Глава 7. Ника

Когда мы с Алисой возвращаемся в дом, на кухню, стол уже накрыт. Я так проголодалась что аж желудок сводит.

Увидев нас, мать бубнит:

— Я что, вас ждать должна, принцессы хреновы? Нашлись мне тут, — она всегда всеми недовольна. И ничего с этим не сделаешь. Мы садимся за стол. Да, живет она неважно: суп с плавающим луком, салат из яиц, грубо нарезанный белый хлеб кирпичиком. Эти все блюда я знаю с детства, и они мне совсем не нравились. Но сейчас даже они мне кажутся вкусными, слишком я устала.

Перевожу взгляд на Алиску. Та медленно ест суп, с усилием запихивая его в себя. Но, поймав мой взгляд, тихо произносит:

— Можно я суп не буду?

— А чего это ты суп мой есть не хочешь? Не нравится? — матери только дай повод повозмущаться. И не дай бог сказать что она готовить не умеет.

— Все дети не едят суп, ты же знаешь, — слабо улыбаюсь и тут же вспоминаю что мне нужно сделать снимок для Данилы. Иначе денег не даст. — Кстати у нас совсем нет совместных фотографий!

— Каких таких фотографий? Что ты несешь? — кажется матери идея не нравится, но в голосе чувствуется интерес.

— Ну, где ты и я. Вот смотри, — я как бы между прочим поднимаюсь с места, подхожу к матери, нагибаюсь, обнимаю ее и на вытянутой руке делаю селфи. Что произошло она понимает когда снимок уже готов.

— А ну без глупостей! Сядь на место! Устроила тут! Я не люблю фотографироваться, к тому же я не расчесана и не одета, — мама смущена. Конечно, я поступила неправильно, сделав снимок без ее разрешения, но и выбора у меня тоже нет.

— Да, конечно, — возвращаюсь обратно и начинаю доедать суп. — Ты расскажи, как ты живешь? Как Валя?

— С дружками Валя! Пьет, сволочь! — с горечью объясняет мама и тут же добавляет: — Ты что, думаешь я бы с тобой сидела тут, если бы он мне хоть раз в неделю помогал? Он ни воды не принесет, ни приготовить не поможет… А про мелкий ремонт и огород я совсем молчу! На мне все! И птица, и коза, и убрать, и в магазин сходить. А пенсия… Пенсия три копейки. Так что сейчас доешь и пойдешь деньги снимать… И если у тебя Валя начнет просить что-то, не давай! Он пропьет!

— Грустно, — киваю, раздумывая над тем что ситуация получается очень странной. Валя всегда был любимым сыном, мать не нагружала его делами, почти не ругала, всегда ему рассказывала как он вырастет и станет великим человеком… А что в итоге? И ведь в начальной школе он неплохо учился, дураком его называть было нельзя. А потом… Одно за другим. То курить начал в двенадцать, то хулиганить, выпивал по чуть-чуть еще в школе… Когда я уезжала из деревни он еще учился, даже имел какие-то планы. Так почему сейчас он скатился? Впрочем это вопрос риторический, да и мать точно не знает ответ на него. Ну не скажешь же что она его слишком избаловала?

— Вот теперь, чтобы тебе грустно не было, будешь матери помогать. Но сначала, как поедим, пойдешь на почту, деньги снимешь.

— Конечно, мам. — киваю, а между делом отправляю Даниле сообщение с фоткой. Что ж, теперь ждем пятьдесят тысяч. По крайней мере теперь мы точно не умрем от голода.

После обеда я собираюсь на почту, раздумывая что пойду одна, но Алисе страшно оставаться в одном доме с «бабушкой». Да и брата я еще не видела, представления не имею что он изобразит, если увидит маленького ребенка. Потому что судя по описанию матери, там происходит распад личности.

Мы с Алиской идем на почту к закрытию, я опасаюсь что не успеем, но выхода нет: без денег мать меня просто ночевать не оставит. Раньше я часто спрашивала себя, почему меня всегда любили меньше чем Валю? Чем я не угодила? Почему мать со мной обращалась так несправедливо?

Я думала что дело во мне. И только последний год начала понимать, что проблема в матери. Но вот понимание не помогает поднять самооценку. А Данила окончательно затоптал меня в грязь.

Кстати стоит о нем подумать, как раздается вибрация телефона. Сообщение от него: «Тебе надо больше спать, вид нездоровый». Издевается. Ему скорее всего кажется что он так удачно шутит, а я с трудом сдерживаюсь чтобы не заплакать. Мне больно. Может действительно дело во мне и любить меня не за что? Во мне просыпается ненависть. Но ненависть не к матери и не к Даниле. А ненависть к самой себе. Я ничтожество, и я не знаю как это изменить.

Мое уничижительное самокопание прерывает голосок Алиски:

— Мам, тут красивая природа, — она показывает пальцем на одиноко стоящий в поле дуб. Он и правда смотрится хоть и мрачно из-за угрюмого неба и своих голых веток, но очень живописно. И я невольно улыбаюсь. Я и сама когда была маленькой и бегала на почту, невольно им любовалась. Даже нарисовать хотела, только боженька обделил меня талантом.

— Да, мне тоже очень нравится, — киваю, — А вот и почта.

Народу в ней никого, может потому что до закрытия двадцать минут, а может потому что окружающие деревни давно опустели. Мы снимаем три тысячи и отправляемся обратно. Алиса хоть и уставшая, но щебечет, а я с трудом передвигаю ноги: сейчас приду домой и просто упаду.

Но когда мы появляемся на пороге, то окунаемся в безобразный скандал. Мой братишка, наконец вернувшись от друзей-собутыльников, орет на мать, требуя чтобы та дала ему денег на выпивку. А та орет что у нее ничего нет, а до пенсии еще неделя. Я смотрю на Валю и не узнаю его: красивый молодой парень остался в прошлом, и теперь передо мной стоит неопрятный, небритый, обрюзгший мужик в грязных калошах и растянутых на коленках трениках. Алиса тут же прячется за моей спиной, а Валя, наконец нас увидев, медленно поворачивается и произносит:

— Деньги есть, сестричка? Или чего ты приехала?