8

Соня

Едва мы оказываемся в квартире, закрываюсь и начинаю носиться по комнате, открывая все ящики и доставая оттуда вещи. Пренебрегать правилом, согласно которому у мошенника всегда должны быть собраны сумки на случай отхода, было катастрофически неправильным и крайне опасным.

– Крутая у него тачка. – Мечтательно произносит Свят. – Эй, ты чего делаешь?

– Собирайся! – Рычу. – Мы уезжаем отсюда.

Стаскиваю с башки нелепый парик, сдираю вниз платье и изворачиваюсь, как змея, чтобы оно упало к ногам. Затем бодро переступаю через него и бегу к зеркалу, оценить свой видок. Хотя, какая сейчас разница: по съёбам, в темноте, в адской спешке. Кто меня там увидит?

Снова невольно прикасаюсь к губам, которые все еще горят и кажутся припухлыми после поцелуев незнакомца.

– Что значит «собирайся»? – Доносится из-за спины.

– То, что мы сваливаем! – Натягиваю первое попавшееся под руку.

Что-то бело и широкое.

– Положи на место мою футболку. – Просит брат.

Игнорируя его, хватаю шорты и быстро в них запрыгиваю. И по хрен, что мои ноги выглядят в этих парашютах, как карандаши в стакане, главное сейчас – ничего не забыть.

– Что, вообще, происходит, Сонь? – Свят плюхается на диван, вытягивает длинные ноги.

– Ты бы лучше шевелился вместо того, чтобы отсиживать свою задницу! – Восклицаю, бросая на пол спортивную сумку.

Пихаю в нее все попадающиеся под руку шмотки и утрамбовываю ногой.

– Чего-то я не понял. – Брат выглядит обескураженным. Синие глаза обеспокоенно расширяются при виде сумки, наполняемой вещами. – Крутые чуваки предлагают нам работу…

– Не нам! Забудь! И не смей даже думать о том, чтобы совать в это свой нос.

– Предлагают хорошие деньги. – Продолжает он. – Да тебе даже рисковать особо не надо!

– Какой-то тупой качок с нагловатой рожей самца будет принуждать меня к тому, чтобы я изображала его бабу? Да перебьется!

– Господи… – Свят закатывает глаза. – Проникать никуда не надо. Вскрывать, совать руки в чужие карманы, подделывать документы…

– Нужно себя подделывать, а на это я точно не согласна!

– Надо ж, будто ты не этим самым сегодня занималась. – Качает головой брат. – Ты же слышала, что он сказал? – Глядя, как я ношусь по комнате, он подтыкает ладонь под голову и лениво склоняется набок. Упирается рукой в подлокотник. – Всего один выход в свет. Вы вместе. Рядом. Твой бывший увидит, заревнует и согласится участвовать в игре. Просто заманить. Что тут сложного?

– Ты не понимаешь. – Кажется, в помещении воздух заканчивается, едва я пытаюсь вдохнуть и снова выдохнуть. – Я не могу. Не хочу его видеть. Не хочу ничего изображать. Он не по-ве-рит!

– Он кто, экстрасенс?

Устало падаю на задницу возле сумки. Роняя руки на колени, с мольбой смотрю на брата.

– Ты просто его не знаешь. – С силой прикусываю щеку изнутри. – Он страшный человек. Он… Мы с ним… Я у него последние деньги сперла! Да Майор меня своими руками… – Кладу ладони на шею и сдавливаю, наглядно изображая все то, что с удовольствием проделает со мной Вадим, оказавшись рядом.

– Слушай, – пытается успокоить меня Свят. – Этот Глеб сказал, что ты можешь ни о чем таком даже не переживать. Они тебя прикроют.

– Нет! – Огрызаюсь я.

Отворачиваюсь и бросаюсь снова закидывать вещи в сумку. Руки дрожат, отказываясь помогать впихнуть невпихуемое.

– Разве это не то, о чем мы мечтали? Хороший наставник, надежная команда, рост над собой. Да и… Мужчина, на которого можно опереться. Который всегда прикроет. Я ведь не смогу всю свою жизнь быть рядом и защищать тебя.

– Чего? – Мои плечи опускаются. – Ты? Меня? Не смеши, Свят. Сначала бы школу закончил!

– Кстати, о школе. Если мы уедем, придется доучиваться в другом месте. – Он вздыхает. – С этим как быть? Я только ко всем привык…

– Вот именно. Школа. А потом институт. – Бросаю ему в лицо его же нестиранный носок. – Даже не думай о том, чтобы заниматься всей этой хренью! – Брат умело уворачивается, но в него летит еще один. – Этот путь не для тебя, понял?

– Не понимаю тебя, Сонька. – Носки летят обратно в мою сторону. Первый попадает в шею, второй прямо по носу. – Ты почему сама от себя бежишь? Ты ведь больше ничего не умеешь, так хватала бы свой шанс, совершенствовалась.

– Я лучше асфальт буду жрать, чем с ним встречусь! – Встаю, беру пакет и иду в коридор, собираю в него обувь.

– Злость полезнее отчаяния. – Доносится мне в спину.

И Свят больше ничего не говорит, давая мне обдумать услышанное.

– И что мне дала моя злость? – Спрашиваю, подставляя стул, чтобы достать с верхней полки узелок, туго набитый деньгами.

– Помогла не свихнуться. – Старый диван скрипит, возвещая о том, что Свят устраивается удобнее, даже и не думая вставать. – Думаешь, я не вижу, как ты себя изводишь? Куришь без меры, будто там, на кончике фильтра, твое обезболивающее. Кричишь во сне, плачешь в душе, бродишь по городу, как призрак, километры наматываешь. На лысо вон себя побрила. Ты когда на дело идешь, тебе ведь легче становится, да? Я ж не тупой. Вижу, что твоей ярости выход нужен. И боли тоже.

– Чего? – Ухмыляюсь, возвращаясь в комнату. Делаю вид, что мне смешно, но взгляд у братца такой сочувствующий, теплый, проникновенный, что улыбку мгновенно стирает с моего лица.

– Отомстить тебе ему надо, понимаешь? Видеть, как он корчится. Знать, что ему тоже хуево.

– А ну не матерись!

– Что душу ему наизнанку выворачивает при виде тебя. – Развалившись на диване, Свят закидывает ногу на ногу, складывает руки за головой. – Заодно и узнаешь: так просто у вас было или по-настоящему.

– Перестань.

– Хочешь, чтобы проняло твоего Майора? Козла этого. – Брат хитро прищуривается. – Проняло, да как следует! Ты же знаешь, как это сделать. Неужели, не хочется? Признавайся. Хотя бы чуточку? Чтобы он почувствовал, каково это.

– Что-то ты развонялся. – Замечаю с улыбкой, толкая коленом тело, распластавшееся на диване.

И как я эту коняру потащу на себе, если он откажется уходить? Одно дело приказывать сопляку, а другое, когда этот сопляк вымахал к своим шестнадцати годам уже выше тебя ростом.

– Сладчайшая месть – это месть за предательство. – Мечтательно выдает Свят, приподнимаясь и потирая ладони.

– Вставай, – пинаю парня, – хрена развалился?

– Ау… – Брат потирает предплечье. – Ты чего?

Швыряю в его сторону тяжелую сумку.

– Чего, чего. Валим мы отсюда. – Надеваю ветровку, деньги устраиваю во внутренний карман.

Пусть сдает меня этот Глебчик, кому хочет. Не для этого я вытравливала Майора из своей памяти, чтобы снова столкнуться носом к носу.

– А я так надеялся на стажировку. – Бормочет Свят, нехотя вставая. Взъерошивает копну светлых волос, закидывает сумку на плечо. – У них, прикинь, свой шулер есть. Свой разводила, хакер, другие специалисты… Мы так мило общались, пока вы не пришли…

– Поторопись. – Подгоняю его, пока он надевает свои кроссовки.

Нет уж. Не хватало еще, чтобы мне условия ставил какой-то самоуверенный придурок с комплексом Бога.

И в памяти сразу всплывает сцена, где я полностью теряю контроль над своим мозгом. Впервые за полгода вспоминаю, что я женщина, которая способна отзываться на ласку, а не бездушный робот с кошельком вместо мозга. Вспоминаю, как заныло все тело, остро желая получить хоть каплю удовольствия, как откликнулось оно на настойчивое, почти грубое прикосновение наглого самца, от которого так терпко пахло сигаретами, парфюмом и жвачкой.

И от этих воспоминаний непреодолимо голова кружится.

А перед глазами рельефное тело, стальные мышцы, золотистый загар, челюсти сильные и взгляд – бесстыжий, обжигающий.

Чужак. Хам. Животное. Дикарь невоспитанный.

Резкий, опасный, непредсказуемый.

Такой, которого бояться нужно и за километр обходить, если ты в своем уме.

От которого дух захватывает и… к чьей груди прижаться сильнее хочется. Чтобы сгореть в объятиях. А заодно со стыда сгореть, потому что от одних только мыслей об этом между ослабевших ног безумное желание влагой наливается.

– Всё? Готов? – Спрашиваю раздраженно.

– Да-да, – ворчит брат.

Поворачиваю затвор, резко дергаю на себя дверь и… упираюсь носом прямо в широкую твердую грудь. Знакомый дурманящий запах заставляет задрожать коленки и подкоситься ноги. С видом приговоренного поднимаю глаза на его лицо. Часто моргаю.

– Я так и знал. – Ледяным тоном говорит Глеб и делает шаг назад, позволяя мне потерять равновесие и позорно пасть к его ногам.

Глеб

– Ёп! – С этим восклицанием дурочка валится на пол.

Ладонями в мои туфли упирается, неуклюже пытается встать.

– Сумку. – Требую, протягивая руку.

Ее пацан совсем не выглядит испуганным, скорее радостным. Протягивает мне здоровенную спортивную сумку с улыбкой.

– Пожалуйста.

Чем-то они, все-таки, похожи. Оба светловолосые, синеглазые, с мягкими чертами лица, но у брательника все же ощущается мужская твердость в осанке. К тому же серьезность присутствует, и взгляд у него внимательный, испытующий.

– Эй, ты не охренел? – Едва поднявшись на ноги, гопница толкает меня в грудь. – Руки! Руки от моей сумки.

Эти удары мне, что слону дробина. Поднимаю выше шмотки и с пару секунд наблюдаю ее отчаянные попытки выхватить их.

– Пошли. – Бросаю единственному вменяемому в данный момент человеку – ее брату.

Разворачиваюсь, немного опасаясь, что эта разъяренная тигрица прыгнет мне на спину, но все же благополучно спускаюсь вниз по ступеням. Хлопает входная дверь.

– Может, скажете, куда мы идем? – Спрашивает пацан, пока она тихо матерится позади нас.

– В коем-то веке я с тобой согласна, Свят. – Рычит девчонка. – Пусть скажет.

Ее быстрые шаги слышатся за спиной.

– Спасибо, Сонь. – Довольно откликается ее брат. – Подожди… А что значит «в коем-то веке?»

– Слышь, ты, Халк без мозгов, ты что о себе возомнил? – Тявкает она уже возле моего плеча.

Притормаживаю у выхода, галантно открываю ей дверь и даю пройти. Психованная вылетает на улицу, опалив меня гневным взглядом. Оборачиваюсь к ее брату:

– Ты бы надел намордник своей собачке.

Юноша зевает:

– Не обращайте внимания, она у нас типа это… феминистка, во.

Он прячет руки в карманы джинсов и выходит из двери, оглядываясь в поисках машины.

– Это правда? – Интересуюсь у девушки, у которой едва пар из ушей от ярости не прет.

– Что именно?

Отпускаю дверь.

– Что ты феминистка? – Мне не удается сдержать насмешливой ухмылки.

– Тебе какое дело?

Указываю парню на тачку, стоящую на другой стороне дороги.

– Свят! – Орет она ему в спину, надуваясь, как бойцовский хомячок. – Стой, куда ты? Свят!

Но мальчишка уже запрыгивает на заднее сидение.

– Раз феминистка, – замечаю я, закрывая дверцу, – то сама и тащи свой багаж. Так ведь у вас принято?

И вручаю ей ее котомку.

– О…ох… – задыхается она, пошатываясь от тяжести сумки, навалившейся на грудь. – Охренел совсем.

Раздувает щеки, стискивая в руках поклажу.

– Дверь тебе открывать не буду, – говорю, многозначительно оглядывая ее, – чтобы не оскорбить твоих чувств. Так что прыгай сама. Справишься, феминистка?

– Иди в задницу. – Рычит девчонка, сжав кулаки. Подходит к той двери, за которой скрылся ее брат. Одаривает меня пронизывающим до самых костей взглядом. – Я с тобой никуда не поеду, до сих пор не уяснил? И ни в чем помогать не стану. И бабки твои не возьму, подотри ими свою задницу! Индюк перекачанный.

Медленно вдыхаю и выдыхаю, наклоняясь к ее лицу. Гопницу это явно пугает, потому что она тихонечко съеживается, втягивая голову в плечи и отклоняясь назад.

– Тебе понравится, вот увидишь. – Тянусь к двери.

– Примерно так же, как выстрел в голову. – Она сплевывает на асфальт, затем рывком распахивает дверцу, закидывает сумку и садится сама.

Когда я устраиваюсь на водительском сидении, оглядываю всех пассажиров. Юноша довольно улыбается, поджав губы, Соня, сложив руки на груди, сверлит взглядом темное стекло окна, Макс силится не заржать, слыша, как шумно вырывается воздух из ноздрей моей пленницы.

Отворачиваюсь и завожу двигатель. Открываю окно, закуриваю, выдыхаю дым и срываю тачку с места. Она летит большой черной птицей по ночной улицей, рассекая на высокой скорости соленый морской воздух, когда сзади вдруг писклявым женским голосом спрашивают:

– Ты хотя бы скажешь, куда мы едем?

– Нет. – Отвечаю сухо.

– Это далеко?

Глубоко затягиваюсь, выпускаю дым в окно и стискиваю руки на руле.

– Нет.

– Если я соглашусь участвовать, у меня будет право голоса?

– Нет.

Слышно, как она ерзает на заднем сидении.

– Ты когда-нибудь перестанешь говорить нет?

– Нет.

И включаю музыку, чтобы не слышать поток ругательств, которые она бормочет себе под нос.