Глава 15. Ника

Ночь я сплю плохо. Меня мучают кошмары, перед глазами появляется грустное лицо Данилы, а я ему все говорю, говорю что-то… Пытаюсь все спросить, почему он так поступил с нами, почему бросил?

И кажется, что все это неправда, что Данила не умер, а в гробу лежит совсем другой человек. Сны сменяют друг друга. Вот я выхожу с кладбища, и он стоит и улыбается. Или звонит по телефону. Или вдруг приезжает и говорит что это все ошибка.

А потом я просыпаюсь и вспоминаю, что нет никакой ошибки. Что Данила умер и ничего нельзя исправить. А еще у него больше ничего не спросишь и смысла плакать нет. Я засыпаю снова. И снова, минут через двадцать, просыпаюсь.

Зря я наверно решила лечь в нашей спальне, комнат много, лучше бы постелила себе в любой другой… Слишком странно чувствовать под собой нашу кровать, вдыхать привычный запах… И знать что мужа больше нет на свете. И никогда не будет.

Вдогонку доносятся мысли что он меня выгнал, что он поступил по-скотски… И все равно мне больно. И во сне, и наяву. Каким бы он ни был, меньше всего я хотела чтобы он умер.

Утро хмурое. Мы с Алисой одеваемся в черное, я нахожу темные платки. Надо ли наряжать в траур ребенка? Скорее да чем нет. Умер последний близкий и родной человек. И это горе.

Похороны проходят как во сне. Я и сама не особо понимаю как я иду, куда еду, да и что говорить кому надо. И надо ли? Чтобы я не пересекалась с родственниками, чтобы не оказывалась рядом с гробом в автобусе, адвокат возит меня и Алису на своей машине, периодически забивая мне голову всякой ерундой:

— Не забудьте подать на наследство, Вероника Сергеевна, — говорит со знанием дела. — В течение полугода надо это сделать. По закону дом и все счета Данилы должны быть вашими и ребенка.

А я смотрю перед собой и думаю: наследство? Нашел момент когда сообщить. Неужели нельзя поговорить об этом в любой другой день?

Я ничего не отвечаю адвокату. Молчу, погруженная в себя. Про наследство я подумаю завтра. Или послезавтра.

В крематории, в прощальной комнате, набивается человек сорок. Присутствует несколько коллег Данилы, его сотрудники, подчиненные. Но в основном это «безутешные родственники».

Почему бы не почтить память Данилы, а заодно и не прощупать, есть ли еще наследники? Ну а вдруг нет? Мне почему-то смотреть на них не то чтобы противно… Стыдно. Но адвокат уверяет что это все в порядке вещей. Редкие похороны не сопровождаются дележом имущества прямо возле гроба покойного. И если родственники не катаются прямо на дорожке кладбища, вцепившись друг другу в волосы — уже успех.

Адвокат чуть подается ко мне и произносит:

— Это всегда забавно наблюдать со стороны… Человеческую низость. И всегда печально быть втянутым в подобные разборки.

— Они не угомонились?

— Нет, что вы! Они еще долго не угомонятся, — шепчет мне на ухо, пока священник раздает нам всем восковые свечи, на которые надеты бумажки. Гроб из темного дерева, украшенный алыми розами, стоит на специальном постаменте в центре помещения.

Мне нечего ответить. Прав. Прижимаю к себе Алиску. Она стоит рядом, в ее больших глазах застыли слезы, но еще ей страшно. Да и мне признаться тоже. Меня пугают эти чужие люди, они смотрят на нас, отдельно стоящих, со злобой. А та мадам, которая объявила себя «наследницей», вдруг начинает рассуждать вслух, так, чтобы мы с Алисой это тоже слышали:

— Вот, привел человек в дом няньку! — кивает в мою сторону, — Увела мужика из семьи, довела до смерти его жену и сама, хищница, решила завладеть всем! Вы представляете какая дрянь?! Да на нее в полицию надо!

Остальные качают головой, закатывают глаза, охают, а она продолжает:

— Вот таких мошенниц знаете сколько?! Надо предостерегать сыновей чтобы со всякой швалью не связывались! Понаедет такая из деревни. Там она кур пасла, а тут хочется на мерседесах ездить, — последнюю фразу тетка, одетая в какой-то жуткий цветастый наряд, произносит, как будто кого-то передразнивая. Интересно, у нее не нашлось что-то более подходящего случаю? Все-таки похороны, а не дискотека.

И неизвестно сколько бы она еще рассказывала, но тут к ней подходит батюшка и, протянув свечу, что-то тихо говорит. Я улавливаю только пару снов: «похороны» и «прилично».

Все тетки тут же опускают глаза, но поджимают губы. Разумеется с батюшкой спорить никто не хочет. Он ведь может и выгнать, а это позор.

Странная, но частая история. Вроде и в Бога верят, и праздники церковные отмечают, а когда речь заходит о совести… Ее задвигают в дальний угол в погоне за копеечной прибылью. У меня самой почти вся семья подобного плана люди. Что с ними не так?

Наконец начинается отпевание. Я не могу сказать точно, верю ли я в Бога. Но сейчас, глядя на гроб, украшенный розами, мне все-таки хочется, если Бог есть, чтобы он подарил Даниле покой. Слезы сами льются из глаз. А когда специальный механизм опускает гроб вниз, в подвальное помещение крематория, а просто закрываю глаза. Я не хочу смотреть на это.

Мы возвращаемся домой к вечеру. Я не иду на поминки. Нечего мне делать с этой компанией. Слушать что я мошенница, обманувшая «единственную наследницу»?

Дома я тут же ложусь спать. От усталости хочется плакать, ломит тело, не дай бог еще и заболеть. Алиса не в пример чувствует себя лучше. Она бежит обедать, благо прислугу еще не распустили, а потом отправляется в комнату играть с любимой железной дорогой. Вот ее мы и заберем прежде всего. Хотя ради того чтобы в нее играть, придется покупать двухкомнатную квартиру. А то и «треху». Потому что я и сама не прочь играть с поездом. Хорошо что деньги есть. На столицу не хватит, но она мне и не нужна. Административный центр — самое оно.

Но это будет завтра. Завтра я заберу все вещи, завтра решу вопрос с прислугой, расплачусь с ними, запру дом и уеду в какой-нибудь далекий город. Туда, где меня никто не знает. Начинать новую жизнь.