь? – сама не понимая толком, что делает, Милана резко отстранилась. Теперь ее ладони обхватывали его лицо, и в него она внимательно и пристально вглядывалась. – Я не знаю, какая она – любовь. Я говорила, что люблю тебя, но ты был прав: что я понимала, тогда, в восемнадцать?! Откуда мне было знать, что такое любовь? Какая она?! На что похожа?
Его ладони медленно, уже привычным жестом обхватили ее лицо. Губы нежно коснулись губ.
– Я сейчас тебе покажу.
***
Наверное, его окончательно отпустило, когда Милана сказала «Господин мой». Может, рудимент, может, атавизм, может… что угодно может. Но в этот момент в голове все щелкнуло и сложилось окончательно. Все, он встал на стартовую позицию. Дальше – только вперед. Только с ней.
Его женщина, его жена, его госпожа. Его Милана.
Ее он будет сейчас целовать, ласкать, ублажать, доводить до стонов наслаждения и криков изнеможения. Так, чтобы самому захлебываться от восторга от того, как хорошо с тобой твоей любимой женщине.
Ей ведь ни разу не было с ним хорошо. Первый раз – на то и первый. А потом, в гостинице – слишком все было быстро и яростно, слишком… слишком про что-то другое, а не про наслаждение.
Но сегодня… сегодня он отдаст ей все. Сполна.
Что-то перевернулось в нем. Может быть, сегодня, может быть, сейчас, может быть, только что. Потому что до этого момента Марат искренне полагал, что женщине в постели с мужчиной хорошо уже только от того, что она с мужчиной.
Теперь же он думал совершенно иначе. Теперь ему необходимо было видеть, слышать, осязать ее удовольствие. Марат вдруг понял, что сегодня с ним случится что-то совершенно новое в его сорокалетней жизни – близость с любимой женщиной. И у него, как у мальчишки, затряслись руки.
Все будет, милая моя. Ты только доверься мне. Совсем. Окончательно.
***
Какой он был глупец. Слепец. Он дважды был близок с ней, и даже не подозревал, какая у нее совершенная грудь. Как раз под его ладонь. Чтобы сжать ее, их обе – и у самого все внутри сжалось в сладкий узел от ее судорожного вздоха. А потом медленно-медленно ласкать, гладить, баюкать в ладонях. Добраться до вершинок и сжать их пальцами – аккуратно, но до ее сладкого уже не вздоха – стона.
И долго-долго играть с ней – до ее дрожи. Всхлипов. Мятущихся рук.
Прозрачное кружево красиво скользит по ее гладкой коже, длинным бесконечным ногам. А потом бедра смыкаются, колени сжимаются, но Марат не может отвести взгляда от того места, где соединяются ноги.
Мое. Это все мое.
Мужская ладонь медленно скользит по женскому плечу, гладит шею, щеку, касается уголка припухших искусанных губ.
– Я твой господин?
Темные длинные ресницы вздрагивают.
– Да.
– Тогда покажи мне мое.
Только достигнув сорокалетнего рубежа, Марат вдруг понимает, что это такое – когда любимая женщина отдается тебе вся, без остатка, полностью. Ничего в его предыдущем жизненном опыте не подготовило его к тому, как это… просто выворачивает тебя наизнанку.
Когда она, дороже и ближе которой у тебя, оказывается, никогда никого не было, позволяет тебе все. Абсолютно все, что тебе захочется. Все то, что тебе даже в голову не приходило делать с другими женщинами раньше.
Он, дурень, даже не подозревал, что это такое – женское колено на собственном плече. Какое это удовольствие. И как это идеально для того, чтобы пить, упиваться ее наслаждением, ее удовольствием.
Вздохи, стоны, всхлипы. Милана под сильные, почти яростные движения его языка уже ближе к финалу пытается произнести его имя, на вдохе, задыхаясь. Но у нее получается произнести лишь первый слог, и она захлебывается им. Ма… Ма… Ма…
И от этого – тугой комок в горле. И сердце будто стало в два раза больше и не помещается в грудной клетке. И только ее громкий горловой стон, вздрогнувшее крупно и дугой совершенное тело возвращает сердце на место и убирает комок из горла.
А когда она, уняв немного дыхание, сама вжимается в него, льнет, трется и, наконец, выговаривает целиком, протяжно: «Мара-а-ат…» – тогда приходит его очередь войти в рай. Со своей персональной гурией.
***
В восемнадцать о таком девочки не фантазируют. В восемнадцать о таком девочки просто не знают. И никакие статьи в гламурном глянце, никакие любовные романы, никакие интимные откровения горе-блогеров не подготовят. Просто, если повезет – это с тобой случится.
В ее случае – спустя десять лет.
Милана лежала щекой на горячем плече и вслушивалась в наступившую тишину. Тишину, которая только недавно сменила собой целый океан звуков, который плескался и перекатывался по этой комнате. Охов, стонов, влажных ритмичных звуков, потом снова стон – только теперь уже низкий и мужской.
А теперь тишина. Новая. Не колкая, теплая.
Милана подняла голову с плеча. Марат повернул голову. И они снова зависли.
Когда-то она была уверена в обратном. Что на его плече ей нет места. Что никогда он не будет смотреть на нее вот так. Что никогда его голос не будет звучать у ее уха – мягко и бархатно.
А теперь она только что подняла голову с его плеча. В ее ушах до сих пор звучит его шепот – слов почему-то вспомнить не получается, будто они, слова эти, сразу мимо уха попадали в сердце, и что-то делали с ним. И его взгляд… Его тепла так много, что Милана снова утыкается лицом в Марата – только в этот раз в шею. Кладет ладонь на грудь, прижимает, гладит, наслаждаясь тем, как слегка колются короткие густые волоски.
И, окончательно осмелев, закидывает на его бедра свою ногу.
Мой. Ты мой. Ты только мой.
А вслух она произносит чуточку иное. Куда-то туда, между шеей и ухом.
– Да, теперь я точно знаю, что я тебя люблю.
И снова она оказывается в его руках. Господи, голый Марат, кажется, еще больше, чем одетый. Или просто ей мало рук, чтобы обнять его всего так, как ей хочется – широченные плечи, мощную, обильно покрытую темными волосками грудь, могучую спину и даже то, что ниже этой спины – хотя Марат, кажется, не привык к таким прикосновениям.
Ничего не знаю. Ты сказал, что я твоя госпожа. Где хочу, там и трогаю. И она прижалась, оплела, погладила руками все, до чего дотянулась. И замерла.
Еще одна порция теплой тишины.
И его совсем хриплый шепот на ухо.
– Спасибо, милая моя Милана. И я тебя очень люблю.
А вот она снова на спине, снова во власти его жадных и горячих рук и губ, и снова он в ней глубокими и полными толчками. И снова тишина отступает перед звуками любви, нежности и страсти.
***
– Марат… – ее пальцы невесомо скользят по изгибу выступающей, как остров, из мощной покрытой густыми темными волосками груди, ключицы. – Я даже не подозревала, что ты знаешь столько нежных слов…
Он прижимает ее к себе плотнее, улыбается в висок.
– Я тоже не подозревал.
– Тебя же все боятся. Кроме Самсонова, наверное. Моя помощница при твоем имени вздрагивает, – продолжает задумчиво Милана. – А ты, вон, оказывается, какой…
Марат улыбается сильнее, и пальцы его на ее плече сжимаются сильнее.
– Знаешь, в детстве нам с братом бабушка давала поиграть с прадедовой буркой. А бурка горца – это такая вещь… Она должна за сутки под дождем не намокнуть. Должна выдержать прямой удар саблей. Она такая тяжелая, черная, мохнатая. А внутри у нее, на подкладке… – Марат замолчал.
– Что? – поторопила его Милана.
Марат молчал и улыбался. Он впервые понял, какое это удовольствие – говорить с любимой женщиной. О себе. О ней. О том, что интересно им обоим. Обо всем.
– Марат! – Милана приподняла голову с его плеча и посмотрела ему в лицо. Растрепанные темные волосы и густой, во всю щеку румянец. Не видел ничего красивее.
Он поднял еще плохо слушающуюся руку и пригладил ее растрепанные волосы.
– А там, внутри, на подкладке – цветы.
– Какие? – опешила Милана.
– Вышитые. Красивые. Яркие. Прабабушка сама вышивала. А бабушка рассказывала, что мужчина-горец именно такой. Снаружи – неприступный, грозный, суровый. А внутри, для своей женщины – там нежные яркие цветы. Но это видит только она.
Милана улыбнулась.
– Как красиво. А я твоя женщина?
– Ты еще сомневаешься? – горячая мужская ладонь скользнула по обнаженной женской спине. – Моя. Единственная женщина, которую я любил и люблю.
Единственная… Единственная?!
– А как же?.. – Милана шумно выдохнула. Она не могла не задать этот вопрос. И не могла его закончить.
– Если ты про мою первую жену, то это была не любовь, а договорной брак. За нас решение приняли родители.
– И ты согласился?! – ахнула Милана.
– У нас так принято.
Какое-то время она молчала. Как же это все… Сколько она еще не знает о Марате?..
– А сейчас? – тихо спросила она.
– А сейчас ты – моя любовь, моя жена и моя судьба. Моя. Именно моя.
Милана снова опустила голову на его плечо. Она не належится на этом плече никогда.
– Может, ты уже хочешь вина? – продолжил Марат. – Хочешь поужинать? Я что-нибудь придумаю.
– Я хочу, чтобы ты снова мне шептал на ухо, как ты любишь меня. Я хочу нежные яркие цветы на подкладке бурки. А я буду шептать тебе самые нежные слова, которые смогу вспомнить.
– Желание госпожи – закон.
***
Милана, прижав одеяло к груди, оглядывала окружающее ее пространство.
Это спальня. Спальня Марата. В квартире Марата. Милана судорожно поднесла к лицу руку, часы на запястье показывали половину десятого.
Черт!
Нет, не черт. Сегодня же суббота. Выходной.
С глубоким вздохом Милана откинулась на спинку кровати и прислушалась. В квартире было тихо. Но Марат же не мог никуда уйти? Хотя, может, он бегает по утрам? Все-таки как много она о нем не знает. Как много ей еще предстоит узнать. С какой-то опаской Милана покосилась на свою руку. В компании с кольцом на среднем пальце там теперь еще было кольцо на безымянном. Палец сердца, как говорят. Табуированный для нее палец – на котором никогда не будет кольца, так для себя решила Милана.
И вчера на этот палец ей надел кольцо ее любимый мужчина. Милана на секунду зажмурилась, а потом резко откинула одеяло в сторону и спустила ноги с постели. А потом без зазрения совести открыла стенной шкаф и, обнаружив там полку с футболками, с удовольствием надела белую футболку Марата.
А сам хозяин этой футболки обнаружился на кухне. Как бы тихо не ступала Милана, он обернулся на ее появление в дверях.
– Отлично. Кофе только сварился.
И они снова зависли. Милана, например, зависла на торсе Марата. На ней – его футболка. На нем – футболки нет. Ничего нет выше резинки черных трикотажных штанов. Только роскошный мужской торс.
Милана почувствовала, что у нее сами собой поджимаются пальцы на ногах. Марат не мог этого заметить, но отчего-то же у него пополз вверх угол рта и изгиб брови стал отчетливее. А потом он шагнул к ней и обнял, прижал к своему плечу. Его руки обнимали ее, щека Миланы прижималась к большому выпуклому плечу, а она думала только об одном. Это утро – первое в череде многих-многих их совместных утр. Это ее счастье. Не краденное, не придуманное, не фантомное. А настоящее, законное, ее.
Тишину прервал звук мобильного. Марат вздохнул, протянул руку и взял телефон со стола. Еще раз вздохнул.
– Это Зиля. Извини.
А когда Милана дернулась, чтобы отодвинуться, лишь сильнее прижал ладонь к ее пояснице, а в трубку произнес.
– Привет.
Милана стояла, прижатая к большому мужскому телу, и слушала, как Марат говорит со своей бывшей женой. От этого было такое странное ощущение… Не то, чтобы слишком неприятное. Но странное. Очень. Совершенное непонятно, как реагировать. Поэтому Милана стояла и просто слушала. Она не разбирала слов, которые говорила бывшая жена Марата, слышала только женский голос с взволнованными интонациями из трубки телефона. А вот голос Марата она слышала отчетливо.
– Все в порядке с Русом. И доктор подтверждает. Аппетит хороший, ест суп, врач сказал, что через пару дней домой выпишут. Как тетя Патимат? Зиля… – Милана видела, как поднялась и опустилась грудь Марата от его вздоха. – Нет, не буду тебя отговаривать. Ты взрослая женщина, решай сама. Хочешь возвращаться – возвращайся. Хорошо, мы это обсудим, когда ты приедешь. Да. Давай, до встречи.
С легким стуком телефон лег обратно на стол. Молчать Милана не могла.
– Что вы обсудите, когда она вернется?!
Голос ее звучал требовательно, но Милана не хотела ничего с этим делать. Это ее мужчина. Её! И только её!
Рука Марата легко погладила ее поясницу, а потом он руку убрал. Обернулся, достал из шкафа две чашки и принялся разливать кофе.
– Рус сказал матери, что он возвращается домой. К ней.
Милана замерла, глядя на протянутую ей белую чашку.
– И что ты думаешь? – негромко спросила она.
– Я думаю, это правильное решение, – Марат, как и вчера бокал с вином, вложил чашку в ее пальцы, сжал. – Пей кофе, а я тебе пока кое-что скажу.
И под кофе Милана выслушала декларацию о намерениях Марата Ватаева.
– Давай сразу кое-что проясним, милая моя. Я не смогу – и не хочу, и не буду – вычеркивать из своей жизни Рустама и Гульнару. И их мать. Я люблю своих детей. И уважаю их мать. – Милана сильно, так, что закололо в пальцах, сжала ручку кофейной чашки. И сделала большой, почти обжигающий глоток кофе. А Марат между тем продолжал: – Но ты – моя жена, моя женщина, главный человек в моей жизни. Ты всегда будешь на первом месте. И наших детей я буду любить так же, как Руса с Гулей.
Милана вдруг почувствовала себя маленькой и глупой. И вся ее ревность к этой женщине… От этой ревности надо избавляться. И уже тем более не стоит ревновать к детям. Если бы Марат вдруг отстранился из-за Миланы от детей – то это был бы не Марат. Не тот Марат, которого она так сильно любит.
– Ну, вот и умница, – негромко произнес Марат и аккуратно – потому что у них обоих были в руках чашки с горячим кофе – привлек ее к себе. – Теперь так спокойно и вдумчиво выслушай еще кое-что.
Милана поставила чашку на стол и обняла Марат двумя руками за спину.
– Говори.
– Глава семьи – я. И семью обеспечиваю я.
Милана даже вздрогнула от неожиданности таких слов. Она таких слов совершенно не ожидала.
– Марат…
– Это не обсуждается.
Стукнула о стол и вторая кружка. Милана чуть отстранилась, и теперь они смотрели друг на друга. Две пары ярких темных глаз.
– А как же… Ты же говорил, что я твоя госпожа.
– Здесь… – его рука повела, широким жестом описывая пространство. – Здесь, в нашем доме, там, где есть только мы – ты моя госпожа. Но там, во внешнем мире, ты должна признавать мое право в важных вопросах решать за нас двоих.
– О, господи…
Он снова привлек ее к себе, прижал плотно.
– Пожалуйста… – зазвучал на ухо его низкий шепот. – Неужели я так много прошу? В семье кто-то должен быть главным. И это я.
Странно, необъяснимо – и абсолютно закономерно, если вдуматься чуть глубже – но Милане совсем не хотелось спорить.
– И это ты, – со вздохом согласилась она, прижимаясь щекой к его плечу. – Но имей в виду, когда за нами будет закрываться дверь нашего дома, я буду припоминать тебе все!
– Тебе нечего будет припоминать мне, – мягко рассмеялся Марат. – Все, что я делаю и буду делать – все из любви к тебе и заботы о тебе.
Она почувствовала, как его губы скользнули по ее шее, с удовольствием наклонила голову, позволяя Марату целовать ее все дальше и…
И резко отодвинулась.
– Я в душ. Пей кофе и жди меня здесь.
Его угол рта и бровь ощутимо дернулись.
– Слушаюсь, моя госпожа.
***
Когда Милана в одном полотенце вышла из душа, от ее игривого настроения не осталось и следа. Потому что Марат стоял, опершись обеими ладонями о кухонный стол. Вся его поза вопила о том, что с ним что-то не так.
– Что случилось?
Он ответил не сразу. И только после того, как шумно выдохнул, процедил сквозь зубы:
– Спина.
У Миланы мгновенно сложилась в голове картина.
– Это потому, что ты второй день таскаешь меня на руках, а я, между прочим, не Дюймовочка!
– Милана! – рыкнул он, распрямившись. И тут же снова сквозь зубы выдохнул.
– Так, а ну марш в кровать!
Марат ожег Милану яростным взглядом, а она в ответ обвела широким движением руки пространство вокруг, практически повторив его жест – правда, при этом чуть не потеряла полотенце:
– Ты тут видишь кого-то? Я – нет! Пока мы вдвоем – ты меня слушаешься, – а потом подошла и осторожно положила руку ему на плечо. – Пожалуйста, Марат. Неужели я так много прошу?
После ощутимой паузы Марат коротким и недовольным кивком все же выразил свое согласие. А когда он с видимым наслаждением растянулся на кровати, Милана схватилась за телефон.
– Андрюша, привет. Ты мне нужен прямо сейчас. Ах, ты мой хороший! Адрес скину. Бери с собой весь свой арсенал. Нет, у мужа спину прихватило. Да, вот такая я. Захомутали, представь себе. Хотя, точнее, это я его захомутала. Ну вот и познакомишься. Все, давай, жду – и как можно быстрее.
Милана отложила телефон – и наткнулась на напряженный взгляд Марата.
– Андрюша – это кто?
– Андрей Станиславович Савельев, человек с золотыми руками.
– Он кто?
– Врач. Мануальный терапевт.
– Он тебя трогал?
– Конечно, трогал. Он делал мне массаж. У него невероятные руки. И чуйка на то место, где притаилась проблема – не хуже МРТ. Он потрясающий диагност.
– Где он тебя трогал?!
– А ну хватит! – Милана не выдержала и повысила голос. – Андрей – врач!
Марат некоторое время молчал.
– Ты его собралась встречать в таком виде?
Милана оглядела свои голые ноги ниже полотенца.
– Да, ты прав. Надо переодеться.
Она обошла кровать и подняла с пола платье, в котором была вчера. Идеально, чтобы встречать врача – платьев бельевом стиле из черного шелкового атласа, да еще и порядком измятое.
– В это?
Марат шумно вздохнул.
– Иди, поищи в комнате Руса в шкафу. Там наверняка найдутся более или менее подходящие штаны и футболка. Мое… мое тебе будет совсем большое.
Футболка Рустама смотрелась на Милане вполне модным оверсайзом, а спортивные штаны очень удачно оказались не только с резинкой в поясе, но с кулиской, с помощью которой Милана плотно затянула штаны вокруг талии. Не сваливаются – и на том спасибо.
– Ну как? Так годится?
Марат смерила ее внимательным взглядом и медленно кивнул.
– Годится.
– Может, паранджи не хватает?
– Ты же не наденешь.
Милана сдержала желание показать язык – взрослые женщины не показывают языки своим мужьям.
– Ты тут лежи тихо и фантазируй про паранджу, пока Андрей не приехал. А я порядок наведу. А то… – Милана наклонилась и подняла с пола использованный презерватив, а за ним второй. – А то перед доктором будет стыдно.
У Марата снова ощутимо пополз вверх угол рта и изгиб брови – но он ничего не сказал.
***
Упрямый Марат все же встал, чтобы встретить врача.
– Это мой пациент? – Андрей поставил на банкетку чемоданчик. – Добрый день. Савельев Андрей Станиславович.
– Ватаев Марат Хасанович, – Марат протянул руку для рукопожатия. – Спасибо, что приехали, доктор.
– Это моя работа, – дежурно отозвался Андрей. – Куда проходить и где можно руки помыть?
– Сюда, – а потом Марат обернулся к Милане. – Дорогая, приготовь нам с доктором кофе, пожалуйста.
Мужчины пошли в сторону спальни, и тут Милана все же не удержалась – и показал язык спине Марата.
Ну да, теперь они не наедине. И слушаться он не намерен. А намерен командовать. Поэтому Милана пошла на кухню. Она помнила, как обращаться с кофемашиной Марата.
***
Спустя час, исполнив свой врачебный долг и наскоро испив кофе, Андрей отбыл. Он не обмолвился ни словом о том, что делал с Маратом, а вместо этого бодро рассказывал про проделки любимца жены – шотландского вислоухого кота по кличке Ватсон, про новые диагностические методы и про свои последние курсы по повышению квалификации. Выложив все это в телеграфном стиле, Андрей распрощался, пожал Марату руку, кивнул Милане – и исчез за дверью.
А раньше, между прочим, называл ее «моя красавица» и даже чмокал в щечку на прощание. А теперь… Да уж, Марат Хасанович умеет столбить территорию и доступно транслировать всем подряд «Моя».
– Что сказал Андрей?
– Что все нормально.
– Он это целый час повторял?!
Марат кашлянул и промолчал.
– Он тебе поставил блокаду? Делал массаж? Что? Марат, не молчи! Черт, я сейчас позвоню Андрею и сама у него спрошу!
– Он тебе ничего не скажет.
– Марат! – Милана ничего не могла с собой поделать – и притопнула ногой. Совсем как девочка. Но это его упрямство просто выводило из себя.
Он подошел, поднял руку и медленно провел рукой по ее волосам.
– Со мной все в порядке. Не надо носиться со мной, будто я старик.
– Да кто говорит про старика! – Милана стремительно подалась вперед, а потом остановилась. Аккуратно прижалась и медленно провела по его спине. – Я ужасно переживаю, что тебе больно.
– Мне не больно, – его руки легли ей на поясницу.
– Значит, Андрей поставил тебе блокаду?
– Какая же ты упрямая… – вздохнул Марат. – Да, поставил.
– Какое лечение назначил?
– Все – больше никаких вопросов. Я с этим разберусь сам.
Милана вздохнула и прижалась щекой к его плечу. Ладно. Хоть что-то узнала. И он еще называет ее упрямой!
– Значит… – ее ладонь снова медленно прошлась по широкой спине. – Значит, тебе сейчас уже не больно.
– Нет. Скажи, он везде тебя трогал?
Нет. Это невозможно. Это просто выходит за рамки всего!
Милана отстранилась.
– Да! И видел меня в одних только трусиках! Правда, со спины. Господи, Марат, Андрей – врач! Прекрасный врач! И он женат, если ты вдруг временно оглох и не слышал, как он рассказывал про жену!
Он вдруг прижал ее к себе совсем плотно. И хрипло прошептал на ухо:
– Я понимаю, что врач. Но меня сводит с ума мысль, что кто-то видел тебя такой… какой видеть могу только я.
– Да какой «кто-то»?! – взвилась Милана. – Андрей – единственный мужчина-врач, к которому я обращалась. А, нет, еще стоматолог, Роман Николаевич. Ему за пятьдесят точно. И у него в кабинете я вообще не раздевалась. Ну, доволен?!
– А если не врачи…
– Какие еще, на хрен, «не врачи»?!
Милана резко вывернулась из его рук и отошла к окну. Некоторое время в комнате было тихо. Это была тишина-подготовка. Как будто даже потрескивающая.
– Милана… – раздался негромкий голос Марата. – Это… это то, о чем я подумал?
– Один раз дело дошло до постели. Мы даже разделись до белья. Но дальше… дальше… – Милана почувствовала, что у нее вдруг запершило в горле. Как же она не хотела вспоминать о том, как пыталась забыть, изгнать, заставить Марата Ватаева исчезнуть из своей жизни! Милана прокашлялась и сухо продолжила: – Дальше я его выгнала. Еще с парочкой других дело доходило до поцелуев. Ну и… на этом все. Ни с кем не смогла. Они все – не ты.
Милана почувствовала его рядом до того, как Марат к ней прикоснулся. А потом – большие горячие ладони на ее плечах, и он снова прижимает ее спиной к своей груди, а его колючая щека прижимается к ее. Она прикрыла глаза. Как это ужасно, что у нее не получается на него даже толком рассердиться за его неуместную ревность, на которую Марат вообще не имеет никакого права. Но не получается, хоть ты тресни.
– Ну и о чем ты сейчас думаешь?
– Прикидываю, какие у меня шансы выудить у тебя имя того, с которым дело дошло до белья.
– Марат! – прошипела Милана, дернулась, но он лишь прижал ее к себе плотнее. – Я тебе ничего больше не скажу! И прекрати ревновать немедленно!
Его щека медленно скользнула вниз, когда Марат наклонил голову. Его губы скользнули по ее шее.
– Ты не можешь даже представить себе, какой я сейчас счастливый…
Еще несколько поцелуев в шею, мужские руки спускаются с женских плеч вниз.
– А тебе доктор секс разрешил? – звучит женский голос легкой хрипотцой.
– Не существует такого доктора, который запретит мне тебя.
***
– Я буду сверху.
– Милана…
– Мне надо. Очень. Пожалуйста…
Ей и в самом деле надо. Надо, наконец, рассмотреть, как следует, своего любимого мужчину. Может, потому что он слишком большой... Может, потому что она так долго ждала его… Милане минувшей ночью было хорошо с ним до слепоты и глухоты, когда это «хорошо» затмевало все. Но теперь она хочет все рассмотреть. Все потрогать. Все распробовать.
И когда Марат, глядя ей в глаза, медленно откидывается на подушку и заводит за голову могучие руки – Милану накрывает волной из предвкушения и счастья – до колких мурашек в кончиках пальцев. И она медленно наклоняется к Марату…
Потом он все же перехватил инициативу. Когда Милана, сама не своя от желания, почти опустилась на него.
– Нет, маленькая, нет… – Марат мягко опрокинул ее на спину. – Подожди. Мы забыли кое о чем…
Милане не нравится эта задержка, этот стук прикроватной тумбочки. Ей не нравится этот пакетик из фольги в руках Марата.
– Не хочу так… – ее рука скользит по его груди, твердому животу, ниже. – Не хочу. Убери его…
Но Марат не слушает ее, фольга все же рвется, и спустя несколько секунд он мягким плавным толчком входит в нее.
– Если бы ты знала только… – звучит его хриплый шепот ей на ухо. – Как я хочу тебя без всего… И так обязательно будет. Но пока… тебе же наверняка нельзя пока… после всего…
Нельзя, кажется, любить его сильнее. Но у нее в этот момент получается.
***
После она нежится в его руках, прижатая спиной к его груди. Кажется, такое положение становится у них любимым. И рука Марата на ее животе – тоже, наверное, становится его любимым жестом.
Его губы привычно касаются ее шеи, когда Марат говорит, медленно касаясь пальцами ее живота.
– Я очень хочу увидеть тебя с животом… в котором будет наш ребенок.
На это Милана может ответить только судорожным вздохом. После такой нежной и горячей близости она совершенно бескостная. И хочется только, чтобы он прижимал к себе крепче, что Марат и делает. И снова продолжает касаться губами ее шеи.
– Все будет хорошо. Верь мне. Когда врач тебе разрешит… когда ты будешь готова… Все будет хорошо.
Может быть, потому, что она в его руках не только бескостная, но и безмозглая… Может, потому, что хочется хоть как-то вывести себя из этого состояния…
– А кого ты будешь больше любить: ребенка, которого рожу тебе я, или детей от первой жены?
Ни ироничного хмыканья, ни возмущенного возгласа. Ничего. Только его губы все также мягко касаются ее шеи. И его пальцы все так же неспешно гладят ее живот.
– Значит, у нас будет двое детей. Тогда ты сама поймешь, что невозможно кого-то из своих детей любить больше, а кого-то меньше.
– Значит, двое… Тогда у тебя будет уже четверо. Выдержишь?
Наверное, ей хочется его подразнить, чтобы окончательно не раскиснуть. Но отвечает Марат предельно серьезно.
– Выдержу.