14

Талита Мельбурн – да, так звали девушку, укравшую мою личность и несколько лет жизни. Обычное имя, наткнувшись на которое в телефонном справочнике, вы продолжите двигать пальцем дальше по списку. Имя для живого человека из плоти и крови, со всеми его несовершенствами и слабостями. Наверное, наши предки не так уж ошибались, когда давали детям двойные и даже тройные имена, а затем и вовсе использовали в обиходе прозвище, скрывая остальное. Они верили, что в имени человека содержится некая мощь его духа, и злые силы могут использовать ее против самого владельца, если прознают, как его зовут. Недаром же и в эпосе на пути героя часто встают некие существа, подчиняющиеся лишь в том случае, если владеть секретом их имени, и даже бесноватых и одержимых святые отцы излечивали, определив и назвав демона, овладевшего телом.

Пожалуй, если смотреть на ситуацию с иронией, это очень подходит под мой случай: я была одержима демоном по прозвищу Фэй до тех пор, пока та казалась мистическим бессмертным существом без реального имени, способным появляться из ниоткуда и исчезать в никуда, навешивать шоры на окружающих и сводить с ума любого. Этот образ довлел надо мной, спутывая по рукам и ногам, и избавиться от него не получалось. Но по мере погружения в ее жизнь, по мере знакомства с различными фактами из ее детства, вся сказочная шелуха облетала с ее образа, оставляя перед глазами обычную девочку, разве что чуть более хитрую, чем прочие. И в момент, когда прочла на клочке бумаги имя Фэй, я поняла, что всему здесь найдется рациональное объяснение, как и предрекал профессор Хенли.

Конечно же, мы с Сэмом тотчас же двинулись по указанному в записке адресу. К своему стыду, я совершенно позабыла про тот разговор с официантом в ресторане на берегу озера, когда просила его разузнать что-то об утопленнице. Слишком много навалилось и без того: недопонимания с папой, сложные отношения с Джеймсом, запутанные игры с Кевином, отчужденность Джесс и общая потеря жизненного вектора из-за амнезии. Наверное, в один памятный вечер я была так сломлена, сидя под дождем на крыше, что перестала верить в помощь со стороны. Мне и в голову не могло прийти, что какой-то парень, лишь раз мельком увидевший меня среди посетителей своего заведения, станет тратить личное время на то, чтобы что-то узнавать, а затем названивать совершенно постороннему человеку (моему папе) для того, чтобы передать информацию. Но, видимо, не зря говорят, что мир – не без добрых людей, и один такой человек бескорыстно помог мне сделать гигантский скачок на пути к цели.

К тому времени, как Сэм отыскал нужный адрес и свернул на парковку, занятия в Гринхиллзской старшей школе уже закончились, но в библиотеке еще оставались некоторые ученики, заработавшие дополнительные часы в качестве провинности, и те, кому требовался материал для подготовки докладов. Само помещение было просторным и светлым, с настольными лампами в уютных зеленых абажурах и витражным стеклом в окнах. Работать с электронным каталогом предлагалось слева от входа, справа размещалось место библиотекаря, столы читального зала выстроились в центре, а правое и левое крыло занимали стеллажи с книгами, из-за которых в момент нашего с Сэмом прибытия слышалось хихиканье и перешептывание двух подружек и фоновый шум музыки, пробивающейся через чьи-то наушники.

Рейчел оказалась приятной пожилой женщиной. Ее выкрашенные в цвет красного дерева волосы были подстрижены под каре, линия которого придавала четкости оплывшему с годами подбородку, белая блузка открывала руки с аккуратным маникюром и золотую цепочку в проеме расстегнутого воротничка. Голубые глаза нашей будущей собеседницы смотрели весело и моложаво, а когда я представилась и предъявила записку в качестве повода для разговора, женщина охотно предложила нам присесть. При этом ее любопытный взгляд, едва скользнув по мне, тщательно прошелся по Сэму – его служебная форма с одной стороны помогала нам беспрепятственно сюда пройти, а с другой – привлекала повышенное и не всегда нужное внимание.

– Я знала, что это время рано или поздно наступит, – всплеснула наконец руками Рэйчел. – Я знала, что ко мне придут, чтобы спросить о Талите. Я бы рассказала все еще тогда, когда она умерла, но меня никто не спрашивал. – Она пожала плечами. – По правде говоря, нам наоборот будто рты закрывали.

– Кто закрывал? – напряглась я, а она еще раз посмотрела на меня и на Сэма.

– Напомните, а для чего вы интересуетесь ею? Мой сын сказал, что вы… э-э-э… Фэй, популярная личность. Он был так рад встрече с вами, а я так радовалась за него! Но вы спрашивали, не тонула ли в нашем озере девушка, а там много кто тонул на самом деле. Не знаю, правильно ли я поняла просьбу и смогу ли помочь. Просто показалось, что если чья-то смерть в том озере и могла вдруг привлечь внимание, то это смерть Талиты. Так почему вы хотите знать про нее?

– Родственные связи, – не моргнув глазом, соврала я, так как еще по дороге мы с Сэмом продумали и обсудили легенду, с которой придем. – Недавно я узнала, что у нас с этой девушкой мог быть общий отец. Моя мать посчитала, что я уже достаточно большая, и кое-что рассказала о человеке, который бросил ее с ребенком. Мистер Макдилан, который приехал со мной, всего лишь обеспечивает мне охрану и содействие в вопросах закона. Может, вы расскажете поподробнее, почему смерть Талиты заслуживает внимания? Мне хотелось бы найти родственников, но все, что удалось узнать до нынешнего времени: она жила здесь с семьей и погибла. Куда ее родители могли переехать?

Рейчел сделала глубокий вдох через нос, а затем размеренно выдохнула. В ней отчетливо брали верх желание наконец-то выговориться по какому-то волнующему ее вопросу и сочувствие к моей семейной истории. Собственно, на это мы с Сэмом и делали ставку, когда придумывали легенду о дочери, решившей через единокровную сестру разыскать отца. Подобные жизненные ситуации встречаются часто и неизменно вызывают понимание у большинства женщин.

– Если это действительно ваш отец, то, может, вам не стоит искать его дальше? – она смущенно улыбнулась, как бы смягчая бестактность слов. – Я имею в виду, он не очень хороший человек, как мне показалось.

– Почему вы так решили?

– Талита, она… – во время паузы, когда Рейчел собиралась с мыслями, ее глаза затуманились от воспоминаний, – знаете, она производила впечатление глубоко недолюбленного ребенка. Ребенка, к которому предъявляют чрезмерно высокие требования.

– Как вы это поняли?

Она тряхнула головой, отчего из-под каре показались продетые в мочки ушей золотые сережки.

– Я люблю детей. Всю жизнь проработала здесь, рядом с ними, и горжусь тем, что с первого взгляда их понимаю. Чувствую их радости и проблемы, умею вовремя подсунуть помимо школьной программы какую-нибудь нужную книгу, где ребенок может найти ответы на волнующие вопросы. Терапия своеобразная, знаете ли. Дети все разные, и каждый из них со своим характером, привычками и интересами. Учителям порой некогда в это вникать, у них свои стандарты, учебные планы и так далее. А у меня времени много, поле для наблюдения… – она обвела рукой читальный зал, где несколько учеников корпели над книгами, – широкое, да и читать души человеческие я тоже люблю и умею.

Я кивнула, показывая, что заинтересовалась рассказом.

– Дети, к которым предъявляют повышенные требования в семье, всегда очень тревожны. Они ранимы и остро реагируют на любую допущенную ошибку, – втолковывала мне собеседница. – Вот ребенок двигает лесенку, чтобы достать книжку с верхней полки, забирается, но неуклюже задевает другие, и вся стопка валится на пол. Тут-то сразу и виден характер. Кто-то пожимает плечами и спокойно расставляет книги обратно. Кто-то выходит из себя, сердится, даже пинает лестницу, мол, плохая, она виновата. А у Талиты в такой ситуации могла начаться истерика. Особенно, если это происходило на глазах у сверстников. Она очень боялась выглядеть неидеально.

– Одна девушка, которая близко знала мою сестру, рассказывала, что однажды та подвела команду во время соревнований и потом у нее случился нервный срыв. Не просто переживание, а именно истерика. Она заперлась в душе и рыдала, – вставила я, вспомнив рассказы соседки, когда-то учившейся с Уорнотами.

– Тогда это точно была Талита, – улыбнулась Рейчел, – ее родители, скорее всего, «тигры».

– Кто?! – не поняла я, и, судя по недоуменной гримасе Сэма, он тоже хотел задать такой вопрос.

– «Тигры» – это очень требовательные и даже жестокие родители. Обычно они с ранних лет нацеливают ребенка на то, что он должен быть самым лучшим. Любая ошибка жестоко карается. Игры со сверстниками расцениваются, как пустая трата времени. Все свободное время должно тратиться на учебу, даже если ребенку нет и пяти лет. Родители желают вырастить идеал. В итоги такие дети очень болезненно относятся к оценке собственной персоны, зачастую даже неадекватно оценивают себя, завышают или занижают свои способности. Если ребенка отправляют на соревнование или конкурс – он должен занять только первое место, не второе и не третье, иначе дома ему устроят ад за поражение.

– И что же из таких детей вырастает?! – ужаснулась я.

Рейчел грустно потупилась.

– Педанты, циклоиды или в противоположность – преступники, наркоманы. Все зависит от того, насколько слаба или сильна личность.

– А Талита была слабой или сильной?

Моя собеседница задумалась.

– Она была… гибкой. Природа не наградила девочку какими-то блестящими умственными способностями, хотя, на мой взгляд, у нее имелись хорошие физические данные. Она очень любила спорт, успешно выступала в командных соревнованиях, увлекалась фигурным катанием, художественной гимнастикой, мечтала пойти в модельное агентство.

– Вы даже такое о ней знаете?! О чем она мечтала?!

– Хм, – усмехнулась Рейчел, – у меня просто хорошая память. Каждого ученика, который когда-либо входил в этот зал, я помню не только в лицо, но и по именам. А если какая-то девочка постоянно таскается с журналами мод в руках и любую свободную минутку тратит на их чтение, несложно догадаться, какого будущего ей хочется.

– Вы думаете, ее родители хотели другого?

– Родители? Ну если девочка с, так скажем, посредственными способностями ума при выборе предметов записывается на углубленный курс химии, биологии и прочих естественных наук, а потом со слезами глотает эти учебники, вряд ли в ее семье пообщряют модельный бизнес, – пожала плечом женщина. – Вы так не считаете?

– Значит, Фэй хотела быть не такой, какой ее быть заставляли… – пробормотала я, а Рейчел тут же склонила голову набок, прислушиваясь.

– Что, простите?

– Я говорю, как вы думаете, Талита бы хотела стать кем-нибудь другим? Ну, например, вырасти, вырваться из-под родительской опеки, сменить имя, может, даже сделать пластическую операцию?

– А вы бы не хотели на ее месте? – приподняла брови женщина. – Вырваться из-под чужой тирании? Стать свободной? Подумать только, в наше время, когда давно доказано, что авторитарное воспитание наносит лишь ущерб, и ребенка нужно развивать по его природным способностям, а не вопреки им, то, что делали с Талитой – это просто преступление. К сожалению, она, конечно, не единственный такой ребенок на моей памяти. Но так рано и трагично ушла лишь она.

– А вы уверены, что Талита погибла? Может, у нее были шансы выбраться из озера.

Рейчел недоверчиво улыбнулась.

– Простите, вы же не местная, да? Вы, наверное, не слышали всего того, что говорят о карстовом разломе, в котором образовалось озеро Гринхиллз? Попав в одно из непредсказуемых придонных течений, выбраться невозможно. А дело обстояло на исходе зимы, когда даже лед еще не сошел и вода не прогрелась. Нет, у бедной девочки не было шансов выжить.

Все это я как раз-таки уже слышала: и про течения, и про лед, и про парализующе холодную воду, поэтому лишь раздраженно повела плечом. Почему-то казалось, что вот сейчас Рейчел сообщит мне что-то новое, поддержит какими-нибудь доказательствами мою теорию о том, что Фэй сумела выбраться и не утонула, но нет, и эта все туда же.

– Правда, в тот год вообще очень много утопленников находили, – продолжила женщина, заставив меня мгновенно забыть о раздражении. – Мой муж тогда работал в местной полиции, – она по-свойски подмигнула Сэму, – поэтому у нас дома постоянно эти происшествия обсуждали. С самого лета, раз в неделю то мужчину у берега найдут, то женщину, а то и кого-то из подростков. Конечно, власти старались подавить панику, запрещали упоминать в криминальных хрониках местных газет. Бывало, обходит на рассвете патруль по берегу, заметит тело, быстро машину вызывают и в морг. А потом уже родственникам без лишнего шума сообщают. Но люди, конечно, все понимали, детей купаться туда не пускали и сами старались лишний раз к воде не подходить. И все равно нет-нет да и помрет кто неосторожно.

– Но их всех находили? – уточнила я. – И только тело Талиты пропало?

– Да, – согласилась Рейчел. – Находили почти всех, и у каждого по результатам вскрытия в легких было полно воды. Утонули, то есть, значит. Ну, у кого-то еще мелкие порезы, царапины бывали, но это мелочи. А когда несчастье случилось с девочкой, тогда на озере лежал лед. С наступлением зимы тонуть в нем перестали, люди слегка расслабились, перестали так тщательно следить за детьми, никто не мог подумать, что в воду можно провалиться, как случилось с ней. С другой стороны, это послужило всем последним уроком: даже с наступлением лета каждую неделю люди в нем больше не тонули.

– В тот момент с Талитой вроде был кто-то еще?

– Джейми Уорнот, – кивнула женщина, – целый город тогда на него ополчился, хотя судя по тому, что с его слов пересказывал мне муж, было понятно, что он ничем не мог помочь бедняжке. Он был хорошим, но немного замкнутым мальчиком, и, наверное, тот факт, что никак не защищал себя, ничего не говорил в свое оправдание, показался для всех признанием его вины. К счастью, только злыми пересудами все и закончилось.

– А его брат? Он ведь тоже тогда был на озере?

– Кевин? – Рейчел радостно заулыбалась. – Помню, очень приятный, отзывчивый мальчик. Душа каждой компании. Любил читать, постоянно заглядывал ко мне за новой книгой. Эрудит. И очень сообразительный. Знаете, у Джеймса был математический склад ума, а у Кевина – гуманитарный, но учились они всегда одинаково. Вот что значит умение самообразовываться! Но Кевин тем более никак на спасение Талиты не мог повлиять, он просто не успел ничего сделать, все произошло слишком быстро. Я видела его вскоре после случившегося. Мальчик находился в полном шоке. Мне было так жаль их всех!

Я молча слушала собеседницу, отмечая в уме все совпадающие факты. Не оставалось уже никаких сомнений, что мы говорим об одном и том же человеке, о первой Фэй. Вот только еще один вопрос не давал покоя.

– Так почему вы считаете, что ее смерть заслуживает внимания? И почему упомянули в начале разговора, что кто-то закрывал вам рты?

Женщина скорчила многозначительную гримаску.

– Мы с мужем когда-то поспорили на эту тему, но я до сих пор остаюсь при своем мнении. Мне кажется, что родители Талиты, или, по крайней мере, отец, были военными. Секретный отдел или что-то вроде того. Посудите сами, девочка перевелась в нашу школу не просто так, а по какому-то распоряжению свыше. Тогда здесь работал другой директор, и я своими ушами слышала, как он рекомендовал учителям снисходительно относиться к новенькой и способствовать ее образовательным успехам.

– То есть, помогать ей учиться?! – усмехнулась я.

Вспомнились сплетни о том, что якобы даже учителя Фэй обожали. Тогда еще мне казалось странным, что такого в этой девочке, что все так сходят с ума вокруг нее. А простое объяснение даже в голову не приходило…

– Именно, – подтвердила Рейчел. – Помогать учиться. Подтягивать там, где сама не может. Давать шанс на пересдачу в тех случаях, когда не дали бы другим. Вскоре девочка стала чем-то вроде священного быка, и это не лучшим образом сыграло на ее самооценке. И еще кое-что. Вскоре после смерти Талиты на школу нагрянула комиссия с проверкой. Шерстили личные дела в секретариате, совали нос в каждый кабинет, но когда все закончилось, негласно нам было приказано больше никогда не обсуждать гибель ученицы. Сделать вид, будто ее и не было. И хоть руководство уже сменилось, прошло много лет, и вопрос давно потерял актуальность, могу поручиться: личного дела Талиты Мельбурн и любого упоминания ее имени в наших школьных списках уже нет.

– Вы правы, – неожиданно заговорил Сэм, – ее будто не существовало.

Я повернулась к нему в полном изумлении, и он с неохотой проворчал:

– Ну ты же просила узнать о случаях утопления в старшей школе. Я узнавал. Ни один из известных по городу случаев под наши параметры не подходил. Я не видел смысла раньше времени сообщать тебе о неудаче.

По всему выходило, что соседка Уорнотов, когда-то учившаяся с братьями в одном классе, не сильно покривила душой, описывая мне агентов, понаехавших в город на поиски тела Фэй.

– Но зачем?! – я снова повернулась к Рейчел в поисках ответа. – Зачем кому-то присылать целую комиссию лишь для того, чтобы под шумок изъять личное дело простой ученицы? Ведь ее не похищали инопланетяне, она не была шпионкой другого государства. Она просто и обыденно утонула, провалившись под лед. Я не вижу причин скрывать это!

– Я тоже не вижу, – согласилась женщина, – но мой муж, очень мудрый человек, считал, что раз дело нечисто, простым гражданам, как мы, лучше в него не лезть. Значит, кому-то было так надо. Но если вас интересует мое мнение, то секретным шпионом мог быть ее отец. Возможно, кто-то наверху считал, что смерть девочки подстроена. Недаром же присылали какое-то особое подразделение и шерстили озерное дно в поисках ее тела. Джейми Уорнота допрашивали несколько раз, и только вмешательство его родителей уберегло парня от дальнейших разбирательств. Поэтому я и вас хочу предупредить: может, не стоит лезть в это дело дальше? Кем бы ни был ваш пропавший родственник, он вряд ли обычный смертный.

– Да, пожалуй, – пробормотала я, понимая, что разговор подошел к концу, но тут же спохватилась: – Еще один вопрос. Не могло ли быть так, что Талита что-то братьям Уорнотам о себе внушила? Или не только им, а и другим парням и девочкам из класса? Вы упоминали, что она остро реагировала на промахи, а мне рассказывали, что она умела нравиться людям. Видимо, ее промахи и недостатки окружающие не замечали. Что это могло быть? Харизма? Внешняя привлекательность? Может, у вас сохранилось ее архивное фото? Я хотела бы понять, насколько красивой она была.

Рейчел заметно поколебалась, перескакивая взглядом с меня на Сэма и обратно.

– Есть, – наконец призналась она. – Из моих личных архивов, о которых та проверяющая комиссия, конечно, не знала. В тот год мы устраивали на Рождество Литературный костюмированный бал, и я снимала участников. Вот. Я нашла снимок и хранила здесь на случай, если вы придете. Можете взять. Вряд ли кто-то еще в ближайшие пятнадцать лет придет ко мне, чтобы спрашивать об этом.

Открыв верхний ящик рабочего стола, женщина выудила из-под кипы документов любительскую фотографию, успевшую слегка выцвести от времени. С замирающим сердцем я протянула руку и взяла ее. Ожидала увидеть там, что угодно, даже черта с рогами, перед глазами от волнения шли красные круги. Но когда проморгалась и собралась с мыслями, то обнаружила на снимке обычную девушку, не уродину, но и не сказочную красотку. Такие ходят по улицам – не повернешь голову вслед, внимания не обратишь, взглядом не зацепишься. Да, с момента, как настоящее имя Фэй перестало быть тайной, окружающий ее магический флер тоже исчез.

Я лишь качала головой, разглядывая фото. Маскарадный костюм, надетый для упомянутого бала. Крупноватый нос. Не слишком полные губы. Тонкая шейка. Большие выразительные глаза. Длинные темные волосы. Лицо овалом. Мой типаж, несомненно. Но все-таки это была не я.

– Что касается остального… – напомнила о себе Рейчел, – кажется, знаю, что вас может заинтересовать. Вы слышали об НЛП?

– НЛП? – засомневалась я.

– Нейролингвистическое программирование. Слышали об этом? – Рейчел поднялась с места, неторопливо скрылась за ближайшим стендом и вернулась с брошюркой, на которой красовалось название «Ваш ключ к успеху» и изображение того самого ключа. – Вот. Можете взять почитать, я оформлю на свое имя. Только, пожалуйста, не забудьте сдать обратно.

Я нерешительно приняла книжицу. Видимо, собеседница не кривила душой, когда утверждала, что увлекается своеобразной терапией посетителей библиотеки и умеет подсовывать им именно нужное чтиво. Что, если точно так же легко она считала и меня, и то, что волнует?! Что ж, от возможности узнать больше я отказываться не стала и убрала брошюру в сумку, пообещав вернуть. В конце концов, заехать сюда не сложно, все равно ведь папу буду навещать.

Попрощавшись с отзывчивой женщиной, мы вышли на улицу и сели в автомобиль, но заводить мотор Сэм не спешил и некоторое время, как и я, просто сидел в оцепенении, переваривая информацию.

– На детях гениев природа отдыхает, – пробормотала я первой, не в силах оторвать взгляда от фото настоящей Фэй.

– Что, прости?! – не понял он.

– Так сказали папе в приемной комиссии балетной школы, когда стало ясно, что по стопам бабушки-балерины мне не пойти, – я вспомнила, что именно Джеймс напомнил мне об этом моменте, и сердце снова сжалось на секунду горько-сладким спазмом. – На детях гениев природа отдыхает. Никто из нашей семьи не смог покорить сцену после бабули.

– И что это значит?

– Что, если отец Фэй не был шпионом или военным? Что, если он был гением?! – я едва не подскочила на месте от собственной догадки. – Поэтому родители яростно мечтали, чтобы дочь пошла по его стопам, заставляли ее зубрить точные науки, к которым у нее не было способностей! Она хотела быть красивой, но ее заставляли быть умной! Вот тебе и причина подстроить собственную смерть. А я еще удивлялась, что может толкнуть девочку на столь отчаянный шаг, чтобы бросить всю прежнюю жизнь и кардинально поменяться. А она просто бежала из-под родительского гнета! Как выжила – до сих пор не понятно, но подумай, Сэм, разве ты лично не любишь повторять, что для каждого преступления должен обязательно найтись мотив? Как тебе такой мотив для Талиты?

– Посмотри сюда, – он решительно вынул из кармана телефон, открыл раздел с фотографиями. На экране появился край мутного аквариумного стекла. – Видишь этот символ? Я заметил его, когда осматривал подвал по твоей просьбе.

Я видела. Под самой железной рамкой, если приглядеться, под слоем грязи и пыли можно было разглядеть заводской штамп: прямоугольник черного цвета с белым кругом в правой части, крест-накрест пересеченным двумя линиями, будто глазок прицела.

– Это особый знак министерства оборонной промышленности, – пояснил Сэм, – а значит, данный предмет был сделан по его разработкам. Как и любое другое оружие.

– Но это не обязательно означает, что отец Фэй был военным, – возразила я, – потому что разработками занимаются не сами военные, не те, кто берет оружие в руки. Это делает научный центр!

Сэм с недовольной миной помолчал, по своей мужской привычке с трудом примиряясь с тем, что его может переспорить женщина. Он делал так уже не раз в наших детективных спорах, и я давно смирилась и перестала обращать внимание.

– К тому же, ты запомнил, что говорила Рейчел? – продолжила наступление. – В год, когда в Гринхиллз приехала семья Фэй, в озере начали массово находить утопленников. Когда она погибла, а родители исчезли – смерти тоже поутихли. Кто знает, где на самом деле тонули те люди? Может, в этом аквариуме, а тела потом под шумок выносили и выбрасывали на берег? Ведь не зря же и мне привиделось, что я так же тонула. Это толстое стекло, эти провода… Кто-то ставил опыты, Сэм! И не только надо мной! Кто-то ставил опыты над разными людьми и для чего-то, может, для чистоты эксперимента, их брали из числа простых жителей ничем не примечательного городка. Могу поклясться, что если бы Фэй не утонула, по окончании школы семья вместе с ней все равно бы уехала куда-нибудь еще. Потому что когда используешь соседей в качестве расходного материала, долго оставаться на одном месте все равно не получается.

– Но что это были за опыты? Превращение человека в русалку?!

– Я не знаю, Сэм! Я не знаю! – в который уже раз воскликнула я. – Но что-то мне подсказывает, что здесь есть связь с четырьмя недавними случаями, которые объединены неким нагуалем. Понять бы еще, что он означает!

– Я попробую узнать что-нибудь об этих Мельбурнах, – окончательно сдался он под моим напором.

Я с удовлетворением откинулась на спинку сиденья. Пусть в истории еще остались непонятные моменты, но то, что сегодня мы сделали большой скачок вперед – несомненно. Зная имя Талиты, догадавшись о роде занятий ее отца, можно было прицельнее вести поиск, а не тыкаться во все углы носом, как слепые котята. Что-то подсказывало, еще немного – и мы окончательно развенчаем все тайны вокруг Фэй.

А потом из лаборатории криминалистики пришли результаты: образцы Кевина совпали, и это значило, что в моем похищении участвовал он.

Сэм ходил с видом победителя и очень гордился тем, что мы на правильном пути. В его компании я поехала в полицейский участок, где дала устные и письменные показания так, как он мне советовал, а затем оставалось лишь ждать – запущенная нами правоохранительная машина заработала на всех парах. Сэм утверждал, что я в полной безопасности и бояться теперь нечего, потому что при таких уликах Кевина быстро возьмут под стражу, а из-за решетки он мне уже ничего не сделает. А после нескольких «ласковых» допросов – и сообщников всех выдаст, расколется, как миленький.

Конечно, я понимала, что семья Уорнотов не придет в восторг от того, что один из них попал в капкан закона, ждала гневного звонка Мадам, играющей роль возмущенной любящей матери, и продумывала ответную речь, но и представить не могла, что возмездие настигнет меня так быстро и в лице совершенно другого человека.

Это был еще один дождливый день и еще одна моя рабочая смена. Я приносила посетителям меню и убирала за ними столы, изредка поеживаясь от очередного раската грома за окном и поглядывая, как реки стекают вниз по стеклу, переполняя водостоки. В кафетерии с самого утра включили вечернее освещение, потому что небо казалось таким темным, словно в полдень наступила ночь. Изредка под звон колокольчика распахивалась дверь, и в помещение вваливался кто-нибудь мокрый и фыркающий, а вокруг подставки для зонтов то и дело приходилось вытирать лужу. Зато продажи горячего какао с маршмеллоу били все рекорды, а согревшиеся и довольные клиенты не скупились на чаевые.

В глубине души я белой завистью завидовала Джесс, которая наверняка до сих пор валялась в постели, наслаждаясь тем, что ей выпал выходной и не надо идти на работу. Сама я промокла до нитки, пока добежала от дома сюда, и с ужасом представляла обратный путь по колено в лужах, когда над головой то и дело вспыхивает молния и грохочет гром. Когда у двери в очередной раз зазвенел колокольчик, я не обернулась, занятая тем, что расставляла заказ перед говорливой семьей с тремя детьми, при этом следя, чтобы самая маленькая посетительница не сунула пальчик в горячий чай, а двое старших не перевернули чашки, вертясь на стульях. Их родители сидели как истуканы, не делая попыток мне помочь, и даже с некоторым любопытством ждали, получится ли у меня справиться с обилием посуды или что-нибудь все же разобьется на потеху зрителям.

Его присутствие я просто почувствовала. Спиной. Только опустила на стол последнее блюдце с джемом, как ощутила этот взгляд, выжигающий мне клеймо между лопаток. Замерла, глядя прямо перед собой и стискивая ладонями пустой поднос, будто щит, обратилась в слух, как делают животные, когда чуют опасность. Сердце колотилось, как бешеное. Вот он, мой преследователь за спиной, самое навязчивое мое видение. Можно было бы все списать на разыгравшееся воображение, тоску, сентиментальность, но я видела силуэт, стоявший за мной в отражении окна, и ощущала аромат его парфюма и табака, который бы узнала из тысячи прочих. Мать семейства, сидевшая ближе всех к проходу, подняла голову, в ее зрачках вспыхнули искорки интереса к кому-то за моим плечом, и это еще больше убедило, что ошибки нет.

Первым побуждением было убежать. Не знаю, почему. Так уж вышло, что первой реакцией моего тела с самой первой минуты, как я увидела его в больничной палате, всегда было бегство. Я привыкла бежать от его общества, его жарких взглядов, от вышибающих дух поцелуев, а от силы его гнева – уж тем более. Как от лесного пожара, когда зрелище завораживает своей первобытной красотой, но и устрашает настолько, что все инстинкты кричат «пора делать ноги!»

Но также я научилась встречать опасность лицом к лицу, поэтому взяла себя в руки и обернулась.

Жестяной поднос загрохотал по полу, и, наверное, на нас все посмотрели, но остальной мир уже поблек и практически исчез для меня. В поле зрения остался лишь Джеймс, с его перекошенным от злости лицом, горящими глазами, каплями дождевой воды, бегущими по лбу и скулам. Видимо, он только что вошел в помещение, без зонта, весь мокрый, рубашка прилипла к телу, с волос капало, а мне подумалось, что невозможно так промокнуть, если пробежать от машины до двери. Даже с учетом разыгравшейся непогоды.

Следующей пришла мысль, что Джеймс не мог знать, где меня искать, разве что… разве что он явился в нашу квартирку и ему подсказала добрая душа в лице моей Джесс. Подруга до сих пор не оставила мечты о нашем воссоединении, постоянно дразнила меня этим, и очень ругала Сэма за то, что в прошлый раз он нам помешал. Я так и представляла, как она улыбается, предвкушая встречу влюбленных. Только вот мой бывший муж вместо того, чтобы лететь на крыльях счастья, настолько был вне себя от ярости, что проделал весь путь до кафетерия пешком.

Я сделала крохотный шажок назад, Джеймс остался на месте. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты. Должен быть в Китае своем, ведь только вчера новости на сайте его компании читала, но Кевина тоже арестовали накануне, и я понимала, чем продиктован визит. Джеймс бросил все и прилетел, чтобы с обидчицей брата разобраться. Он же всегда его защищал, своего «малыша Фокси», стоит лишь вспомнить, как поступил, когда об измене любимой девушки узнал. Удивительно: младший брат, а заботится, оберегает, как старший. И не видит, что «малыш Фокси» привык этим пользоваться, уверен, что всегда выйдет сухим из воды, и давно воткнул нож заступнику в спину, продолжая вести свою, тайную игру с Фэй.

А я понимала, что не смогу до него это донести. Не получится достучаться. Потому что семья для Джеймса – такое же слабое место, как и для меня. И брат может жилы тянуть, руки выкручивать, с ума сводить – и все равно останется братом, так же как для меня отец, даже если бы по-настоящему в психушку упек и отказался, все равно остался бы папой. Да и знакомый взгляд Хантера подсказывал, что любые попытки уже бесполезны. Как бесполезно я вырывалась из его рук в лифте, или пряталась в лесу, или надеялась, что наивные обещания изменят что-то во время нашей ночи в Гринхиллз. Если его несло, он просто не умел останавливаться, как наверняка и случилось одной недоброй ночью, когда гнался на машине за неверной женой. Гроза продолжала бушевать за окном, но буря, готовая вот-вот разразиться между нами, казалась гораздо страшнее.

– Не надо, Джеймс, – взмолилась я тихонько, чувствуя, как по спине побежал морозец, – не здесь.

С таким же успехом могла, пожалуй, просить каталонских монашек задрать юбки при честном народе и сплясать канкан. Джеймс усмехнулся уголком рта, чуть склонил голову, вынул из кармана пачку сигарет, сунул в рот одну. Они были мокрые, и зажигалка отсырела тоже, и он продолжал смотреть на меня исподлобья и щелкать кнопкой без какого-либо результата.

– Эй, мистер! – окликнул его администратор из-за стойки. – У нас тут не курят.

Палец Джеймса застыл над зажигалкой, а сам он начал медленно поворачиваться с таким лицом, что мне сразу вспомнились два идиота, решивших встать между ним и мной на богом забытой проселочной дороге, и то, что произошло с одним из них после такого опрометчивого шага. Я наклонилась, схватила поднос с пола и рванулась вперед, загораживая собой стойку от Джеймса, а Джеймса – от администратора.

– Я выйду на минутку, хорошо? Ким, подменишь? – выпалила на одном дыхании и, не дожидаясь, пока другая девушка кивнет, всучила ей поднос, а сама устремилась к служебному выходу.

Мне не требовалось оборачиваться, чтобы убедиться: Хантер идет за мной. Я и так знала, что он пойдет по следу, будет загонять меня в угол, пока не добьется успеха. Всего лишь хотелось увести грозу подальше от мирных жителей до того, как грянет первый гром. И, если что, я снова не имею в виду погодные условия за окном, как вы понимаете.

Когда открылась дверь на улицу, крепкая мужская рука схватила меня за волосы на затылке и буквально вытолкнула в проулок, где несколькими днями ранее я сидела на перевернутом ящике и разговаривала с папой по телефону. Ливень ослепил и оглушил, вода попала в горло, грудью и лицом я натолкнулась на препятствие и сообразила, что прижата к противоположной стене, а сзади не дает шевельнуться сильное тело Джеймса. Он выплюнул сырую сигарету, выкрутил мне руку за спину, чтобы меньше дергалась, уткнулся носом в шею и некоторое время стоял так, а тонны воды падали на нас сверху под какафонический оркестр водостоков и жестяных баков.

– Лучше не шевелись, – услышала я его срывающийся голос, – а то я трахну тебя. Как в лифте трахну, а потом задушу, как тварь.

– Джеймс, ты не понимаешь, что делаешь… – я сглотнула, задыхаясь под его гнетом, а он вдруг дернулся всем телом и заорал мне в ухо:

– Нет! Сука! Это ты не понимаешь, что делаешь! Это ты! Не понимаешь! Что делаешь! Он мой брат! Он! Мой! Брат! Ты что с нами творишь?!

Расширенными от ужаса глазами я смотрела, как вбивается его кулак в мокрую стену прямо перед моим лицом, как летят с его рукава во все стороны брызги, падая мне на щеки и губы, заставляя вздрагивать, и паника ядовитой змеей сворачивалась внутри.

– Ну скажи, – потребовал он тут же, перестав крошить стену и зарывшись окровавленными пальцами в мои волосы, оттягивая мою голову назад, чтобы дождь хлестал по лицу, вынуждая еще больше хватать ртом воздух, – это твоя месть мне? Ты такая злопамятная, мышка? Тебе нравилось видеть, что я, как мальчик, за тобой бегаю, а когда перестал, ты огорчилась? Решила меня через брата достать? Что за нелепые обвинения ты ему предъявляешь? Чего тебе нужно от нас? Денег? Ты отправляешь обратно мои деньги. Еще цветов? Я тебе цветочный магазин подарю, только оставь мою семью в покое.

Его хватка становилась все крепче, и казалось, моя шея сейчас достигнет критической точки излома, я беспомощно царапала руками по стене в поисках точки опоры, и ее не находила. Свет мерк перед моими глазами, сознание уплывало, и из последних сил я выдавила единственное, что пришло в голову:

– Фей не умерла, и я могу это доказать.

Мужчина за моей спиной превратился в донельзя сжатую пружину. Казалось, на миг он даже перестал дышать. Пальцы его разжались, высвобождая мои волосы, и я со стоном вернула голову в нормальное положение, прижалась лбом к мокрым кирпичам, закрыв глаза, и услышала недоверчивое:

– Что?!

После пережитой короткой, но бурной схватки за жизнь напряжение отпустило, слабость разлилась по ногам и в висках заплясали крохотные колючие песчинки. Джеймс больше не прижимал меня телом, и я развернулась к нему лицом, устало опершись на стену затылком, от очередной обиды и унижения слезы потекли из глаз, но при виде шока, который произвели на него мои слова, губы сами собой растянулись в дурацкой улыбке.

– Фей не умерла. Твоя первая любовь, твоя девушка, изменившая тебе с братом, которого ты так обожаешь, не погибла во льду, как ты всегда верил. Она где-то здесь, – я вяло обвела рукой проулок и расхохоталась, – может, до сих пор следит за нами. И наверняка радуется, что ты совершаешь ошибку за ошибкой.

– Ты свихнулась?! – сердито поморщился он.

– Да! – все больше входила в раж я. – Я свихнулась! Верь в это, если хочешь! Можешь изнасиловать меня, как в лифте, можешь задушить… пускай, но только потом. Сначала дай мне кое-что показать тебе.

Теперь уже во мне кипела дикая ярость. Если что-то в этом мире вообще могло остановить неостановимого Хантера, то это, конечно, упоминание о его драгоценной Фэй. Смешно, эта сука отобрала у меня кусок жизни, но она же мне ее теперь и спасала. Я вывернулась из рук Джеймса и со злостью дернула его за рукав рубашки, побуждая идти. Будто тяжелый состав по рельсам сдвинуть пыталась и едва не застонала от бессилия. Бывший муж продолжал стоять и сверлить меня взглядом, а я, скрипнув зубами, рванула его за собой еще, и еще, напоминая себе Моську, тянущую за поводок Слона из известной басни, и неизвестно, чем бы закончилось наше противостояние, если бы он не поддался, сделав шаг за мной.

Ну конечно, я всегда одерживала верх только в тех случаях, когда Джеймс сам поддавался.

Но тогда мне совершенно не хотелось об этом думать.

Смахивая с лица дождевую воду вперемешку со слезами, я повела его по проулку на задворки кафетерия, где располагалась служебная стоянка. Моя машина, тот самый «Мерседес» Е-класса, сорок третьей модели, стояла там же, и я дрожащими руками выудила из кармана рабочего передника ключи от нее, рванула на себя дверь. Демонстративно развернулась к Джеймсу.

– Смотри. Не узнаешь?

Вода текла по его лицу, по губам, которые мне нестерпимо хотелось целовать и разбить кулаком в то же время. Бывший муж оглядел машину, наклонился, заглянул в салон. Побледнел слегка, сел на водительское сиденье, провел ладонями по рулю. Порывисто открыл бардачок. Поднял на меня взгляд.

– Господи, Джеймс! – покачала я головой с горьким упреком. – Теперь-то ты все понял? Каким же ты был внимательным мужем! Каким заботливым! Ты даже не вникал, на какой машине твоя благоверная супруга разбилась! Удивительно, с чего это ей захотелось тебя бросить?!

Я кричала, и продолжала размахивать руками, и расхаживала взад-вперед, освобождая от наболевшей тайны душу, вываливая на Джеймса все то, что в свое время обрушил на меня Сэм. Об угоне автомобиля Смита, о видеозаписи с заправки, о времени катастрофы, не совпадающем с побегом Фэй. О заброшенной ферме и образцах Кевина, найденных в ее подвале. О том, как он напоил меня и обманом заманил в свой лофт в момент полного упадка духа, когда не оставалось надежды на чью-то помощь. О фотографии, голубом кадиллаке и преследователях. О нагуале и покончившей с собой клептоманке. О Рейчел, показавшей мне фотографию Талиты Мельбурн. Потому что теперь-то, наконец, было можно, а я слишком долго этой возможности ждала. Молния над моей головой то и дело разрывала пасмурное небо, как в лучших традициях драматических постановок, а вода свободно лилась по телу, на котором уже не осталось ни одного сухого клочка. И все это время Джеймс сидел ко мне вполоборота, положив одну руку на руль и опустив одну ногу на землю, и молча слушал.

– Все, теперь можно трахать и душить, – закончила я исповедь, подошла, прислонилась бедрами к капоту и демонстративно расставила ноги, – давай.

После того, как выговорилась, стало легче, перехотелось разбивать Джеймсу лицо, осталось лишь желание, чтобы он оставил меня в покое и ушел, улетел в свой Китай и там и обретался, как в последние недели перед появлением здесь. С глаз долой – из сердца вон, разве не этим же самым и он руководствовался, принимая решение лично наблюдать за открытием филиала? Так лучше, так отлично, когда между нами тысячи километров. Пусть снова падает в объятия узкоглазых подружек и не мешает мне продолжать охоту на Фэй. Потому что это – единственная цель, которая осталась в моей ушедшей под откос жизни.

Джеймс медленно поднялся с места, и я затаила дыхание. Как поступит дальше? Снова накинется на меня, потому что ни на йоту не поверил? Презрительно рассмеется и уйдет? Проняли его мои слова хоть немного? Судя по каменному выражению лица – нет. А мне вдруг стало так невыносимо просто сидеть и ждать его вердикта. Как узник – приговора. Я рывком сорвалась с капота, чтобы бежать по привычке, пока есть возможность, но его рука вдруг выстрелила змеей и вцепилась мне в локоть. Я поморщилась от боли, а он процедил в сторону:

– Сядь, пожалуйста, в машину.

По привычке я качнула головой. Зачем? Это ведь ничего не изменит. Я не заберу заявление, обвиняющее его брата. Он не перестанет делать стойку на имя Фэй. Не перестанет взрываться по любому поводу – характер не переделать. А я не смогу постоянно жить на вулкане. И в то же время Джеймс вернул мне папу. Он все-таки понял, что для меня важнее всего, и этот поступок значил гораздо больше всех прочих подарков. Взгляд упал на его руку, сжимающую мою, на сбитые о стену костяшки. Из-за дождя кровь казалась не красной, а бледно-розовой, и я по какому-то неведомому наитию коснулась пальцами тыльной стороны его кисти, растирая ее.

– Больно?

– Сядь. Пожалуйста. В машину, – чуть ли не по слогам отчеканил он в ответ, и я окончательно сдалась, понимая, что снова проиграла.

Двинулась к распахнутой двери, но Джеймс преградил мне путь другой рукой.

– На место пассажира. И ключи отдай.

Я повиновалась. Обошла автомобиль, открыла дверь и опустилась на сиденье. Стиснула себя руками. Больная дура. Сумасшедшая точно. Позвал – и прыгнула, хвост поджав. И счастлива этим.

Джеймс тяжело рухнул за руль, полез в карман за мокрой сигаретной пачкой, за неимением возможности закурить начал просто жевать фильтр. Я протянула руку, отобрала сигарету, смяла в ладони с силой, а сама ее своими губами заменила. Он шумно втянул носом воздух, когда наши языки соприкоснулись, а я отстранилась и с надеждой в глаза заглянула.

– Так лучше? Помогает успокоиться?

Несколько секунд Джеймс словно находился в оцепенении, затем сдержанно кивнул. Решительно завел мотор и начал выруливать со стоянки. Я даже не спросила, куда он меня везет. Только ладонь разжала, бездумно глядя на табачные крошки, слипшиеся среди обрывков папиросной бумаги. Присутствие Джеймса рядом ощущалось очень остро, каждую секунду казалось, что он сейчас повернется, скажет что-то или сделает: снова схватит за руку, порвет на мне блузку, вопьется жадными губами в шею. Как он привык поступать или – что вернее, – как мое тело жаждало ощутить. Но он ничего не делал, только смотрел прямо перед собой в залитое дождем лобовое стекло и изредка – в зеркала.

– Мне нельзя уезжать, – проговорила я вслух, не особенно надеясь на реакцию, – я сегодня работаю.

– Ты там больше не работаешь, – глухо прозвучал его голос, – моя жена не может работать в таких… заведениях.

Я вздохнула.

– Но я не твоя жена.

– Это легко исправить.

Вот он, приговор, вынесенный мне, и я поспешно отвернулась к окну, испытывая подспудную, необъяснимую радость и дикую панику от этой мысли.

– Думаешь, меня остановит какая-то бумажка, Кристина? – вполголоса проговорил Джеймс, по-прежнему целиком поглощенный тем, чтобы следить за дорогой: все-таки в потоке сплошного дождя видимость сильно ухудшалась. – Ты – моя женщина и ты нужна моему сыну. Развод был моим наказанием за то, что обидел тебя. Окей. Я это понял. Выполнил твою просьбу, дал время, чтобы остыть. Ты уже достаточно пообижалась, чтобы простить меня?

– А если нет? – спросила я у дождевых капель на холодном стекле.

Он бросил на меня быстрый взгляд и вернулся к созерцанию городского потопа.

– «Нет» я не принимаю.

Я сжала пальцы, превращая крошки табака во влажный мякиш, и опять раскрыла ладонь.

– Но я сказала «нет», Джеймс.

Он резко выкрутил руль и под возмущенный вопль другого водителя лихо припарковался к обочине. Рванул дверь под очередной сигнал чьего-то клаксона, вышел в залитые ливнем улицы. В дождь они почему-то все одинаковы, и не поймешь, где находишься: то ли в центре, то ли на окраине, а люди на них, как серые тени. В салон пахнуло свежестью и небом. В лобовое стекло я могла видеть только темный силуэт, двигавшийся мимо капота. Дверь с моей стороны тоже резко открылась, а за ней ослепительный мистер Уорнот поддернул джинсы и опустился на одно колено на тротуар, спиной к пробегающим мимо под зонтами прохожим, лицом ко мне.

– Кристина Романоф, ты согласна выйти за меня замуж?

Две девушки, проходившие как раз мимо, услышали его и захихикали, а потом еще несколько раз обернулись на нас.

– Джеймс Уорнот, ты стоишь коленом в луже, – сообщила я ровным голосом, наблюдая, как ливень забирается за его шиворот, а он сам старается от этого не морщиться.

– Ты хотела, чтобы я понимал, на ком женюсь, и чтобы ты помнила момент нашей свадьбы? – требовательно осведомился он и провел рукой по лицу, досадливо смахивая воду.

Я хотела этого больше всего на свете, но не ожидала, что Джеймс догадается, поэтому лишь растерянно протянула ладонь наружу, и налетевший порыв ветерка унес с нее табак. Над нашими головами ужасающе громко грохнуло, а поодаль начала собираться толпа любопытствующих с фотокамерами, включенными в телефонах.

– Проклятье, Кристина! – начал терять терпение Джеймс, и его можно было понять, учитывая, с какой силой вода обрушивалась сверху на его голову и спину. – Когда ты меня поцеловала в машине, я едва сдержался, чтобы не пойти дальше. Чтобы не затащить тебя на себя и не взять прямо так. Но в гребаном лифте я уже допустил промашку и очень стараюсь не повторять подобное. Поэтому оцени, пожалуйста, мой джентльменский порыв и ответь, наконец, то, что я хочу услышать!

Он выглядел таким раскаявшимся, стоя на коленях в воде, что у меня перехватило в горле. Обеими ладонями я взяла его разбитую руку, поднесла к губам, покрывая поцелуями раны.

– Спасибо за папу, Джеймс.

– Это не то, что я хочу услышать, – нахмурился он.

– Но это то, что я хочу сказать, – потянувшись, я выбралась к нему под дождь, обвила за шею руками, ощутив, как прошла дрожь по его сильному телу, как он крепко стиснул меня за талию, приподнимая над собой и опуская на свои губы, погружая в рот язык, теряя голову так же, как и я. Мы целовались, как сумасшедшие, прямо на тротуаре, под ливнем, чужими нескромными взглядами и вспышками молний и фотокамер, и впервые внимание посторонних не раздражало меня. Честно говоря, в тот момент было на них просто плевать.

– Я подумаю, ладно? – прошептала я наконец, отодвигаясь. – Не дави. Еще слишком тонко.

– Я стараюсь, но… – он поедал меня совершенно дикими, голодными глазами, – я не могу тебя отпустить.

Несмотря на холодный секущий дождь, щеки мои вспыхнули, а внизу живота сладко заныло. Голова кружилась от мысли, что мы с Джеймсом можем снова оказаться в постели. Как я скучала по нему! Как устала ревновать к Фэй! И не только к ней, а к любой женщине, оказавшейся с ним рядом. И почему он, догадавшийся о самом важном, не понимает простого: я уже добровольно подарила ему ключи от собственной клетки, когда села в этот автомобиль?!

– Так не отпускай, – ответила я и отвернулась смущенно, когда его зрачки расширились и вспыхнули еще более ярким пламенем.

Потом мы снова мчались куда-то по городским улицам, и, положив ладонь на руль, другой рукой Джеймс сжимал мои пальцы, словно боялся, что вот-вот передумаю, возьму свои слова обратно. А меня бурлящей эйфорией накрывало, и едва ли я могла что-то ясно соображать. Только то, что он везет меня на край света, чтобы вынимать душу поцелуями. Послушно выбралась из машины под вывеской какого-то отеля, зашла внутрь под невозмутимым взглядом швейцара, стояла, спрятав лицо у Джеймса на плече, пока он выбирал и оплачивал нам номер. С нашей одежды на пол капала вода, ткань липла ко всему телу, соски мои болезненно ныли, превратившись в тугие комочки, а все вокруг плавало, как в тумане.

В лифте, едва закрылись двери, меня накрыло еще сильнее. Вспомнилось, как убегала от Джеймса, а он ворвался следом, и ком подступил к горлу. Я попятилась, оперлась на стену, поглядывая на бывшего мужа, а он повернулся, подхватил меня под бедра и приподнял. Чуть покачнулся, запрокинул голову, жадно впитывая взглядом каждую черточку моего лица, будто заново хотел его запомнить.

– Что ты делаешь? – прошептала я, цепляясь за его плечи, чтобы не свалиться.

– Танцую с тобой. Чтобы ты больше никогда не боялась ездить со мной в лифте. Ты разрываешь меня на части, когда так шарахаешься, мышка.

И он танцевал со мной все то время, пока мы поднимались, а я его целовала. Водила губами по его твердым, еще мокрым от дождя полуоткрытым губам, нежно гладила его породистое лицо, зарывалась пальцами во влажные волосы. Когда двери открылись, Джеймс, неловко пошатываясь из стороны в сторону, так и пошел по коридору, придерживаясь за стену одной рукой, чтобы не потерять направление, а другой прижимая к себе меня. Кое-как отперев дверь номера, он поставил меня за порог, придавил к стене всем телом, я выгнулась навстречу, понимая, что до кровати мы вряд ли дойдем.

– Прости меня, мышка, – лихорадочно пробормотал Джеймс, проводя кончиками пальцев по моему лбу, щекам, скулам, губам, подбородку, шее и ключицам и сверкая в полутьме глазами.

– За что? – удивилась я, точно так же исследуя его лицо и тело.

Мы трогали друг друга, как слепцы, и, казалось, не могли насытиться этими ощущениями.

– Одичал я совсем. Хочу тебя, как в первый раз. Скажи мне, как тогда, в Гринхиллз.

И правда, хотел, потому что уже сдирал с меня дурацкий передник официантки, который я так и не сообразила снять до сих пор, слишком поглощенная нахлынувшими эмоциями, и блузку мокрую стягивал, обнажая мои плечи.

– Что сказать, Джеймс?

– Клянись, мышка, – он припал губами к моему съежившемуся соску, как к живительному источнику.

– Люблю тебя, Джеймс, – выдохнула я, истлевая в пепел под его руками.

– Голой хочу тебя видеть. Соскучился по тебе. По твоему телу соскучился… быстро будет… в первый раз… потом медленно, но сначала быстро…

И пальцами жадно вниз по талии, к застежке юбки. Ладонью в расстегнувшийся проем молнии скользнул и ягодицы стиснул, я только головой замотала, жалея, что его «быстро» это слишком медленно.

– Как хочешь, так и будет…

Повела бедрами, сама уже стаскивая с себя остатки одежды, а он упал на колени, сжимая меня руками до боли, приник лицом между моих ног, целуя взасос, глубоко и яростно, скользя языком между влажных складок и сверху по ним и снова теряя голову в поцелуе. Сам еще полностью одетый, а я уже вся голая, как он и хотел. В полумраке прихожей номера увидела наше отражение в зеркале напротив: ослепительный мистер Уорнот в прозрачной от дождя белой рубашке, через которую просвечивает его широкая спина, на коленях передо мной, и его темноволосая голова двигается между моих бедер. Запустила пальцы ему в волосы, не в силах оторваться от этого зрелища.

– Люблю тебя, Джеймс, – повторила как заведенная, а он отозвался глухим стоном, впиваясь до синяков пальцами в мою кожу, – всегда любить буду, до самой смерти. Клянусь тебе в этом. Ведь тебя я выбрала. Тебя, слышишь? С первой секунды, как увидела… тебя… единственный ты…

Он рывком поднялся на ноги вместе со мной, а я сама обхватила его коленями, извиваясь и сползая вниз между перевозбужденным мужским телом и стеной, прямо навстречу вырвавшемуся наконец из плена одежды органу. Джеймс толчком наполнил меня, и от этого первого острого ощущения мы оба в унисон застонали, прижавшись лбами и глядя в глаза друг другу. Несколько томительных секунд стояли так, и я наслаждалась превосходным чувством наполненности, утоляющим голодные спазмы внизу живота.

– Еще! – взмолилась сама, и он дернулся, крепко закусив нижнюю губу и насаживая на себя мои бедра, а я запустила руки под его рубашку, царапая спину и одновременно покрывая его закаменевшее от напряжения лицо поцелуями.

– Люблю! – с каждым ударом члена внутри, посылающим сладкие волны подкатывающего оргазма по всему телу. Мое жалобное и его хриплое, через оглушающее дыхание, через влажное шлепанье тел, и неважно, что дверь в номер наверняка тонкая, и наши крики слышны по всему коридору. Плевать, главное, что он действительно истосковался по мне, он не разменивался на китаянок или кого-то еще, потому что так реагировать на прикосновения можно только в очень неудовлетворенном состоянии. И, пожалуй, именно данный факт возбуждал меня сильнее всего, и хотелось отдаться полностью, без остатка, в ответном порыве на его чувства.

Словно ураган подхватывал нас и отрывал от земли, а бешеный ритм взаимной страсти все ускорялся, и Джеймс откинул голову, долбясь в меня на совершенно неконтролируемой скорости. Внутри все горело, я всхлипнула, ощутив, как срывает нас в пропасть, и он стиснул зубы так, что появился оскал, кончая и крепко прижимая меня к себе обеими руками, тем самым лишая возможности дышать, а меня скрутила судорога удовольствия от того, что ему настолько хорошо в этот момент.

Потом я позволила Джеймсу унести меня в спальню, уложить поперек кровати и продолжить вылизывать и трахать, только теперь уже «медленно», как и обещал. Да, это не было похоже на занятие любовью, все-таки подобное определение подразумевает нечто нежное и трепетное, а мой мужчина как с цепи сорвался, намереваясь вымотать меня оргазмами. Но, черт возьми, мне это нравилось. Я раздвигала ноги, как он хотел, поворачивалась и выгибалась, позволяла ему иметь меня в любой позе, и это доставляло мне невыносимое удовольствие – принадлежать ему. Я брала в рот его член по первой же просьбе, стоя перед ним на коленях и заглядывая в глаза, пока он путался пальцами в моих волосах и шептал что-то неразборчивое. Мы трахались, как два диких зверя, движимых инстинктами, и я понимала, что с Джеймсом всегда будет так и, возможно, у меня даже получится привыкнуть. Просто раньше у меня ни с кем не было подобного, и я не представляла, что секс может быть таким долгим, грязным и восхитительным.

Не помню, как мы оба отключились, наверное, просто закончились силы, но посреди ночи меня что-то словно подкинуло на постели. Я села, прижимая к груди простынь и часто-часто дыша от страха, потому что на секунду показалось, что сейчас повторится тот вечер в Гринхиллз, когда у кровати стоял мой преследователь с фотоаппаратом. Дождь продолжал хлестать по стеклам, незнакомая обстановка в комнате только усиливала нервозность, а место Джеймса рядом, конечно же, пустовало.

Я нашарила и включила ночник, едва не свернув его с тумбочки, огляделась, сглатывая и приглаживая взлохмаченные волосы, но все было спокойно. Никто не поджидал меня в темном углу, не нацеливал безжалостный объектив и нападать не собирался. Теперь, немного успокоившись и более трезво соображая после того, как любовная лихорадка утихла, я могла оглядеться и оценить люкс, в который попала. Содрав с кровати простынь, закуталась в нее, босиком прошла по мягкому ковру, брошенному на пол, бесшумно толкнула дверь и очутилась в гостиной.

Здесь было прохладнее, чем в спальне, потому что раздвижные двери на балкон стояли распахнутыми. Я двинулась туда, но остановилась, невольно залюбовавшись широкой спиной Джеймса, его крепкими ягодицами и мускулистыми ногами. Он стоял обнаженный на балконе, накрытом защитным козырьком, опирался на перила и курил, глядя на промокший ночной город. Я заметила на столике нетронутую бутылку шампанского в ведерке, бокалы, сладости – похоже, пока спала, к нам в номер приносили заказ. На цыпочках мне удалось прокрасться к балкону, но как только ступила босой ногой на холодную плитку, Джеймс чуть повернул голову, показывая, что заметил мое появление. Уже не таясь, я обхватила его сзади, накрывая полами своего одеяния, и прижалась к спине щекой.

– Зачем стоишь тут? Простудишься.

Он хмыкнул, глубоко затягиваясь, на фоне черного неба клубы дыма казались белыми, а город внизу под нашими ногами влажно блестел, как чешуя диковинной рыбы. В глубине души я порадовалась, что Джеймс привез меня в отель, а не к себе домой – тут мы могли какое-то время оставаться в недосягаемости для кого бы то ни было. Сейчас мне бы не хотелось отвечать на мегатонну радостно-возбужденных вопросов Джесс или испытывать на себе тяжелый, полный ревности взгляд Сэма. И уж тем более я бы не выдержала столкновения нос к носу с Мадам или Мадленой.

– Зачем ты пришла в мою жизнь, Кристина? – оторвал меня от размышлений голос Джеймса. – Я ведь не знал тебя. Я никого не любил. Не мучился от того, что уехал на край света, а ты мне все равно снишься. И вот теперь ты засадила за решетку моего брата, а я могу думать только о том, сколько еще времени мы с тобой пробудем в постели.

Я закусила губу. Так значит, он действительно улетел в Китай, чтобы меня не видеть? И все равно думал там обо мне?! Или это продолжается зависимость его больная от девушки, которую привык считать женой?!

– А как же Фэй? – напомнила тихо. – Ее ты разве не любил?

Джеймс помолчал, делая еще затяжку, затем щелчком выбросил сигарету куда-то в ночь. Чуть повернулся ко мне, приподнял руку, заставляя поднырнуть под нее и прижаться уже к его груди.

– Откуда мне было знать, что это вообще такое? – он презрительно усмехнулся. – Любовь. Я впервые знаешь когда увидел, как она выглядит? Когда ты моего сына на руки брала. Наша мать никогда на нас с Фоксом так не смотрела. И ни одна моя женщина не смотрела так. Только ты.

Я еще сильнее стиснула зубы, ощущая, как предательски щиплет в глазах. Ветер то и дело швырял в нас холодные капли, но мне ни за что на свете не хотелось размыкать объятия и уходить. Было лишь немножко страшно, что этого захочет Джеймс.

– Пообещай мне, – попросила я, прижимаясь к нему так сильно, будто и впрямь смогла бы удержать, если попытался бы уйти, – поклянись теперь ты, что больше меня с ней не спутаешь. Что если Фэй вернется, ты всегда сможешь понять, где я, а где она. И что из нас двоих тебе нужна именно я.

– Мне нужна ты, мышка, даже не сомневайся, – он погладил меня по волосам, прижался губами к макушке, вызывая ответное желание потереться щекой о его кожу, – только и ты будь умницей. Постарайся, чтобы Фэй не вернулась.

У меня даже глаза от изумления распахнулись, и некоторое время я бесцельно пялилась в темноту, размышляя, не ослышалась ли. Затем медленно подняла голову.

– Джеймс… ты считаешь, что у меня раздвоение личности?..

Он молчал, а меня словно по щеке ветром хлестнуло. Ну конечно, теперь понятно, почему он ушел из нашей постели, стоял тут один и курил, погружаясь в свои невеселые мысли о том, что снова не удержался и меня трахнул. Он уверен, что провел ночь с сумасшедшей. И не знает, как теперь со всем этим быть.

– Джеймс! – воскликнула я, сама не зная, о чем прошу или упрекаю. Он открыл рот, но слова не шли, только головой покачал, и тогда я оттолкнула его, попыталась вырваться из объятий.

И снова он не пустил. Вцепился мне в плечи, лихорадочно сверля взглядом в полутьме.

– Я боюсь тебя потерять. Слышишь? Я не вынесу, если она вернется.

– Но если она и вернется, то не по моей вине! – закричала я, в бешенстве отталкивая его руки. – Ее нет в моей голове!

– Мне не важно, есть она там или нет, – в подтверждение своих слов Джеймс обхватил мои виски ладонями, нагнулся, заглядывая в глаза, – я люблю тебя. Даже если ты больна. Я люблю тебя, Кристина! Я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда! Пожалуйста, давай обратимся к специалистам.

– Ты псих, – пробормотала я, едва поворачивая языком от шока.

Он мрачно рассмеялся.

– Лучше я, чем ты, малышка. Клянусь, что никогда тебя не брошу, не отвернусь, даже если они найдут у тебя в голове Фэй. Мы просто уничтожим ее. Истребим, ладно? Вместе. Ты и я. Ты нужна мне. Ты не представляешь, как мне нужна…

– Я же говорила, у меня есть доказательства!

– Что у Фэй был гениальный отец? Что он ставил над людьми опыты в подвале собственного дома, а потом топил неудачные плоды своих экспериментов?! Что она проломила лед на озере и выбралась?! – Джеймс тряхнул головой. – Малышка. Девочка моя маленькая. Послушай меня хоть немножко. У нее не было ни единого шанса выжить. Фэй. Умерла. Потому что. Я. Не удержал. Ее.

– А видеозапись с камеры наблюдений? А уцелевшая машина? А ферма? А подвал?

– Мы найдем, кто за этим стоит, я обещаю. Но пластическая операция?! Это звучит нелепо. Никто не стал бы кромсать лицо, чтобы подделаться под тебя. И твое тело… я не смог бы спутать тело своей жены с кем-то другим.

– Как ты не смог бы спутать ее машину? – вздернула я подбородок, и Джеймс вздохнул.

– Ладно. Признаю. Я был не самым лучшим мужем. И, что там говорить, не самым лучшим отцом. Но Фэй настолько вымотала мне нервы, что меньше всего на свете я думал о какой-то груде железа. Когда нам позвонили из больницы и сообщили об аварии, я лишь убедился, что моя жена жива. Автомобиль, как мне сказали, восстановлению не подлежал, поэтому я просто подписал бумаги на утилизацию, даже не вчитываясь. Честно говоря, тогда все плыло перед глазами.

– Потому что ты думал о девочке, которую сбил, – кивнула я и смело встретилась с ним взглядом. – И винил себя в ее смерти. Я знаю о ней, Джеймс. Знаю, что потом ты нашел ее и до сих пор оплачиваешь лечение. Наверное, камень с души упал от того, что она все-таки в живых осталась? Я верю, что ты не злой человек, и не равнодушный, просто тогда все на тебя одновременно навалилось. Вопрос, поверишь ли ты мне? Поверишь, если скажу, как все было на самом деле? Ваша ссора с Фэй в тот вечер ведь началась с видео, которые ты обнаружил в ее лэптопе? И наверняка тебе о них кто-то анонимно подсказал? Надоумил пойти проверить комнату жены?

Он переменился в лице, и это придало мне сил.

– Ты поверишь, если я скажу, что это был Фокс? Поверишь, что и в вашем детстве, когда ты слушал его признания о Фэй и думал, как теперь жить со всем этим, он тоже исповедался не случайно? Фокс всегда подкидывал тебе информацию в нужный момент, чтобы ты вспылил!

– Теперь так и будешь во всем обвинять моего брата?

– Но все ведь сходится, подумай! Тебе приходит смска, или записка, или электронное письмо, а там анонимная фраза, что-то вроде «ваша жена вам изменяет, смотрите видео в ее лэптопе». И ты тут же срываешься и – вуаля! – находишь их у Фэй. Не думаю, что она такая дура, что стала бы хранить их в особняке буквально под носом у всех любопытных. Кто-то скинул их туда, кто-то, наверняка знающий о ее любительской видеотеке. Поверенный ее тайн. Ее сообщник. Тот, кто свободно может передвигаться по дому и заходить в комнаты, не вызывая подозрений.

– И зачем Фоксу это надо?

Я усмехнулась, потому что Джеймс, как и Сэм, первым делом во всем искал мотивы.

– Чтобы поссорить вас. Чтобы сделать больнее. Чтобы дать ей предлог бежать из дома в неизвестном направлении. Уверена, все родные знают твой характер, Джеймс. Ты взрываешься, как пороховая бочка, и порой даже на ровном месте. Если хорошо тебя изучить, просчитать реакцию совсем не трудно. И вот ты в ярости набрасываешься на Фэй на глазах у своей матери… а лишний свидетель нашей хитрой парочке не помешает… она выбегает из особняка, прыгает в авто. Ты совершенно предсказуемо мчишься за ней, чтобы… чтобы что, Джеймс? Задушить? Утопить? Размазать по стенке? Кто еще, как не близкие люди, знают, что в такой момент тебя не остановить?

– Я увидел, как мою жену имеют разные мужики, среди которых и мой брат! – зарычал он в ответ. – Какой реакции ты еще ожидала? Аплодисментов, восторгов и цветов?!

– Вопрос не в том, какой реакции ожидала я. Вопрос в том, какой реакции ожидали те, кто позволил тебе это видео обнаружить? Итак, Фэй удрала из особняка, и дальше перед ней стояла задача оторваться от преследования.

– Она свернула на перекрестке, – вдруг перебил меня он, – а я знал, что через другой переулок будет короче, и свернул туда, чтобы ее обогнать.

– Но тут на твою беду на красный сигнал светофора выскочила девочка на мопеде, – подхватила я. – И ты снес ее, а сообразил это гораздо позже.

Ноздри у Джеймса раздулись, он отвернулся и оперся двумя руками на перила, и теперь уже я обхватила его голову и заставила посмотреть на себя.

– И я тоже люблю тебя таким, – проговорила, глядя прямо в глаза, – даже зная, что у тебя падает планка, и ты перестаешь соображать, я все равно тебя люблю. И мы будем работать над тем, чтобы ты научился держать себя в руках. Вместе.

Он поморщился и сбросил мои руки.

– Я действительно не сразу сообразил, – признался с неохотой, – только почувствовал глухой удар, но перед глазами одна Фэй стояла. Представлял, как пальцы на ее лживом горле сжимаю, и больше не видел ничего. Выскочил на том повороте, где собирался обогнать, а ее и след простыл. Какими-то другими переулками ушла. Тогда-то я и опомнился. Вернулся к тому перекрестку, а там весь квартал перекрыт, пробка. Бросил машину, дошел пешком, увидел только, как реанимобиль отъезжает, на асфальте лужа крови, и все перешептываются, что тело простыней сразу накрыли.

– И тогда ты понял, что натворил, и окончательно сорвался с катушек, – закончила я. – Позвонил Фоксу уже в невменяемом состоянии, оставил сообщение на автоответчик. Да, он давал мне послушать его. Говорю же, это его любимая фишка – искренние признания. Даже я попадалась. Мне только не понятно другое. Ладно, искореженную машину после аварии ты просто списал со счетов, не стал вникать, так как все походило на несчастный случай. Но одежда?.. Тебе же выдавали вещи жены! Неужели ничего в них не насторожило?

– Грязные, испачканные кровью шмотки, к тому же разрезанные прямо на ней на операционном столе? – он покачал головой. – Я отправил их в мусорное ведро, даже не открывая пакета.

– Конечно, – согласилась я, – ведь Фэй любит только новые вещи. А ее телефон? А обручальное кольцо?

– Она могла потерять их в машине или где-нибудь еще, – Джеймс вздохнул. – Я убить ее хотел. Схватить за шиворот и долго возить красивой мордашкой по стенке. А не искать ее потерянное барахло.

– Но вот так все и получилось, – пожала я плечами, – твоя одержимость и невнимательность против гибкого ума твоего недооцененного всеми вами брата и хитрости Фэй. Скажи, разве это не кажется тебе вероятным? Разве это похоже на сумасшедший бред?

– С этого ракурса не похоже.

– Тогда скажи, что ты мне веришь! Что поверил хоть чуть-чуть! Скажи, Джеймс! Убеди меня, что между нами есть доверие, а не только очень хороший секс!

– Здесь есть проблема, малышка. Я не верю в то, что Фэй выжила.

– Господи! – застонала в отчаянии я. – Как ты не понимаешь, что кто-то просто втемяшил это в твою голову?! Тот человек, который обвинял тебя в ее смерти. Отец Фэй. Ты его помнишь? Он ведь приходил к тебе тогда, правда? Как он выглядел? Что он говорил?

Я бомбардировала Джеймса вопросами, а сама видела: делаю только хуже. В его глазах выгляжу, как одержимая, вновь и вновь заставляя вспоминать о прошлом, а он также, как и Сэм, смотрит на меня и то ли жалеет, то ли отвращение такое испытывает, которое всегда проявляется на лицах тех, кто общается с шизофрениками в бреду.

– Все равно докажу рано или поздно, – повторила упрямо, развернулась и пошла прочь.