Глава 14

Олег

«Оповещение: Жива и вполне здорова.»

— Заноза, бл**ь! — отбросил телефон, чтобы его не раздавить. Потому что желание сломать, ударить… УБИТЬ частым пульсом вибрировало в голове. Накинув халат, вышел на балкон. Казалось, что небо даже прогнулось под тяжестью серых туч. Они плотным покрывалом укрыли город, лишая даже надежды на солнечный день. Ноябрь кричал о приближающейся зиме, сигнализируя сильными порывами ветра, в которых кружилась оставшаяся листва. Он готовил прохожих к скрипучим морозам уже сейчас, румяня еще бронзового цвета щеки. В воздухе пролетали мелкие мухи снега, которые можно было разглядеть только здесь, с высоты двадцать пятого этажа, потому что, подлетая к земле, бесформенные снежинки превращались в переохлажденные капли дождя. От одного только сообщения кровь побежала по венам со скоростью света. Воспоминания вчерашнего дня накатили с новой силой. Не помогла даже пробежка. Весь вчерашний день наблюдал за ней. Ждал, что она остановится, опомнится. Но нет! Она надела маску «роковухи» и играла свою игру до самого антракта.

При каждой разблокировке, телефон делает фото, поэтому я всегда знаю, кто брал его. Никогда не ставлю пароль, потому что не храню важную информацию в бездушном гаджете, но видимо у Яны было другое мнение. Каково же было мое удивление, когда в галерее обнаружил одиннадцать фотографий. Не две, не пять! А одиннадцать! Это уже не праздное любопытство, а несанкционированное вторжение в личную жизнь. Ладно, сам виноват, что оставил телефон, можно сказать, спровоцировал ее. Но когда в ресторане увидел, как она что-то бросила в кофе, меня просто затрясло от гнева. До сих пор не понимаю, почему не всыпал ей по заднице прямо там, в ресторане. Нужно было перегнуть ее тонкое тельце через стеклянную перегородку и, содрав эти ужасные кожаные штаны, отшлепать у всех на виду. Чтобы запомнила. Чтобы не повторяла моих ошибок.

Думал, что, не реагируя на нее, лишу даже малейшего повода трактовать мои действия как-то иначе. Видел, как она на меня смотрит. Чувствовал, как реагирует девичье тело на меня: румянец, мелкая дрожь рук, медленные взмахи ресниц. Но разве это повод врать? Разве этим можно объяснить бездумные, абсолютно нелепые поступки? Сегодня она решила меня усыпить, а завтра? Какая-то безответственность! Наплевала на свою жизнь, а теперь и до моей добралась. Зараза!

Никогда не боялся смерти. Бывали времена, когда просто подставлялся, ждал момента, чтобы на своей шкуре ощутить то, через что проходят мои «клиенты». Не ценил, да и сейчас особо не держусь за жизнь, потому что реалист, потому что выучил единственное правило — смерть не единственная, кто может забрать твою жизнь. Поэтому не стоит привыкать дышать. Нужно жить каждую минуту. Наслаждаться морозом, ветром, жарой, улыбками родственников и друзей, потому что это может кончиться в любую минуту. Но смерть категорически не желает видеть меня, словно дает немое согласие на дальнейшее накопление грехов. Но я и предположить не мог, что нужно бояться ту, которую вытащил из многих передряг. С которой судьба свела меня еще до того, как я вернулся в родной город. Не ожидал. Чувства глубокого разочарования и какой-то необъяснимой злости просто одолевали меня. Я ждал, что она опомнится, но нет. Янка смотрела, как пью кофе с неизвестным мне препаратом. Она не задумывалась о том, что снотворное — один из самых алергенных продуктов. Одна ошибка в дозировке и все! Смерть! Но все равно продолжала молчать, расплывшись в самой лучезарной улыбке. Черт! Как я в ней ошибся! Меня бесил не столько ее поступок, сколько то бездушие, с которым она наблюдала. Ее такие нежно-голубые глаза теперь казались каменными. А приклеенная улыбка бесила до дикой трясучки. Фальшь билась в истерике, выходя наружу в ее шумных выдохах. Фальшива, как холостой патрон. Страшно посмотреть, а внутри…. Каждый человек имеет право на правду. Никогда не вру и не терплю лжи и подлости по отношению к себе. Привык говорить прямо, неся полную ответственность за слова и поступки. Возможно, я многого требую от нее. Но и я не клялся ей в верности, чтобы ощущать на своей шкуре все оттенки женской ревности.

Ревность! Черт! Это второе искреннее чувство, которое она умеет показывать. Все остальные эмоции словно вымученные и выдавленные. Напускное веселье, язвительный тон — провокация, направленная на попытку вывести меня из себя. Она не думает. Совершенно. Если она сможет вывести меня на те эмоции, которых ждет, что будет делать с ними дальше? Я вчера только поговорил с ней, не поднимая при этом голоса, а она зажалась, сверкая хрустальными слезами в глазах. Я не сказал и десятой части того, что крутилось на языке. Да, что сказать! Мне на **й хотелось разнести весь дом. Не оставить ни единого кирпичика! Но я сдержался, решив не выражать свое разочарование, потому что она все равно ничего не поймет. Ее тонкие руки дрожали, она никак не могла найти им места, то закидывая за спину, то смыкая в замок на груди. Белая кожа была покрыта мурашками, которые проявлялись, как только я касался ее взглядом.

Эта девчонка заставляет меня чувствовать, отключая способность думать в любых ситуациях. Именно поэтому я стоял и ждал. Мне было необходимо знать, чего она хочет. Хотел услышать раскаяние, крик, слезы, очередную истерику. Был готов ко всему, только бы услышать конкретные слова, чтобы развеять ту недосказанность, которая трещала в воздухе. Нет ничего хуже, чем двусмысленность ее взгляда… Ее глаза, эти огромные голубые алмазы! Я думал, что нет ничего чище и искреннее. Думал, что они настоящие…

Она смотрит, а мне душно. Она говорит, а на мне брюки готовы разорваться в клочья. Ее мелкая мимика, мягкое движение руки, когда она откидывает распущенные волосы, маленькая грудь с дерзко торчащими сосками — все это выводит меня из себя. Я не маленький, чтобы закрывать глаза и прятаться. Понимаю, что происходит со мной, но не понимаю, что происходит в ее голове. Именно поэтому мне нужны ее слова. Конкретные слова, чтобы среагировать. А ее молчание обезоруживает, не давая возможности для маневров.

Из непрекращающейся карусели мыслей меня выдернул звонок домофона.

— Привет! — Мара медленно вошел в квартиру, снял очки и улыбнулся.

— Что ты весел, друг мой? Ты помнишь наш уговор? Что с тобой будет за один прогул? — я включил кофемашину и пошел в спальню, чтобы переодеться.

— Ладно, мавр! Успокойся, я, между прочим, был занят нужным делом!

— Ну? Давай, не тяни кота… Оправдывайся! Давай-давай! Обожаю слушать оправдания, мольбу…

— А я к тебе с завтраком! — Мара брякнул о стол бумажным пакетом с ресторанной эмблемой. — Помню, что у тебя даже мыши не выживают! Кофе-то есть?

— Да!

Мара выставил упакованные тарелки на стол и медленно сел на кожаный диван, закидывая ногу на ногу. Сука! Мажор долбаный. Темно-синяя рубашка, расстегнутый ворот, бежевые брюки. А главное взгляд: такой дымчатый с поволокой. Густые ресницы дрожали, выдавая сдерживаемый смех парня.

— Ну? — меня бесила его самодовольная улыбка. Б**ть! Он всегда так делал, когда знал то, чего не знали мы с Боярой. Однажды Маринка Соловьева попросила передать Бояре, что он ей нравится. Она явно намекала на школьную дискотеку, которую неожиданно затеял директор. Но Мара так долго тянул с этой секретной информацией, что когда устал ходить с мордой зазнавшегося гуся, рассказал. Но было поздно. Соловьева, по которой тайно сох Бояра, пошла на дискотеку с другим парнем.

— А ты мне что? — Мара прищурился, приложившись губами к чашке кофе.

— А я синяков тебе не оставлю, а, может, даже по старой дружбе не сломаю пару ребер!

— Скала, он и в Африке Скала…. Подонок ты! Всю жизнь кулаками размахивал!

— Ильюша, дорогой мой друг… Благодаря моим кулакам ты не сторчался в восемнадцать! — я закурил.

— Ладно, но зато благодаря мне ты закончил универ! А то тебя каждую неделю отчисляли из-за потасовок!

— Еще раз говорю, что благодаря моим дракам в универе ты не сдох от передоза еще на первом курсе! Завязывай, говори!

— Ладно! — Мара достал из кармана электронную сигарету и крепко затянулся. — Мне тут птичка шепнула, что товар ввезли со стороны казахстанской границы. В город товар попал в районе 16–17 сентября! Тихо и без шума!

— Хм… Шестнадцатого, говоришь? — пазл в голове сложился окончательно…

******

— Ну, что ты его за яйца гладишь? Если схватился, то бросай! — я уже час наблюдал, как молодняк оттачивает приемы борьбы. Стоял, повиснув на канатах ринга. Нервы ни к черту, бывало доводилось работать с отморозками и похуже, но никогда не хотелось убить их всех. — Привыкли прятаться за стволами. Руками надо работать и мозгами, тогда до оружия не дойдет! Марат! Захват должен производиться твердыми руками. Ощути каждую мышцу, но не зажимайся! Знаешь сколько суставов в руке? Они для того, чтобы менять положение, делая захват удобнее для тебя и безвыходнее для противника! Не отводи глаз! Ты должен следить за лицом! Смотри, как ему не хватает воздуха. Это гарантия того, что ты все делаешь правильно!

— Ну, что ты к ним прицепился? — голос Куранова заставил обернуться.

— Я что-то не…

— Яна Викторовна в бассейне. — Андрей поднял правую руку, делая шаг назад, словно уворачиваясь от нападения. — С собой не пригласила!

— Хм… Расстроился? — опять это имя. Сегодня все будут говорить о ней?

— Нет, у меня дома жена и трое детей! Мне и так хорошо… С парой яиц! — Куранов хмыкнул.

— Сколько? — я снова обернулся, обводя молодого парня взглядом. Высокий, крепкого телосложения. Глубоко посаженные карие глаза сверкали будто издалека. Он не производил впечатления многодетного отца, а когда я смотрел его дело, там было, кажется, всего двое детей.

— Ага… Жена два дня назад подарила третью девку! — Куранов закурил и, убедившись, что бить его не собираются, сел на край ринга.

— Да ты «ювелир», я посмотрю? Поздравляю!

— Ага! Мне, конечно, мама говорила, что я вырасту бабником, но не думаю, что она именно это имела в виду!

— Тогда прости, что бросил тебя на передовую. Нервы выматывает? Или у тебя иммунитет на женские истерики?

— Нет, все нормально. Истерик нет, луну с неба не просит! — он рассмеялся.

Я нахмурился и развернулся к нему всем телом, внимательно рассматривая парня. Он не трясся от страха, не дрожал от неуверенности, не заискивал, даже ненависти не было. Ничего! Просто сидел и курил, осматривая уличную территорию. Слегка прищуривался, рассматривая мишени, по которым палили парни.

— Да, расслабились без Козыря. — он встал и пошел в сторону тира.

— Пока свободны! — я махнул парням и последовал за Курановым. — Что ты имеешь в виду?

— Просто Козырев был хорошим мужиков. Сам подбирал каждого парня. Учил, помогал! Не терпел быдлячества, хамства и пьянок. А теперь? Посмотри на них. — мы подошли к Динарову и Бубе. — Привет!

— Привет! Что, говорят, тебе доверили сокровище? — рассмеялся Буба, похлопывая по плечу Андрея.

— Так, ладно. Завтра тренировка отменяется, мне из города нужно смотаться! — я развернулся и достал телефон. — А как умер Козырь?

Куранов поджал от гнева губы, а остальные стали нервно переглядываться. Они были в шоке от такого поворота, а я так долго ждал пока они расслабятся.

— Умер? Ему проделали дырочку в черепе, когда он шел в садик, чтобы забрать дочь! — Куранов пнул кованую скамейку и сел на нее, подняв воротник черного короткого пальто. — И все сразу бросились пить и бухать! Никто не ищет того урода!

— А ты ищешь? — я повернулся к Куранову. Парень встал, втянул шею, убрал руки в карманы пальто.

— А я найду! — он кивнул и направился к главному входу в спортклуб.

Город уже погрузился в темноту. Расслабился. Границы стеклянных высоток перестали казаться резкими. Не стал зажигать свет, так и сидел на диване в полной темноте. Казалось, что если зажечь хрустальную люстру, все мои проблемы и мысли вспыхнут, как светлячки ночью. Нет, я не хотел их прятать или забывать, просто нужен порядок.

Я знал, что Козырева убили. Но все как-то странно. Все в кучу, как салат оливье. Козырева убили за два месяца до похищения, за два дня до моего приезда. Выстрелили в голову в подъезде детского сада. Я слышал о нем, как о жестком, но справедливом, да и Бояра отзывался неплохо. А ему я верю. Яркая, неподдельная реакция Куранова немного смутила меня. Вернее тот контраст между реакцией Андрея и остальных. Они были смущены, только непонятно чем?

Меня больше всего смущает совпадение дат. Что нужно сделать, чтобы обезопасить коридор по которому везется партия товара? Сначала нужно умаслить "старшаков", затем занять Моисея так, чтобы он ничего не заметил, ну а потом договориться с "органами". Если все так, то я обложен со всех сторон: коллеги Бояры берут на лапу не только от "папы", "Старшие" города сего не соизволили все рассказать Моисею, скидывая того со всех счетов, ну и последнее — похищение Янки….

— Бояра, привет! Как дела?

— Привет, Олег. Только приехал от Мартынова. Ты видел, какую он там стройку закатил? Жесть! Говорит, что до первого снега зальет основание под гоночные треки. — голос Пахи был спокойным, даже немного усталым.

— Привет. Нет, не ездил, но мы утром завтракали, поэтому он мне что-то там говорил!

— Ладно, говори, что хотел?

— Поделись, с 14–18 сентября в городе проходило что-нибудь?

— Ну, да. У нас был День Города.

— Бояра, не тупи! — сел на диван и закурил.

— Ладно, завтра позвоню!

Самые серьезные вещи тонут в мелочах. Мы их не видим среди тонны мелких вопросов. Сейчас у меня полное ощущение, что все началось с июня месяца, с убийства Козырева. А особенно меня интересует другое совпадение.

— Лазарь? Привет. Рассказывай, как Владик? Стоит?

— Владивосток стоит и стоять будет! — голос Сереги был еле слышен на фоне громкой музыки. — Подожди я выйду.

— О! Братия отдыхает?

— Ага! Говори. — послышался щелчок зажигалки.

— Есть у меня информация, что в город была ввезена крупная партия "афганки"…

— Нет, не может быть. "Папа" выгнал из области всех барыг. Он оставил только травку, да колеса. Какая "афганка"?

— Такая, Лазарь. Самая сильная, охренительная, настоящая, от которой зубы дробятся, и звезды ближе, чем окна дома. И не перебивай. Ввезли ее в период с 15 по 17 сентября.

— Ну и?

— Думай.

— Говори, б**ть!

— С пятнадцатого сентября ваш "папа" мог думать только об одном. А быки рыли все окрестности в поисках..

— Янки…

— Молодец, Лазарев. Пока мы все искали Янку, которая мирно ехала в поезде, в город ввезли то, что запрещено.

— Это война…

— Да, Лазарев. Это война…

Яна

Открыв глаза, не сразу поняла, почему в комнате так светло. По коже пробежали мурашки холода, я сжалась в комок, стараясь согреться, но тонкое одеяло оказалось неспособно обогреть. Нежная ткань простыни впитывала остатки тепла моего тела, а возвращала прохладу, от которой дрожали руки. Светлые стены, белая мебель, в глянце которой отражался солнечный свет из окна во всю стену. В стерильно-белой комнате диван цвета спелой малины притягивал внимание. Каждое утро, открывая глаза, я смотрела на него, растягиваясь в улыбке. Он был ярким пятном, напоминающbм, что, несмотря на безликость жизни, нужно запоминать лишь самые яркие моменты. Это был мой личный акцент. Если день не задался, то засыпала я, глядя на прекрасный диван сочного цвета. Ну, а, просыпаясь, задавала темп всему дню. Но сегодня диван казался светлее, чем обычно. Я свесила ноги и, накинув плюшевый халат, подбежала к окну балкона.

— Боже! — вся территория была усыпана снегом. Он лежал еще нетронутый дворником, покрывая кустарники рыхлой пеленой. На башнях высокого забора скопились аккуратные шапки, треугольные собачьи будки были укрыты белоснежной толщей, заботливо хранящей спокойный сон их обитателей. Солнце светило из-за леса, еще не поднявшись высоко в небе. Аккуратная поросль елей была присыпана пушистым снегом. Сильный ветер раскачивал их, словно пытался стряхнуть, как перхоть. Снег перекрыл все темные участки с пожухлой травой, рельефная равнина у озера выглядела сказочно: гладкая, почти глянцевая поверхность сверкала, заставляя мое сердце заходиться от неконтролируемого всплеска щенячьей радости. От восторга захлопала в ладоши и бросилась в душ, позабыв о холоде. Внутренний трепет затмил все мои мысли, я просто думала о том, что хочу упасть в снег. Хочется набрать пригоршню снежинок и приложить к лицу, чтобы ощутить ту морозную, еще кристально чистую свежесть, хранящуюся в нем. Первый снег, он особенный, такой волшебный. Каждый год он разный: то скупой, почти не укрывающий промерзшую от осенних ливней землю, то щедрый, как пуховая перина.

— Дядя Миша! Не трогайте снег! — завизжала я, увидев, как дворник достал метлу, и выскочила на балкон. — Не трогайте!

— Простудишься! — крикнул старик, но все же убрал метлу обратно в чулан. Даже с третьего этажа было видно, как он ворчит и тяжело вздыхает, глядя на запорошенные дорожки.

— Я скоро! — досушив волосы, выбежала из комнаты и, свесившись через перила, закричала. — Тетя Маша!!!!

— Да, Яночка. — полная женщина подошла к лестнице, вытирая руки о белоснежный фартук. Ее круглое блестящее лицо было как всегда украшено здоровым румянцем. Она улыбалась, отчего тонкие очки опускались до самого кончика носа.

— Где теплые вещи? Не могу найти! — голова закружилась то ли от высоты, то ли от нетерпения выскочить на улицу.

— Детка, мы же их унесли в гардеробную. Что нужно достать?

— Мой сиреневый горнолыжный костюм! — я от нетерпения притопывала ногой.

— Оденься, горе мое! Простудишься! Михаил только сейчас камин растопил. — ворчала старушка, спускаясь в подвал. — Ей Богу, простудишься… Еще этот снег…

Стянув волосы в хвост, натянула водолазку и застыла на месте, увидев телефон.

— Лаааадно… Получай. — быстро напечатала сообщение и отправила адресату, которому писала последние три недели. Но сейчас не хочу о нем думать. Не хочу! Написала, что жива, и хватит. Бросив телефон на незаправленную кровать, побежала по лестнице на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Хлопковые носки проскальзывали по лакированным деревянным ступенькам. Но это мне не мешало, даже угроза сломать ногу не станет помехой поваляться в снегу, к тому же солнце поднималось все выше и выше, обещая растопить еще неокрепший снежок.

— Ну, тетя Маша! — я уже хотела броситься в подвал за медлительной домработницей.

— Янка! Оденься! — старушка вытащила чехол с костюмом. — Ноги голые, все на виду! Кто придумал эти прозрачные труселя? Это не дом, а проходной двор! Рабочие, строители, охрана! А ты тут с голыми ногами!

— Задралася юбка… Оголился срам… — шутливо пропела я шутливую песенку, которую постоянно повторяет отец, увидев меня в юбке. — Тетя Маша! Они на меня даже голову не поднимают, словно я чудовище морское, честное слово! — я стала натягивать теплые штаны, параллельно повязывая шарф на шее. — По вечерам голову ощупываю, вдруг рога вылезли, а я не заметила!

— Боятся. Но ты все равно оденься, детка! — тетя Маша заботливо оглядывалась, чтобы никто не подглядывал, прикрывая меня пуховиком. — Я пирожки поставила, скоро будут готовы, поэтому ты недолго. Хорошо?

— Тетя Маня, у меня от ваших пирожков попа в костюм войдет, только если густо смазать сливочным маслом!

— Нормальная попа, дочь! — знакомый хрип заставил обернуться. В дом вошел отец, от мокрого снега удлиненные седые волосы начали виться, скручиваясь в аккуратные пружинки. На плечах блестели уже растаявшие снежинки. В руках у него был огромный букет ирисов, без которых я уже не представляю возвращение блудного папеньки. Он улыбнулся, глубокие морщины стали такими отчетливыми. В груди растеклось тепло от одной его улыбки, принадлежавшей только мне с самого детства. Он никогда не улыбался другим: ни подчиненным, ни домработнице, воспитавшей меня с пеленок, ни своим родственникам. Ну, во всяком случае, то, что он выдавливал для других, не шло в сравнение с той лучезарной улыбкой, которая делала его лицо добрым.

— Папенька! — взвизгнула я и бросилась к отцу на шею. Он отточенным движением подбросил меня, позволяя обхватить его крепкое тело ногами. — Почему ты так долго? Обещал неделю, а сам? Уже четвертая пошла! Я соскучилась!

— Кролик мой…

— Не называй меня так! И так уже прилипло!

— Ну, покажи папке кролика, дочь? — его огромная теплая ладонь легла мне на затылок, зарывшись пальцами во взъерошенные волосы. — Давай, я так соскучился!

— Нет! — я крепко сжала руками шею отца, пряча от него свою улыбку в мягком кашемировом пальто.

— Давай, покажи!

— Пап! Мне уже не пять!

— Дочь… А мне уже далеко не сорок, может это в последний раз?

— Папа! Прекрати! — я откинулась, чтобы посмотреть ему в лицо. — Ты у меня еще молодой! Мне тут птичка напела, что девушку себе нашел!

— Моисеева! — он громко рассмеялся, откинув голову назад. — Ты настоящая Моисеева. Даже муха не пролетит!

— Па-а-а-ап… Ну, расскажи?

— Покажи кролика! — он свел брови вместе, пытаясь сделать лицо суровее.

— Нет! Ты все равно меня обманешь! Я покажу этого ужасного кролика, а ты ничего не расскажешь! Я тебя знаю!

— Янка!

— На, держи… — я сморщила нос и вздернула верхнюю губу, обнажая передние зубы, сложив руки вместе, стала быстро выдыхать, пропуская воздух через зубы, издавая звук, от которого отец каждый раз катался по полу. И теперь он расхохотался так громко, что даже через толщину теплого костюма почувствовала родную вибрацию. Его бархатистый смех — это самое настоящее признание в любви. А голубые глаза, которые становятся цвета морского бриза, прозрачные ресницы сдерживали едва заметные слезы. Раньше я думала, что он плачет от смеха, а сейчас заметила, что смеяться он начинает после того, как предательские слезы наворачиваются на глаза. Мой папка.

— Янка, я тебя обожаю! — он прижал меня к себе так крепко, словно пытался заполнить каждый миллиметр между нами.

— Отпусти! Меня там снег ждет, а то дядя Миша, наверное, все сгреб! — я стала дергаться, пытаясь спрыгнуть.

— Нет, не сгреб. Знает, что первый снег твой!

— Я скоро! Раз уж моя попка ничего, то я претендую на половину пирожков! — я поскакала к выходу.

— Янка…. Какая же ты девчонка!

Выбежав на улицу, зажмурилась. Глаза настолько привыкли к серости дождливой осени, что сейчас на миг показалось, что я попала в рай. Нет, я, конечно, люблю осень за ее ласковые дожди, за красоту опавших листьев, за тяжелое небо и устрашающие грозы. И лето люблю за предвкушение чего-то сказочного, нового, за тепло и бронзовый загар. А весну люблю за дурманящий аромат, который наполняет грудь свежестью, а душу надеждой…. А от зимы я просто в восторге! Она показывает всю природную мощь, решая судьбы букашек. Кто-то замерзает, кто-то впадает в спячку. Она морозит деревья, покрывает льдом машины, дома, заставляя людей греться не только физически… В такие моменты хочется чего-то больше, чем просто согреться. Хочется мира, уюта.

Вот и сейчас расплылась в улыбке, смотря на переливающееся покрывало. Уже декабрь, а снег в этом году не торопился укрывать уже промерзшую землю. Все три недели белые мушки летали, только изображая видимость приближающейся зимы. А сегодня все, как я люблю. Уснула осенью, а проснулась зимой. Разбежавшись с крыльца, упала на заваленный снегом газон. Снег лежал такой чистый, настоящий. Блестел, заставляя жмуриться. Набрала полные ладони снега и подбросила вверх. Рыхлые легкие снежинки закружились в воздухе, ложась на лицо. Легкое покалывание сменялось приятным холодком. Справа послышался шорох. Ко мне бежал черный лохматый пес, который категорически отказывался жить в доме, выбрав себе место в стоге сена у конюшни. Вечером зарывался в засохшую траву и спал до утра. Дикарь. Невозможно приручить. Делает только то, что хочет. Точно, Скала. Лохмач подбежал и сходу лизнул меня в щеку. Не в силах сдерживаться, рассмеялась так громко, что из домика охраны высыпали парни. Они почесали затылки и снова вернулись к своим делам. Собака легла рядом со мной, наблюдая, как я подбрасываю пригоршни снега в воздух, лишь изредка поскуливая, когда в него прилетали холодные комочки.

— Яна! — голос отца заставил привстать, оперевшись на локти. Отец переоделся и стоял у крыльца. За его спиной стоял Олег, прислонившись к своей черной "бэхе". Скрещенные на груди руки, удлиненное серое пальто, кожаные перчатки и черный шарф, небрежно переброшенный через плечо. Несмотря на то, что он стоял довольно далеко, видела, как прищурился, наблюдая за мной. Как обычно, не скрываясь и не таясь. Он свел брови, словно о чем-то напряженно думал. Что-то в его взгляде сменилось.

— Мне пора. Я заехал только тебя повидать! — отец поднял меня с земли, заботливо отряхивая от снега. — Это еще что за чертяга?

— Это Ск… Скуби. Его зовут Скуби. Смотри, какой он хорошенький! — вовремя осеклась, понимая, что отец не обрадуется абсолютно прозрачному прозвищу песика. — Куда ты?

— Дочь, я скоро вернусь! Меня не будет несколько дней. Я обещаю, что скоро вернусь. — отец снял перчатку и стер с моих щек растаявший снег.

— Пап, тебя постоянно нет дома! — слезы брызнули из глаз, я встала на цыпочки, чтобы дотянуться до шеи папы. Он снова подхватил меня за попу и приподнял, прижимая к себе.

— Я не могу взять тебя с собой. И не могу отправить тебя отдыхать, потому что тебе безопасней здесь. За тобой присмотрят, я буду знать, что ты в безопасности. А когда я приеду, то познакомлю кое с кем. Кролик, не плачь. Ты рвешь меня.

— Я не плачу! — взвыла я, зарываясь носом в родные волосы.

— А что тогда катится из твоих глаз?

— Это льдинки!

— Все, мне пора!

Олег

Город был полностью засыпан снегом. То, что раньше называлось дорогами, теперь больше походило на непроходимые бурханы, только вместо песка был снег. Бежал по узкой протоптанной тропинке, вдыхая ледяной воздух, превращающийся в горячий пар на выдохе. Рука автоматически подносила телефон к глазам, постоянно проверяя входящие сообщения. Но их не было. Эта засранка не написала ни вчера вечером, ни сегодня. Все три недели заваливала меня подробными сообщениями, в которых описывала все свои передвижения, не упуская из виду ни одной подробности, как, например, прием ванны, купание в бассейне или массаж. Подобные смс-атаки стали учащаться в последнюю неделю, подкрепляемые фотографиями, в объектив которых, словно случайно попадали ее ноги, руки или волосы. Меня так и подмывало заблокировать ее номер, чтобы нормально работать. Но меня хватило только на один день. Потому что утро перестало быть добрым без ее сообщения. Кофе перестал быть вкусным без щепотки сахара, а сон не приходил, пока она не скинет фото своей комнаты с ярко-малиновым диваном. Даже аромат любимых сигарет отличался от того, что я чувствовал от ее волос, когда Янка тайком их курила. Не звонил и не писал, обходясь только перезвонами с Курановым. Парень оказался очень дисциплинированным, на время моей поездки в Казахстан, перевез семью в гостевой домик, чтобы находиться с Янкой рядом, при этом ни разу не задал вопроса.

Вернувшись в город, сразу помчался на пробежку, чтобы размять затекшее от двенадцатичасовой поездки тело. Бесило ее молчание, хотя знал, что она дома, потому что вчера звонил Андрею. Бесило собственное состояние, в котором мог нормально думать только тогда, когда знал, что через пять минут придет сообщение, где Кролик поделится со мной смешной историей про заснувшего преподавателя или про проделки того лохматого пса. Она, как наркотик, вызывающий не физическую, а моральную зависимость. Хочется еще и еще!

— Андрей! Как дела? — не в силах больше терпеть, остановился, набрав номер Куранова.

— Мы в ветеринарке. Вчера вечером лошадь лягнула Скуби, всю ночь сидим тут.

— Почему не написал?

— Ну, не думал, что должен докладывать о здоровье пса!

— Ладно, если что, звони! — бросил трубку в карман брюк и помчался на еще один круг, ускоряя темп, чтобы сердце забилось быстрее, вырабатывая адреналин, способный заглушить переживания. Но перед глазами все равно стояла грусть голубых глаз. Вспомнил, как увидел ее, выбегающую из дома. Она разбежалась и рухнула в сугроб, подбрасывая снег в воздух. Янка не заметила меня, пробежав всего в паре метров. Ее радостные вопли и такой чистый смех перевернули все внутри, напоминая, что я человек. Не смог смотреть из машины, хотелось подойти ближе и закрыть глаза, чтобы впитать этот самый сладкий звук в мире. Ее громкий смех сменялся тихим хихиканьем, когда снег попадал в глаза. Счастье. Вот, что я испытал. Настоящее счастье, которое раздавала эта девчонка, словно бесплатный WiFi, на который высыпали все. И охранные собаки, и бездомный пес, и охранники. Хотелось остановить мгновение не для того, чтобы впитать это чувство, а для того, чтобы Янка и дальше продолжала валяться в снегу, купаясь в собственном счастье.

*****

— Привет! — из строительного вагончика выскочил Мара. Он помахал рукой в сторону парковки. — Бросай машину!

— Зачем?

— Затем! — он ткнул пальцем в сторону огромного снегохода. — Ты не в костюме, я надеюсь?

Чертяга! Выйдя из машины, закурил, осматриваясь. За месяц пустующее поле весьма изменилось. По периметру возвели высокий забор, вдоль которого строились невысокие домики. На берегу озера заводили под крышу одноэтажное здание с плоской, в восточном стиле покрытием. По территории сновало бесчисленное количество рабочих. За шумоизоляционным экраном была завершена подготовка первого трека.

— Слава богу, оставил свой костюм дома! Иногда мне кажется, что ты слился с ним. Я даже скучаю по тебе прошлому. Помнится, раньше не вылезал из спортивных штанов, а еще у тебя были счастливые джинсы, в которых мы искалечили полгорода!

— Завязывай! Чур, я за рулем! — отбросив сигарету, подбежал к снегоходу, заняв место. — Ты едешь?

— Мелко мыслишь! — Илья кивнул в сторону второго снегохода, припаркованного чуть дальше. — Пока идет стройка, закупил снегоходы. Здорово, да? Держи, пригодится!

— Спасибо, а теперь догоняй! — я натянул теплую шапку, раскатав ее на лицо, чтобы прикрыть кожу от ветра и стартанул, разбрасывая снег.

— Сволочь! — крик Ильи растворился в реве снегохода.

Мощь под телом, передаваемая размеренной вибрацией, заставляла задерживать от восторга дыхание. Обожаю скорость, именно поэтому в гараже стоит мотоцикл, на котором катаюсь по ночам. Черт! Как хорошо! Ветер грубыми шлепками ударял по лицу, оказывая сопротивление. Но это ничто, по сравнению с адреналином, выбрасываемым в кровь. Ощущение парения, когда снегоход подпрыгивал на холме, заставляло замирать перевозбужденное сердце. Мимолетные мгновения свободы. Полной, как у птиц.

— Ну? — Лазарев остановился рядом и снял защитный шлем. — Как съездил?

— Теперь у меня есть фото тех, кто сопровождал фуру. И таможенников я вычислил, и откуда платеж был проведен. Странно знаешь что?

— Что?

— Во первых, это не парни Макова. Они вообще не наши! А во-вторых, все так просто и прозрачно! Словно никто не ожидал, что могут копать. Я бы даже подумал, что это подстава, если бы не знал примерный объем ввезенной дури. Там такие деньги, Мара! И для Макова это неподъемная ноша.

— Что будешь делать?

— Ну, теперь коридор, по которому они ввезли дурь в город, закрыт. Им придется искать новый путь, а на это уходит очень много времени. Я знаю маршрут, по которому ехали. Знаю, где скинули наркоту, только потом ее распределили по городу, разбив на мелкие партии. Они воспользовались тем временем, пока мы искали Яну, чтобы разбить товар на мелкие партии. Понимали, что так труднее найти.

— Для меня это было большим сюрпризом. Из-за Моисеева, чтобы купить герыч, приходилось отъезжать от города на пару тысяч километров. За десять лет, которые он стоит у руля, город стал чище. А тут "Афганка"! Тут либо бессмертный, либо бесстрашный. Мне отец рассказывал, что Моисей собственноручно перестрелял барыг.

— Отец в курсе? И как официальная власть города отреагировала?

— Никак. Они боролись много лет, пока не появился Моисей. За это ему прощается многое! Больше отец ничего не сказал. Что делать будешь?

— Буду вычислять точки, куда развезли. Хочу пересмотреть камеры, чтобы найти того, кто не участвовал в поисках Янки.

— Один?

— Да, ты не суйся. Я прошу тебя.

— Зачем тебе это?

— Ты понимаешь, что все связано?

— Понимаю. А ты понимаешь, что им проще кокнуть одного тебя, чем потерять бабки?

— О! Это я прекрасно понимаю, поэтому отправил Моисея подальше. Когда "папа" в городе, ко мне особое внимание. А так, я вольный ветер. Да и при «папе» крыса не станет отъезжать, чтобы не привлекать внимание. — я упал на широкое сидение, закинув ноги на руль.

— Брат, до сих пор не понимаю, зачем тебе все это? Неужели она того стоит?

— Хм… Стоит чего?

— Дырки во лбу? — Мара отвернулся, чтобы не смотреть мне в глаза.

— С чего ты взял, что это из-за нее?

— Я видел тебя всякого, но с ней ты другой. Ты, как пес, охраняющий свою территорию. — губы Ильи дернулись в намеке на улыбку.

— Я и есть цепной пес. Могу убивать и охранять. Это мои природные инстинкты. А пули я не боюсь. Не получу ее сейчас, так получу через год. Успокойся, Мара.

— Как можно успокоиться? Если ты непробиваемый, как камень, то я так не могу! — он пнул меня по ноге и отвернулся. — Нельзя пропасть на десять лет, а потом вернуться с условием, чтобы к тебе никто не привыкал. Ты что, телефон, который можно заменить? Наскалов, ты такой придурок! Знай, на твои похороны я не приду!

— А я и не позову! Нарикам в завязке на подобном роскошном мероприятии не место… — В кармане зазвонил телефон. Расстегнув пуховик, вздрогнул, когда увидел имя Куранова.

— Что случилось? — вскочил со снегохода, надевая шапку и перчатки.

— Я не знаю, что делать… Она плачет и не дает увезти себя….

***

Хоть понимал, что с Яной все хорошо, но все равно разгонял машину по заснеженным улицам. Скрывать от самого себя, что не могу ровно относиться к этой девчонке, глупо, да и невозможно. Привычка смотреть правде в глаза въелась под кожу. Вот и сейчас, понимая, что ей не угрожает опасность, все равно ощущаю тревогу. Припарковавшись у центрального входа ветеринарной клиники, вошел, борясь с желанием побежать.

— Что тут у вас? — в коридоре сидел Куранов, но Янки нигде не было.

— Можно я домой поеду? Если она меня снова увидит, то расцарапает физиономию. — он встал, надевая куртку. — Она в процедурной.

Видимо, не настолько он непробиваем. Слабак. Хватило на сутки истерики. Перед тем, как войти к ней, решил проконсультироваться с врачом, понимая, что она ждет от меня чуда. Но грустный взгляд доктора дал понять, что сегодня неблагоприятный день для чудес.

— Привет, Крольчиха! — я толкнул дверь в процедурный кабинет. На стальном столе лежала псина, в лапу была воткнута капельница. Янка сидела рядом, уронив голову на руку. Она держала собаку за переднюю лапу и что-то тихо напевала.

— Они… Они говорят, что нужно усыпить. Обширное кровотечение. Не могут ничего сделать! — Янка подняла красные опухшие глаза, отчего мое сердце ухнуло в пятки. Все переживания пропали, а потом накатили с большей силой. Она хотела встать, но потом остановилась, словно что-то вспомнила. Ее руки сомкнулись в замок так сильно, что костяшки пальцев побелели. Челюсть была крепко сжата, но предательская дрожь губ все равно была заметна.

— Зачем ты это делаешь?

— Что именно? — сквозь зубы процедила она.

— Сдерживаешься?

— Потому что хочу тебя ударить! — Яна сделала шаг.

— Ударь, я для этого и приехал. Встал утром и думаю: «А чего это Кролик давно не била меня?» Вот, пришел сдаваться!

— Пойди! — Янка подпрыгнула ко мне, ударяя кулаками в грудь. — Пойди и заставь ему помочь! Пусть сделают еще одну операцию!

Она не кричала, словно силы покинули ее, но ее шепот был громче крика, в нем было столько боли. Маленькие кулачки снова и снова врезались в меня, а в глазах стояли слезы.

— Кролик! — я выдохнул, поднимая взъерошенные волосы. — Иногда так случается, что помочь уже нельзя. Нужно отпустить пса, ты только мучаешь его. Ты должна понять, что, привыкая к кому-то нужно осознавать, что рано или поздно придется набраться смелости, чтобы отпустить. Это не всегда случается, но к этому нужно быть готовым. У него сломаны ребра, ему трудно дышать. Ян, поехали домой?

— Это больно?

— Что? Ребра?

— Нет, отпускать. — Яна на мгновение подняла свои глаза, а потом сделала шаг, прижимаясь ко мне.

— Да, но с людьми еще тяжелее.

Янка снова подошла к столу. Пес не подавал признаков жизни, только глаза едва заметно подергивались. Такая крохотная ладонь легла на морду пса, поглаживая большим пальцем за ухом.

— Скуби… — она нагнулась, нашептывая ему что-то на ухо, надеясь, что пес очнется. — Олег?

От того, как она произнесла мое имя, сердце пустилось вскачь, будто я до сих пор гонял на снегоходе по лесу. Мне стало так жарко, что почувствовал, как намокает футболка на спине.

— Скажи им… Скажи! Я не хочу, чтобы он мучился! — Янка повернулась, ее глаза стали прозрачными. Такими холодными. — Скажи! И отвези меня домой! К себе домой…

*****

Снег валил всю ночь, а я так и не смог уснуть. Слышал, как за стеной плачет Янка. Так тихо, но в тоже время громко, заставляя содрогаться даже мое каменное сердце. Как только мы вошли в квартиру, она зашла к себе в комнату и больше не выходила. Я долго сидел на кухне, откуда была хорошо видна дверь спальни. Никогда не сталкивался с подобным. Ее горе было таким реальным, что казалось, что его можно ощутить, слизнув слезинку с ее щеки, почувствовав вкус боли на языке. Ходил по квартире, исследуя длинные коридоры. Такая огромная квартира, в которой нет места, где можно успокоиться.

— Привет! — выйдя из душа, буквально напоролся на Кролика, она стояла, прислонившись к стене. На ней была моя голубая рубашка, рукава которой были закатаны. — У тебя свой душ есть, почему ты занял мой?

— Деточка, хочу напомнить, что все ванные на этих двухстах квадратах — мои. Поэтому буду мыться там, где захочу!

— Хм… — она оттолкнула меня и просочилась в ванную, тихо прикрыв за собой дверь.

Я бросил взгляд на часы и пошел варить кофе, потому что без него не выйду сегодня на улицу. Открыл окно, выдыхая сигаретный дым. Снег, выпавший за ночь, укрыл припаркованные во дворе машины, спрятал детскую площадку. Ленивые дворники делали вид, что убираются, а сами прокладывали тонкую тропинку для пешеходов узкой лопаткой.

— Почему ты холост?

Дым застрял в горле, обжигая слизистую. Она застала меня врасплох… Из-за собственных мыслей не слышал, как она подкралась сзади. Капли воды стекали с длинных прядей и падали на тонкую ткань рубашки.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ответь! — Яна нахмурилась и сложила руки на груди. Намокшая тонкая ткань стала просвечивать, облепляя аппетитную форму.

— Я не холостой, а свободный!

— Ответь!

— Потому что не нашел ту, которая не бросится в первый же день переделывать меня. Ту, которая пойдет вместе со мной по моему пути. Которая примет его, понимая, что другого пути не будет. Которая оставит семью и станет только моей. Которая вывернет свой мир наизнанку и примет меня таким, какой я есть. Которая не будет жить в иллюзиях, думая, что я изменюсь… Ясно? — сказал все это на выдохе, не отводя от нее глаз. Видел, как меняется ее лицо. На белоснежной коже промчалось миллион эмоций. От гнева до растерянности. Румянец менялся бледностью, губы то смыкались в плотную линию, то открывались.

— Предельно! А ты? Ты что дашь взамен?

— Взамен я выверну себя наизнанку, отбросив все принципы, лелеющие собственную свободу.

— А что такое свобода?

— Тебя интерес…

— Что ты называешь свободой? — она резко перебила меня, не дав возможности увильнуть.

— Ни о чем не просить, ни на что не надеяться, ни от чего не зависеть!

— Ты свободен?

— Не совсем.

— Что из этого мешает твоему ощущению свободы?

— Ян, я и так сказал больше, чем был должен. И запомни, что все жизненные убеждения рано или поздно меняются. Нет ничего постоянного. Все временное. Друзья, враги, власть, машины, квартиры — все в жизни временное. Я скажу больше, мы с тобой тоже временные. У нас с тобой разные отрезки этого "временного", не укорачивай свой отрезок. Держись от меня подальше!

— Меня не устраивает понятие «временное»! Я не хочу быть гостьей. Никогда не буду временной! Слышишь? Тогда вообще не впускай меня! Я никогда не буду для тебя удобной. Со мной не получится составить график. Я не буду Кроликом- 1,3,5. Я буду Яной- 1,2,3,4,5,6,7! Я буду занозой, в самом сердце! Слышишь? Я уже заноза!

— Чего ты ждешь?

— Хочу знать, чего хочешь ТЫ!

— Я хочу тебя! Но не могу себе позволить. Ты — слабость. А мне нельзя, слышишь?

— Ты можешь сопротивляться, но я вижу, что твои глаза перестали быть стеклянными. Ты смотришь на МЕНЯ, видишь МЕНЯ. Тебе нравились мои смс?

— Да! — почти застонал я, понимая, что сам позволил загнать себя в угол.

— Ты мог бы соврать.

— Мог… — впервые пожалел, что не соврал. Не понимаю, что на меня так действует? Ее серьезный вид или напрягшиеся соски. Влажную ткань обдувало холодным воздухом из открытого окна. Мягкая кожа стала сжиматься, превращаясь в крохотные бусинки.

— Даже если ты будешь сопротивляться, я останусь твоей слабостью, потому что от этого еще не придумали лекарства. С каждым днем я буду проникать в твою кровь все глубже. Даже придерживая на расстоянии, будешь помнить меня. Я «отравлю» сначала твое тело, а потом и душу! — Янка опустила руки, открывая моему взгляду рубашку, которая почти полностью намокла.

— Ты упускаешь только одну деталь! — голос стал хриплым настолько, что каждое слово приносило боль в горле.

— Какую?

— Я не спорю, что физически ты близка к моей полной капитуляции. Но душа? Детка, ты погорячилась! У меня ее просто нет!

— Есть! — она вытянула руку, ударяя указательным пальцем в мою грудь. — Ты просто с ней еще не знаком, но не переживай, я вас познакомлю!

— Пиздец! Всю жизнь мечтал познакомиться, где ты раньше была? Ян, прекрати. Это ни к чему не приведет.

— Это приведет к сексу! — шепотом сказала Яна, облизнув пересохшие губы.

— Хорошо… — я запрокинул голову, уткнувшись взглядом в глянцевый потолок. Внутреннее сопротивление превратилось в настоящую войну. Даже на расстоянии метра ощущал то девичье тепло, к которому тянешься, от него чувствуешь опьяняющее головокружение. По другую сторону баррикады стоял разум, он развернул транспаранты, призывающие защитить девчонку. — Черт с тобой!

Издав гортанный рык, я дернул футболку за ворот, повернувшись к ней спиной.

— Смотри! — закинув руку за спину, прикоснулся к выпуклому шраму, который тянулся от самого позвоночника, скрываясь под ребрами. — Это семь лет назад. Меня вытащили с того света. Этот — лет шесть назад. — я отогнул пояс джинс, обнажая круглый уродливый шрам. Затем просто стал поворачиваться, указывая на бесчисленное количество шрамов на своем теле. — А вот этот два года назад, пуля задела сердце, но я выжил. Эти шрамы — моя история. Их сорок девять, следующий будет юбилейным. При взгляде на любой из них, погружаюсь в прошлое, испытывая ту боль. Она не проходит. Она остается в голове. Знаешь, почему меня называют Призрак?

— Потому что никто не может поймать тебя!

Нет! — я рассмеялся, глядя на абсолютно бледное лицо Янки. — Это сказка, которую придумали окружающие, потому что я никогда не оставляю свидетелей, способных поведать подробности. Нет, меня так прозвали, потому что на моем теле нет ни единого органа, который бы не был прострелен или порезан. В меня стреляли, резали, душили, взрывали, поджигали! Я всегда выкарабкиваюсь, потому что не умею прощать. Возвращаюсь с того света, распинывая чертей, утаскивающих меня в огненный котел. Возвращаюсь, чтобы отомстить, потому что не страшно. Некого терять. Ничего не держит!

— Боже! — по бледной щеке скатилась слеза. Такая большая и чистая. — Олег!

Снова! Она снова сказала это и подняла на меня свои глаза. Там не было жалости, страха, там была боль. Она словно ощутила то, через что раз за разом проходил я. Тонкая рука поднялась, остановившись от моей груди в паре миллиметров. Яна выдохнула и слегка дотронулась до меня в том месте, где был главный шрам, на самом сердце. Под уродливой вмятиной была татуировка. Она была сделана с той кардиограммы, когда врачи перезапустили мое кровоточащее сердце. Выписавшись из больницы, я решил сделать татуировку, вдруг сердце снова забудет, как биться правильно. Тонкая черная линия то взмывала вверх, едва касаясь контура шрама, выписывая пик удара, то падала вниз, расслабляя мышцу.

Я снова ощутил, как сердце сжалось, как только нежная кожа пальцев коснулась бугристой кожи. Янка опустила глаза, закусывая губу, прошлась взглядом по татуировке, которая начиналась от солнечного сплетения, уходя под рукой за спину. И длинным ногтем указательного пальца стала повторять линию кардиограммы, вдавливая его в кожу, оставляя еще один след на моем теле.

— Олег!

— Ян, поверь, так будет лучше! — я сделал шаг назад и снова надел футболку, отгораживаясь от ее рентгеновского взгляда. Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть, а меня выдохнуть. — Открой.

— Я?

— Ты.

— А как же никогда не открывать?

— Открой! Женщина, ты научишься выполнять указания? — я толкнул ее в спину. — Давай!

Янка нахмурилась и вышла в коридор на цыпочках. Тишина немного напугала, поэтому я пошел за ней. Она рассматривала лестничную площадку в экране видеодомофона.

— Тут никого нет! — она обернулась. Ее нос был сморщен, отчего верхняя губа вздернулась, обнажая передние зубы. Точно, кролик.

— Открывай, Кролик!

Она топнула ногой и стала отпирать замки.

— Что это? — на полу лестничной клетки стояла большая корзина с крышкой. — Олег?

— Ян? Может, ты Кролик, потому что боишься всего на свете?

— Придурок! Я иногда об этом забываю, но ты мастерски напоминаешь мне. — Она наклонилась. Короткая рубаха задралась, оголяя круглую попку. Черт! Отсутствие белья почему-то меня совсем не удивило. Мои глаза прилипли к аккуратной заднице, на правой ягодице которой был длинный тонкий шрам.

— Олег!!!!!!!!!!!!!! — Янка откинула крышку корзины, откуда донесся едва уловимый писк. — Это щенок!

— Да, самый настоящий, живой и ручной. У него есть паспорт, нет блох, и ты можешь таскать его везде!

Янка достала из недр огромной корзины крохотный белоснежный комок. Он пищал и жался к ее рукам в поисках тепла.

— Это померан! Белый, как снег!

— Да, белый, как снег. — я откинулся на дверной косяк, наблюдая, как Кролик прижимает крохотный комок, помещающийся на ее ладошке, к сердцу. Не мог уснуть вспоминая боль в ее глазах при прощании со Скуби. Не знаю, что меня подтолкнуло, но не успокоился, пока не нашел белого щенка, напоминающего сугроб. На фотографии он был очень похож на снежок, только если присмотреться можно было рассмотреть глазки и черный носик.

— Это снежок! Олег, посмотри! Это снежок! — Янка подскочила, поднося пищащее создание прямо к лицу.

— Называй, как хочешь! Но по паспорту он, кажется, Вулкан.

— Э! Назовите его Лазарь! — в открытую дверь вошел Серега, увешанный пакетами. — Что я зря за ним катался к черту на кулички?

— Привет! — я похлопал парня по плечу, забирая пакеты. — Держи, Кролик, это приданное твоего Снежного барсика.

— Боже! Мальчики! — Янка заходилась слезами, не пытаясь их утирать, потому что не могла оторвать рук от щенка, который пропищался и теперь сладко спал на ее груди.

— Я принес завтрак, поэтому давайте есть? Прошу! — Лазарев сбросил пальто на пол и промчался на кухню, шурша бумажными пакетами. — Кролик! Жрать хочу!

— Я тебе не Кролик! — взвизгнула она, поднимая на меня свои глаза. Они снова блестели счастьем, напоминая теплое и ласковое море. — Спасибо!

— Оденься! — с огромным трудом отвернулся. — Мы сегодня будем есть?

— Пирожки! Обожаю пирожки! — с набитым ртом кричал Лазарь.

— Лазарь, не в пирогах счастье! — вдруг вспомнился старый добрый мультфильм.

— Ты что? С ума сошел? А в чем же еще?….

Олег

— Давай на **й всех перестреляем? Соберем их в одном месте и шлепнем? — Лазарев вскочил с кожаного дивана. В один прыжок очутился у противоположной стены и крепко приложился кулаком в поверхность, отделанную шпоном канадского ореха. — Это невозможно смотреть на людей и гадать, кто из них готов в любой момент приставить пушку к твоему виску. Козырев их собирал по деревням, подбирал с улиц! Отправлял в институты, армию!

— И что ты потом будешь делать? Лазарев, ты мозг во Владике отморозил? Мне срать на крыс, мне нужна «голова». Нужен тот, кто все это затеял. Тот, кто запустил маятник.

— Ты знаешь, да? Б**ть! Ты знаешь его? — Серега замер и резко развернулся в мою сторону.

— Лазарь, знать и догадываться — совершенно разные вещи. Я не могу знать, пока не увижу доказательства. И крысы мне нужны для того, чтобы получить причину, по которой я заставлю этого мудака подавиться собственной кровью!

Мы сидели в моем кабинете, снова и снова просматривая запись таможенного пункта на границе. В объектив единственной камеры попал правый борт фуры. Номер был различим только частично, да и неважно это, потому что машина уже год числится в угоне. При досмотре грузовика из кабины вылезли трое мужиков. Они выстроились в ряд, повернувшись спиной к единственной камере, будто знали. Конечно, знали. Огромные панамы, закрывающие не только лицо, но и шею, смотрелись абсолютно нелепо среди других людей, пересекающих границу двух государств. Сотрудник таможни бегло осмотрел фуру. Вся процедура оформления заняла не более пяти минут, после чего сопровождающие груза быстро сели в фуру и скрылись. Все так складно. Без осечек, словно это была отточенная операция. Но я-то знал, что эта партия была, скорее всего, чистым экспериментом, который удался.

Наблюдая боковым зрением за мечущимся по комнате Серегой, перематывал четырехминутный ролик снова и снова.

— С Козыревым тоже все неладно. Это череда каких-то невообразимых совпадений. Мы столько лет жили спокойно. Все проблемы решались на уровне переговоров. Моисей вел политику сдерживания, не давая возможности залить город кровью! — Серега закуривал и, делая пару затяжек, тушил сигарету в пепельнице. — Скала?

— Сядь, не мельтеши! Мешаешь думать! Что мы имеем?

— Что?

— Деньги.

— В смысле?

— В прямом. Тот, кто ввез «афганку», вложил туда много денег. Очень много, Лазарь. Либо он придурок, у которого несколько лямов зелени жгли карман, либо у него была гарантия того, что получится! Нет, даже не так. Он готов был пожертвовать деньгами, чтобы расшатать город в нужном ему направлении. Все это время мы отталкивались от похищения Яны, но ошиблись. Как бы не ошибиться сейчас.

— Значит, нужно изменить тактику! — Лазарев снова подскочил с дивана, схватившись за сигареты.

— Сядь, я сказал! — перехватил его запястье, чуть вывернув его, чтобы обездвижить руку. — Успокойся. Все это время мы плясали от произошедшего, а теперь пойдем другим путем… У Кирилла, несмотря на годы тренировок, не хватило бы ума создать этот коридор, да и бабок он таких в глаза не видел. Я проверил счета. Он в основном переписывал недвижимость, словно готовился к отходу.

— Значит?

— Значит, он был одним из стукачей. Сливал информацию, чтобы подвинуть Моисея.

— Моисея? — только успокоившийся Серега вновь вскочил на ноги.

— Ну, это единственный вариант.

— Это нелогично!

— Не путай нелогичное с невозможным. Это как раз возможно. Мы живем в мире, где деньги помогают ощутить себя непросто одним из. Бабки делают твой характер жестче, а х*й толще!

— Ты о чем?

— Я решил зайти с другой стороны. Есть у меня один корешок в Афгане. Все, что мне нужно — определить связного. Рыться в «своих» бессмысленно. Именно этого они и ждут. Надо ехать в Казахстан и искать лица. Фото, камеры. Да все, что угодно! Их много, Лазарев. Крыс, как минимум три, не считая главного! Кирилл — первый неизвестный. Он, будучи приближенным, сливал важную информацию. Второй неизвестный — должен быть в средней прослойке. У него есть авторитет, но неявный, чтобы в глаза не бросаться. Третий неизвестный — мелкий, жадный придурок, у которого нет цели подняться, он скорее просто хочет денег! Именно с него и начнем. Такие рвачи очень часто ошибаются, потому что спят и видят «зелень».

Иногда жалею. Что поспешил «убрать» Кирилла, потому что мог «поговорить» с ним. Поспешил.

— Поехали к Моисею, — я посмотрел на вспыхнувший экран телефона. — Ждет нас.

— Зачем?

— Удовольствие, наверное, доставлять будет. — я пожал плечами, наслаждаясь растерянностью на лице Сереги. — Тебе. Я-то на него не работаю!

— Придурок!

— Взаимно!

***

— Мне тут слили, что Маков нарыл что-то на Коновалова! — Моисей затянулся сигарой и выпустил облако пряного дыма в воздух. Затем развернулся на кожаном кресле в сторону брата Миши. Мужичок снял очки и стал старательно протирать стекла своим галстуком.

— Предупредим? Коновалов сговорчивый, проблем не доставляет, деньги отчисляет исправно. — Миша надел очки и обвел взглядом кабинет.

— Зачем Макову нужен Конь? Он занимается автомобилями. Весь город держит. И салоны, и эти, как их… — Лазарев, все это время смотрящий в окно, обернулся.

— Автосервисы, Сереженька! — Моисей прищурился. — Автосервисы…

— Ага, точно. Маков обнищал что ли? Зачем ему это? Ведь не потянет. Не по Сеньке шапка. Народу у него мало, мозгов, к слову, еще меньше, а амбиций море.

— Выслуживается, наверное. — Миша помешивал кофе в фарфоровой чашечке с золотым узором, противно брякая ложкой.

Моисей вызвал нас в главный офис, который находился в ресторане «Белый лотос». Кабинет находился в подвальном помещении, у единственного входа в который стоял целый кардон охраны с металлоискателями. Бардовые, почти черные стены, обтянутые бархатной тканью, темный деревянный пол, замысловатая мебель из красного дерева. У единственного окна, находящегося под самым потолком, сидел Лазарев. Вдоль стены была расположена библиотека. Ровные стеллажи которой заставлены книгами в кожаных переплетах, а прислоненная к полкам лестница служила Лазареву креслом. Взобравшись на самый верх, он вытянулся во весь рост, рассматривая что-то за окном, крутя меж пальцев золотую зажигалку.

В углу кабинета стоял кожаный угловой диван, где сидели Ворон, Сизый, Буба и Веселков. Они играли в нарды, тихо переговариваясь между собой.

Моисей сидел в центре кабинета в огромном кожаном кресле. Внешне выглядел весьма расслабленно, только правый уголок губ изредка подергивался. В целом спокойная обстановка казалась какой-то угнетающей, может, сказывался мрачный интерьер, а, может, тяготило молчание, нависшее над нами. Каждый думал о своем, и только беззаботные парни тихо матюкались передвигая деревянные пешки. Моисей монотонно постукивал перьевой ручкой по поверхности стола.

— Ну, что решим? — Моисей хлопнул в ладоши, и в кабинет тихо вошла официантка, заменившая уже остывший кофейник.

— Нужно поделиться информацией. — Миша закинул ногу на ногу и откинулся в кресле. Весь его вид выражал скуку, такую густую, тягучую. Он без конца протирал очки и смотрел на дверь, словно ожидал кого-то. Было видно, что все эти разговоры его не интересуют, он и появлялся-то только из уважения к брату, потому что привык тихо заниматься бумажной работой, не вылезая из своей квартиры.

— Скала? У тебя есть другое мнение? — Моисей сидел ко мне боком, но, заметив мою улыбку, повернулся, впиваясь прозрачно-голубыми глазами. — Поделишься, что конкретно развеселило тебя?

— Виктор Викторович, с чего вы взяли, что у меня есть мнение? Я человек в городе новый, многого не знаю…

— Но?

— Но даже мне понятно, что развелось таких, как Коновалов, слишком много. А это чревато объединениями. Коммерсанты готовы на многое, лишь бы недоплатить, сэкономить. Жмут каждую копейку. А Вы им позволили плодиться. — Я закурил, чтобы еще раз прокрутить в голове то, что хотел сказать. Обвел взглядом присутствующих и, убедившись, что все меня слушают, продолжил. — Кто такой Маков старший? Старый знакомый. Пусть «отобедает» крупной рыбкой, зато Вам не придется руки пачкать. Пусть развлекается дяденька!

Сказал и снова окинул кабинет взглядом. Моисей сложил руки на груди, испепеляя меня взглядом, Миша по второму кругу протирал свои окуляры, а Лазарев отвернулся к окну, сжав зажигалку до белизны костяшек.

— Ладно, не будем вмешиваться. — старик потер рукой щетину на подбородке, не сводя с меня пристального взгляда.

— Моисей, мне нужны записи видеокамер с территории твоего дома за сентябрь и октябрь. — я налил себе кофе.

— Зачем тебе? — Моисей поднял брови, отчего поперечные морщины стали похожи на каньоны.

— Ребят посмотрю. Интересно, как общаются между собой, пока никто не наблюдает. Именно для этого ты меня нанял, да?

— Хм… ну, ладно.

— Я могу помочь! — Веселков поднялся с дивана, разглаживая черные брюки.

— Что он без тебя не справится, что ли? Малыша нашли… — бурчание Сизова было едва различимо. Он закурил, не поворачивая головы в мою сторону.

— Сизый, ты опять накопил ненужную энергию? Да? Значит, едем в зал!

— Нет, Скала, завязывай. У меня с е**льника только фингал сполз! — Сизов подскочил, грубо оттолкнув Веселкова. — Ни телку цепануть, ни дома появиться!

— Заткнись, Сизый! — Ворон со звонким щелчком отвесил подзатыльник другу. — В зал, значит в зал. Все? Еще распоряжения будут?

— Нет, свободны. Ворон, ты понял, что нужно усилить охрану дома? — Моисей встал, давая понять, что встреча подошла к концу.

— Да, Босс! — Ворон почти пинком выгнал бурчащего Сизова.

— Олег, останься, я дам тебе номер спеца, у которого нужно забрать записи! — Моисей открыл неприметную дверь за рабочим столом и скрылся за ней.

— Ты что задумал? — Лазарев еле дотерпел, пока кабинет опустеет и подскочил. — Какой тебе Маков знакомый? Опять играешь втемную?

— Да, поясни! — Моисей стоял, прислонившись к дверному косяку.

— Я принесу тебе бизнес Макова и Коновалова на блюдечке. — затушил сигарету и надел пальто, висевшее на спинке кресла. — Моисей, я прошу не лезь. Мы сами разберемся. Веди себя, как можно естественней. Побольше появляйся на людях. Встреться со старшими, напомни о себе! Ответом на все вопросы я тебя обеспечил — вали все на Кирилла.

— Хм… — Моисей достал бутылку коньяка и щедро плеснул себе в чашку с кофе. — У тебя хватит изоленты, чтобы изолировать меня от происходящего? Е*Ом не токнет, как говорит мой друг?

— Нет, не токнет. Если ты забудешь про нас.

— Лазаря тоже забираешь? Ладно, только помни, что мне деньги не нужны. Ты мне крысу найди! — Моисеев залпом осушил кофе.

— Деньги нужны всем, не ври. Только помни, что помимо шуршащих купюр, они означают власть. А твое место кому-то приглянулось. Пора напомнить, кто в регионе главный!

— Скала, мне не нужна война!

— Тогда снимай перстень и вали из города, потому что тебя скоро раздавят, как муху. — я усмехнулся, наблюдая, как краснеет лицо старика.

— Ты забываешься, щенок! — он резким движением схватил меня за шею, сомкнув пальцы.

— Вот! Вспомни, что иногда нужно отвечать! Почувствуй, как пульсирует кровь. Ощути власть над моей жизнью! И очнись! — с этими словами резко шагнул на Моисея, от неожиданности он разжал руку. — Очнись! У тебя есть дочь!

Лазарев надел пальто и вышел из кабинета. Его обычно непроницаемое лицо сейчас вообще превратилось в камень. Он двигался медленно, словно боялся пропустить какой-то важный пункт.

— Олег? — старик губами приложился к бутылке.

— Моисей, тебя убьют. — на выдохе сказал я, прогоняя возможные варианты.

— Ты это знаешь? — он вытер рот тыльной стороной ладони.

— Да.

— Откуда?

— Моисей, либо мы идем до последнего, либо через неделю нас тут не будет, независимо от того, что именно мы знаем. Либо я убираю Корнея, либо ты труп… Если ты хочешь жить, то не пытайся контролировать меня. Мне нужна помощь, поэтому я забираю Лазарева. Тебе нужно говорить, что крыса сдохла. Это все, что от тебя требуется на данный момент.

— Я могу прострелить твою башку прямо здесь! — Моисей дернул рукой и, достав пистолет из-за пояса брюк, направил на меня.

— Знаешь, сколько раз я это видел? Ты сейчас прищуришься, потому что почувствуешь бурление крови. Адреналин начнет бить, отчего задергается рука. Ты смотришь мне прямо в лоб, стараясь не встречаться взглядами, потому что отвык быть готовым на все, чтобы отвоевать место под солнцем. Только я скажу тебе, что твой лежак давно занят, а ты ничего не заметил. Давай! — я сделал шаг навстречу и, обхватив холодный металлический ствол, приставил к своему лбу, наклонив голову, чтобы Моисей чувствовал давление. — Давай, я жду. Еще раз повторяю, что не живу, потому что люблю жизнь. Существую, потому что еще не нашелся тот, кто перехитрит меня. Я вижу тебя насквозь. Смотришь на меня, а перед глазами стоит Янка, да? Позволил выйти замуж, чтобы в случае чего она не осталась одна? Знал, что Кирилл продажный, что за бабки будет пылинки сдувать с дочери. Да? Да? Думал, сможешь купить ее спокойствие?

— Да! — заорал Моисей и убрал предохранитель. — Думал! И сейчас думаю. Любви нет, найду того, кто сможет обеспечить ей безопасность, когда меня не станет. Пусть и за деньги!

— А теперь подумай, что сделают с ней, как только тебя не станет? Ее не спасут твои деньги. Ее ничего не спасет. Надеешься на своих быков, которые крысятничают? Нет, уже не надеешься. А я тут. Потому что у меня есть цель. Своя цель. И я расшибусь, но доведу дело до конца. Выбирай, "папа"!

— Что? Что тебе нужно?

— Проснись, Моисей. Хватит защищаться, пора нападать! Инструкции получишь от Лазарева. — с этими словами я вышел из кабинета.

— О! Сизый! — у крыльца стояли Сизов и Ворон, они курили и о чем-то бурно беседовали.

— Что опять Сизый? Другой фамилии не знаешь? — парень бросил сигарету и сделал шаг навстречу. — Скала, ты меня изрядно ****ал! Отвали от меня!

— Держи. — я протянул ему листок с номером телефона. — Это специалист, который привезет тебе записи. Ты должен все пересмотреть и выписать на листочке тех, кого не было в период с четырнадцатого по восемнадцатое сентября. Пиши аккуратно, приеду проверю!

— Ладно.

***

— Зачем ты Моисея отдаляешь? — мы уже час стояли в пробке, направляясь в спортивный клуб, но это были его первые слова. Он хранил молчание, натянув на лицо маску равнодушия.

— Я думал, что они клюнут на него, когда отправил из города. Но нет. Эти крысы настолько уверены в своей неприкосновенности, что никто не дернулся! — меня рвало от злости. Бесило то, что все залегли на дно. Хотел избежать крови. — Лазарев, ты все запомнил?

— Не маленький. — огрызнулся он и, открыв окно, высунул голову. Ледяной воздух ворвался в нагретый салон авто, проветривая закипающий мозг.

— Тогда дерзай. Чем больше шума, тем лучше…

— Привет! — в динамиках авто раздался приторно-ласковый голос Янки.

— Говори! — я вздрогнул не от испуга, а потому что сердце, которое до этого билось медленно, смакуя план мести, ускорилось только от одного звука ее голоса.

— Я скинула тебе сообщение со списком продуктов! Купишь по пути домой.

— Чего купить?

— Продукты! Это такие штуки, из которых готовят еду! Потому что я не могу питаться кофейными зернами! Моя сумка осталась в машине у Куранова, а он сегодня на выходном!

— Янка, попробуй отобедать зернами! Знаешь, есть такой сорт Копи-Лювак? — заржал Лазарев, схватившись за живот.

— Замолчи! Олег! Скажи ему! — заныла Янка. Я на миг закрыл глаза, представляя, как она топает ногой от негодования.

— Может, ты тоже перерабатываешь…

— Лазарев! Даже если ты будешь подыхать от голода, я не накормлю тебя!

— Ян, закажи продукты! На барной стойке в пепельнице карточка! — закурил, надеясь на то, что никотин сжалится и снизит сердцебиение.

— М-м-м-м… На ней кончились деньги.

— Что на ней? — я подскочил на сидении, сжав кожаную оплетку руля.

— Деньги кончились!

— Ян, не говори ерунды! Там было… Что? Что ты опять сделала?

— Олег, я кое-что купила. Кровать в моей комнате отвратительно неудобная и диван в кухне выбросила, он совершенно не подходит к интерьеру.

— В смысле в твоей комнате?

— Ладно, в той комнате, где я обычно сплю!

Лазарев подавился сигаретным дымом и начал расстегивать пуговицы пальто, пытаясь ослабить давление на горло.

— Черт, где мой телефон! — я начал искать по карманам, чтобы отключить громкую связь, пока этот придурок не умер от смеха. — Ян, пока я не отключу громкую связь, прошу фильтровать свои слова не только через рот, но и через мозг!

— Я пока ничего такого не сказала!

— Пока? — Лазарев снова рухнул на сидение, схватившись рукой за горло.

— Ян, что случилось с ТВОЕЙ кроватью? Она новая!

— Она неудобная.

— Аргумент пи**ец. — выдохнул и расслабился, потому что она уже все сказала. Теперь от Лазарева никогда не отделаться.

— Ну, я бы показала, да кровать уже вынесли из квартиры! Кстати, в гостиную диван тоже привезут. Тебе какая обивка больше нравится? Синяя или красная?

— Какая на **й красная? — моя голова рухнула на руль.

— Ок! Синяя, значит синяя! Так и думала. И приезжай домой пораньше, нужно помочь разгрести твои запасы алкоголя!

— Яна! Я вот сейчас прямо из последних сил держусь, чтобы не послать тебя… за моей мебелью обратно! Что случилось с витриной, где хранился алкоголь?

— Вино не должно храниться по-хамски! — взвизгнула она. На заднем фоне слышалось тихое попискивание. — Обещаю, тебе понравится. Там даже встроенные холодильники для бутылок.

— Я убью тебя! — прошептал я, понимая, что уже все сделано.

— Не злись! Я купила тебе новые рубашки! Жду! Продукты не забудь! — она отсоединилась.

— Что? Я молчу! И ни о чем даже не думаю, ни разу! — Лазарев сжал челюсть, чтобы не взорваться от хохота. — Вообще ни единой мысли… Или догадки… Или фантазии… Вообще ни одной! Ты Моисея не просто так называешь "папа", да? Тренируешься?

***

Припарковался у дома, но не спешил покидать машину. Так и сидел, откинувшись на кресле. Снег только усиливался, засыпая опустевший двор сугробами. На часы можно было не смотреть, потому что весь паркинг был занят, а в окне консьержа погас свет, подсвечивая коморку бликами работающего телевизора. Двор опустел. Ушли даже собачники, выгуливающие своих питомцев по вечерам, вместо них территорию начали обходить охранники. Голова трещала, потому что забыл, когда спал нормально. Несмотря на долгий и тяжелый день, ноги просто не несли домой. Понимаю, почему эта девчонка вызывает во мне такую бурю эмоций. Потому что она не боится, не думает, не подбирает слова. А утренний разговор вообще выбил почву из-под ног. Ее чистый, искренний взгляд заставлял поверить. Не хотелось сбежать, накричать. Хотелось слушать и смотреть. Но теперь, понимая, что на своей территории я больше не хозяин, бился в агонии. Собственноручно впустил ту, которая перевернула все вверх дном. Но еще отвратительнее то, что глубоко в душе сам давно отдал ей все ключи, подписал всевозможные дарственные, генеральные доверенности. Проблема в том, что меня долго переучивали заглядывать туда, что люди называют душой. А теперь прислушиваюсь к внутреннему голосу постоянно.

К подъезду подъехал автомобиль с логотипом ресторана.

Тянуть было бессмысленно, потому что другой квартиры у меня нет.

- **ять! А это хорошая идея!

Коридор квартиры был просто завален коробками и упаковочной бумагой. Поставив пакет на комод, скинул пальто и пошел вглубь квартиры, заглядывая во все комнаты. На кухне стоял новый стеклянный стол на кованных витиеватых ножках. Вокруг него стояли новые стулья, а у самого окна, где я обычно сижу, стояло мягкое кожаное кресло. Из столовой исчез только диван. Гостевая, которую Янка назвала "своей", оказалась пустой, в углу стоял только встроенный зеркальный шкаф. Дверь в мою спальню была закрыта, а из гостиной доносился звук работающего телевизора. Прислонился к стене, осматривая просторную комнату. У черной стены с имитацией кирпичной кладки стоял большой п-образный диван приглушенно-синего цвета. У панорамного окна появилось два белых кресла на резных ножках с высокими подголовниками. Завершением обновленного интерьера была она… Янка стояла посередине комнаты и спокойно гладила рубашки. Короткие джинсовые шорты, спортивный топ, открывающий всю красоту женского тела, а на ногах огромные тапочки-кролики, уши которых лежали на черном паркете. Она плавно покачивалась, проглаживая серую рубашку.

— Хм, не знал, что у меня есть эта штука! — кивнул на утюг.

— Ой! — Она подскочила. — Не пугай так больше! Чуть не умерла.

— Может, объяснишься? — я махнул в сторону дивана.

— Присядь сначала, а потом можешь кричать. Я же вижу, как твоя вена вздулась. — Янка отключила утюг и двинулась ко мне.

Б**ть! Как в ней это все сочетается? Простота, уют, какое-то еле уловимое спокойствие, а с другой стороны — секс. Даже в столь скромном обличии, с детскими тапками на ногах, она делала с моим телом что-то невообразимое. Яна облизала губы и прошлась по мне взглядом снизу вверх, остановившись на расстегнутом вороте рубашки. Ее соски тут же напряглись. Тонкая хлопковая ткань повторяла каждый изгиб аккуратных округлостей. Она глубоко вздохнула, отчего ее пресс напрягся, демонстрируя плавный рельеф мышц. Длинные ноги мягко ступали по паркету, шурша свисающими кроличьими ушами по полу.

— Я не хочу кричать.

— Нет, хочешь. Ты, как сосуд, в котором копятся все виды эмоций. Ты их складируешь аккуратными стопочками и запираешь на замок. Так нельзя!

— Да? А как можно? — я обошел Янку и сел в кресло. В картонной коробке на полу стояли бутылки с алкоголем. Отлично. Достал и приложился прямо к горлышку. — Я же говорил. В тот же день, когда я дал слабину, ты набралась смелости, чтобы поучить меня жизни. Начинай! Уверен у тебя море нотаций о том, что моя жизнь неправильна. Валяй! Я когда пьяный очень добрый. И очень ласковый. — я снова приложился к бутылке, делая несколько больших глотков. — Давай, я почти пьян.

— Я не хочу тебя учить жизни…

— Хочешь, кролик, хочешь… — встал с кресла, подойдя к ней ближе. Аромат сладких духов защекотал в носу, раздражая все рецепторы. — Не говоришь, потому что сказал тебе утром, что не потерплю этого. Ты сдерживаешься, потому что хочешь, чтобы я трахнул тебя. Да, милая?

— Я не милая!

— Милая, еще какая милая! — отхлебнул еще коньяка и поставил бутылку на гладильную доску. — Мокрая уже?

Она распахнула глаза, как только мои пальцы взялись за пояс джинсовых шорт.

— Давай, скажи мне…

— Отвали… — ее голос пропал, окрасившись таким глубоким хрипом. На шее выступила влага, а нижняя губа задрожала.

— Нет, ты же хочешь? Давай, я побуду твоей шлюхой на сегодня. Чего ты хочешь? О чем ты мечтаешь? Я воплощу любую фантазию! — сердце забилось, наслаждаясь вспыхнувшим румянцем.

Схватившись за пояс шорт по бокам, резко дернул. Тишину квартиры разрушил треск рвущейся ткани. Шорты рухнули на пол, сбряцав металлическими клепками.

— М… Какая прелесть! — я поднял мизинцем лоскуток розовой ткани, которая раньше была трусиками. Второй рукой схватился за топ, рванув его вниз. Тонкие лямки лопнули, оставляя на бледной коже красные полосы. Подхватил растерянную Янку под попу и посадил на гладильную доску. Ее лицо стало красным, руки дрожали.

— Давай, чего ты хочешь, милая? — не мог подойти ближе, потому что рассматривал каждый изгиб. Кожа на маленькой груди стала розовой, а светлые соски стали съеживаться, превращаясь в маленькие жемчужинки. Она часто дышала, по шее скатывались капли пота. — Скажи…

Но Янка молчала, только с силой сжимала края доски. Развел руками ее ноги в стороны, от чего Янка застонала и запрокинула голову назад.

— Смотри на меня! — схватил рукой ее за шею, надавливая большим пальцем на подбородок. — На меня глаза! Никогда не отворачивайся. Слышишь. Мне нужны твои глаза!

Большой палец соскользнул, надавливая на нижнюю губу. Ее рот открылся, она издала какой-то глубоко-гортанный звук.

— Чего ты хочешь? Я спрашиваю в последний раз. Но только помни, что это всего один раз. Всего один. Я не часто напиваюсь, пользуйся, пока есть возможность!

Но Янка молчала, так и не произнеся ни единого слова.

— Как хочешь! — пожал плечами. Подхватил с пола пальто и вышел из квартиры…

****

— Олег, ну что за манера приезжать под утро! Мне завтра на работу! — Настя была, как обычно, в прозрачном пеньюаре, но перед глазами все равно стояла обнаженная Янка.

Выбежав из дома с бутылкой коньяка, понял, что не взял ключи от машины, да и куда в таком состоянии за руль. Поэтому вызвал такси и поехал туда, где не будут осуждать, не будут переделывать. Но, увидев брюнетку, захотелось обратно.

— У… Батенька, да ты в стельку! — Настя подхватила меня под руку и повела к дивану. — Я уж на миг обрадовалась, что будешь всю ночь извиняться за незапланированный визит! — вздохнула Настя, присев на пол. — Что мне с тобой делать?

— Ну… Есть у меня пара вариантов!

— Э… Парень, это ты вторгся на мою территорию! — Настя поджала губы, а я вытянул ноги, расслабив тело. — Ответь на это гребаный звонок!

— Не настроен на телефонные разговоры. — покосился на вибрирующий телефон в кармане пальто.

Брюнетка встала и стала медленно развязывать пояс халата. Звонок в дверь заставил вздрогнуть обоих. Сказать, что я напрягся — ничего не сказать. Машинально стал ощупывать пояс брюк, где в кобуре должен был лежать ствол. Б**ть! Перед тренировкой снял его и оставил в машине.

— Это еще что? — она снова завязалась и вышла в коридор. — Ты кто?

— Привет, моя хорошая! — довольно длинную паузу разрушил приторно-ласковый голос ЯНКИ…

Послышался медленный цокот каблуков по кафелю в коридоре. В тускло освещенном проеме показалась высокая фигура.

— Милый, ну, что ты меня не дождался? Втроем, значит втроем! — Янка сделала шаг, выходя на свет. Прозрачно-голубые глаза сверкали, на губах была ярко-алая помада, светлые волосы крупными волнами спадали на плечи. Длинная соболиная шуба была небрежно повязана поясом. За ее плечами замаячила Настя.

— Ты ее знаешь? Давай вызову ментов? — почти шепотом бормотала она, затягивая полы халата.

— Зачем, моя хорошая? М… Точно, это была ты! — Янка нагнулась к брюнетке, принюхавшись. — Я пришла повеселиться. Да, милый? Только один раз. Только один.

С этими словами она рванула за пояс, и шуба распахнулась, демонстрируя абсолютно обнаженное тело. Высокие замшевые сапоги скрывали колени, а я готов был поклясться, что они дрожат, но Янка закусывала губу, чтобы не показать этого. Она стала медленно двигаться ко мне. С каждым шагом соски становились все тверже. Она шла и сжимала бедра. Такая идеальная. На контрасте с черным соболем ее кожа казалась еще бледнее. Она подошла вплотную и, уперевшись правым коленом о диван, раскрылась для меня. Мне казалось, что я повидал многое, но о таком и мечтать не мог. Она прищуривалась, сканируя мое лицо, словно считывала реакцию, затем улыбнулась.

— Нравится? Ну же? Скажи мне?

— Да. — прохрипел я.

— Очень? — она вложила в свой рот два пальца и облизала, затем заскользила по шее, опускаясь к груди, зажала крохотный сосок между пальцами и спустилась к животу. Она вдавливала длинные ногти в кожу, оставляя едва различимые розовые следы и разводы красной помады, а потом скользнула между ног. Ее глаза закрылись, я видел, как по ее телу прошел разряд дрожи. Током било не только ее, я еле сдерживался, стараясь не шевелиться. Боялся спугнуть, боялся, что все это прекратится.

— Нравится? Да? Мне нужен всего один раз. Или тебе нужен один раз? Ты сможешь остановиться? Скажи? Тебе хватит одного раза? — я едва улавливал смысл ее слов, потому что наблюдал за медленными круговыми движениями ее пальцев. Вдруг она замерла и вынула руку, поднеся ее к моему лицу. Влажные пальцы накрыли мои губы. Едва надавила, проникая тонкими пальцами в рот. На языке взорвался солоноватый вкус. Но что-то в нем было особенное. Такое сладкое, дурманящее. Я вздрогнул от ее резкого движения, потому что у моего горла оказался нож.

— Если ты, сука, еще раз появишься здесь, я собственноручно исполосую ее прекрасное лицо! Буду наслаждаться и радоваться. Понял меня? Еще только один раз! — голос стал таким напряженным с ярким металлическим оттенком. — От меня ты больше не сбежишь. Я буду всегда рядом и дышать тебе в затылок.

— Мне уже можно бояться?

— Не бойся, а вот ей пора! — Янка встала и запахнула шубу, затем обернулась. — Ты поняла, моя хорошая? Кто ты там? Настя 2,4,6?

Настя застыла у стены, не сводя взгляда с ножа в руке у Янки.

— Давай познакомимся. Я та, о которой он думает, пока трахает тебя. Я — Яна 1,2,3,4,5,6,7… И иногда 8! Ясно? — Янка двинулась в сторону коридора.

— Прости… — я порылся в кармане и выбросил на диван всю наличку, что была в бумажнике. — Побалуй себя!

Не мог больше ни о чем думать, только бы догнать эту дрянную девчонку. Еще никогда не чувствовал себя настолько использованным. Черт! Как мне это нравится. Тихий стук каблуков слышался где-то внизу. Я бежал, перепрыгивая через ступеньки. Все о чем я мог думать — догнать. На губах до сих пор был ее вкус. Я боялся часто облизывать их, чтобы сохранить это ощущение до того момента, как смогу вдоволь насытиться. Выбежав из подъезда, наткнулся на свою машину. За рулем которой сидела Янка. Я запрыгнул на пассажирское сидение, повернувшись всем корпусом к этой бестии. Она курила мои сигареты, лаская губами фильтр. Затем улыбнулась и тронулась с места. Шуба была полностью распахнута, демонстрируя шикарное тело. Холодный воздух врывался в приоткрытое окно, лаская ее. Белоснежная кожа покрывалась мурашками. Она выжимала педаль газа, проскакивая все светофоры на красный.

Не мог просто смотреть. Руки сами тянулись к ней. Хотел ощутить мягкость кожи, испить всю ее до дна, насытиться ее стонами, которые приобретают сиплый оттенок.

— Стоять! Во двор! — скомандовал я, дернув за руль. Машина застыла около городского парка. — Сюда! Ты знаешь, что это не игрушки?

Я застал ее врасплох и, схватив за правый локоть, дернул на себя, усаживая на коленях.

— Один раз, говоришь?

— Это ты сказал!

— Нет, теперь я буду трахать тебя всю ночь! Ты будешь молить, чтобы я остановился. Начинай, кролик, моли меня!

— Не останавливайся!

— Ты пьяная? — положив руку на затылок, притянул ее лицо ближе. В нос ударил запах коньяка, причем не от меня.

— Конечно, ты думаешь, я способна на подобное в трезвом состоянии?

— Боже! Женщина… — я слегка толкнул ее, чтобы насладиться ее телом вблизи. Янка упала на панель, демонстрируя всю себя. То, о чем я мечтал, сейчас стало реальностью. Я положил ладони на грудь, кожей ощущая бушующие мурашки. Никогда не видел настолько красивой груди. Наклонив голову, прижался к соску. Ореола была светлой, нежно-телесного цвета. А комочек, в который сжался сосок, заставлял мое сердце пуститься вскачь.

— Ну же! Ты же не собираешься заниматься ванильным сексом? Давай же! Возьми меня! — захрипела Янка, поднимаясь. Она прижалась своими губами ко мне.

Боже! Это было последней каплей моего самообладания, все месяцы пролетели перед глазами. Ее нежный язык резко ворвался, переплетаясь с моим. Янка стала двигать бедрами, кружа на моих коленях.

— Милый, возьми меня! Возьми, пока я не протрезвела!

— Ты сможешь остановиться?

— Заткнись! — взвыла она в голос. Резкий крик в небольшом салоне автомобиля надорвал перепонки. Ее руки скользнули к ширинке, судорожно пытаясь расстегнуть ремень.

— Глаза! — рявкнул я, когда она опустила взгляд. — На меня, слышишь? Никогда не опускай взгляд! Никогда! Опустить глаза, значит отвернуться!

— Я не отвернусь!

— Отвернешься.

— Неееееет! — взвыла она, как только я резко опустил ее бедра, входя одним резким толчком.

— Ты возненавидишь меня! — я едва мог говорить. Чувства какого-то бурлящего наслаждения накрывали меня, мог только смотреть на помутневшие глаза Кролика. Она обвила мою шею руками, прижавшись лбом.

— Не говори ерунды! Я буду рядом. — шептала она.

— Не обещай! — я крепко держал ее за бедра, то поднимая, то с силой опуская. С каждым толчком ее тело становилось все мягче, а вздохи быстрее. Она впивалась ногтями мне в шею, грудь вибрировала от быстрых толчков.

— Б**ть! Б**ть! Б**ть!

— Давно мечтал прополоскать твой рот!

— Лучше поцелуй, зануда…

******

— Не отводи глаз! Смотри на меня! — я еще никогда не был рад тому, что лифт поднимается так медленно. Как только мы вошли в лифт, прижал к зеркальной стене. Сжимая одной рукой порозовевшую от ласк грудь, второй скользнул между ног. Нащупал клитор и, пропустив его между двумя пальцами, начал растирать влагу, едва касаясь напряженного бугорка. Янка хныкала и старалась крутить бедрами в поисках пальцев. — Тише! Не разбуди соседку!

Я перекинул ее через плечо, как только двери лифта открылись. Впервые готов был взорваться от гнева, что на двери так много замков. Янка похихикивала, слушая мои чертыханья.

— Я знала, что ты будешь ругаться, поэтому закрыла только на верхний! — пропищала она.

— Кажется, я говорил тебе, чтобы замки всегда были закрыты? — войдя в квартиру, запер дверь и бросился в спальню, скидывая сапоги с ее ног.

— Неа… Там тоже нет кровати! — ее хохот стал громче.

— Заноза такая! — взвыл я и поставил ее на пол. Без высоких шпилек она стала такая маленькая, едва доставая мне до плеч.

— Я выкинула все, на чем ты мог трахаться со своей брюнеткой! — крикнула она и схватила бутылку коньяка, оставленную мной на гладильной доске. — Чтобы духу ее здесь не было! Никогда! Слышишь? — ее глаза блестели огнем, в котором сгорала смесь чувств. Там было все: и ревность, и желание, и гнев. Все сразу, одновременно. Она сорвала с меня рубашку и быстро расстегнула брюки. Тело дрожало, движения стали резкими, а улыбка коварнее. Черт! Эта женщина станет моей погибелью…

— Ее и не было. Ты первая, кто осквернила мое жилье. — подцепив пальцем край шубы, сбросил ее на пол. — Один раз!

Рывком притянул ее к себе, чуть приподняв, чтобы достать до губ. Чем больше я прикасался к ней, тем сильнее хотелось. Какие-то неконтролируемые эмоции захлестывали меня.

— Зачем ты приехала? — я начал двигаться на нее, а Янка улыбалась и отходила, не отводя глаз.

— Я думала, что ты меня пригласил! — она пожала плечами, но в тот же момент вскрикнула, потому что уперлась в окно во всю стену. Бежать было некуда, отчего огонь в глазах вспыхнул еще ярче.

— Зачем ты приехала? — повторял я вновь и вновь. Янка прижалась к стеклу, раскинув руки в стороны.

— Мне стало одиноко! — она закусила губу и прильнула ко мне.

Черт! Ее шелковая кожа так волшебно ощущалась всем телом.

— Как ты узнала адрес?

— Не скажу! — стонала она, пытаясь заткнуть мой рот поцелуем.

— Как ты узнала адрес?

— Лазарев! Это он тебя с ней познакомил! Прекрати болтать! Вспомни… Ты сегодня моя персональная шлюха! Поэтому не забывай… — она не успела договорить, потому что я поднял ее и, крепко сжав бедра, вошел. Только на этот раз так медленно, как мог. Янка стонала и билась головой о стекло. Выходил полностью, заставляя ее почти плакать, а входя, будто случайно задевал клитор головкой члена, упиваясь ее громким вскриком.

— Называй меня Ваше Величество! — Янка закусила нижнюю губу.

— Женщина, кто ВЫ? Где та трепетная лань?

— Знакомься, прислуга… Я стану твоей королевой. Приказываю тебе Трахнуть меня до искр из глаз! — хрипела она. Тонкие пальцы судорожно сжимались, скребя ногтями по стеклу. Янка готова была расплакаться, но держалась, не сводя с меня глаз.

— Очень грязный рот… Очень! — Мои движения становились все медленнее. Я входил в нее миллиметр за миллиметром, наслаждаясь ее страдальческим выражением лица. Янка пыталась двигать бедрами навстречу, но я крепко прижимал их к холодному стеклу, лишая всяческой возможности двигаться.

— Я больше не буду! — сквозь стон прошептала она.

— Что конкретно?

— Не буду пить!

— Пей, милая… Пей, но только дома! — я чувствовал, как оборвалось сердце, когда я отпустил ее бедра и вошел так глубоко, как только мог. Янка распахнула глаза, вновь вспыхнувшие ярким пламенем.

***

— Я не могу пошевелиться! — на мою грудь легла тонкая ручка. Она выписывали круги, перебирая волосы. Я лежал на боку, а Янка прижималась всем телом к моей спине, перекинув правую ногу.

— Ян, открой дверь! — Мы проснулись от настойчивой трели домофона. И этот гость явно не планировал уходить так скоро.

— Это твоя квартира! — прохрипела она.

— У меня другое мнение на этот счет. — я поднял голову и осмотрелся. Мы так и уснули на полу, лежа прямо на шубе.

— Ты мне должен шубу!

— Почему я? — перевернулся на спину, чтобы увидеть ее лицо.

— Потому что у тебя не хватило сил, чтобы донести меня до кровати! — Янка почти шепотом произнесла эти слова и покраснела. Щеки вмиг стали пунцовыми, а густые ресницы затрепетали, как крылья мотылька.

— Я закинул деньги на карточку, с остальным ты справишься.

— Мне не нужны деньги!

— А я не умею покупать шубы! Вставай, там может быть кто угодно. Начиная с Лазарева, заканчивая твоим отцом.

— Отцом? — взвизгнула Янка и бросилась в ванну, прикрывая хорошенький зад крохотной ладошкой.

— Черт! — я сгреб валяющуюся одежду, забросил в гардеробную и, накинув халат, пошел к двери. — Да!

— Олег, это Виктор, охранник. Утром оставили сумку для Яны Викторовны! — пробубнил парень.

— Виктор, сможешь занести?

— Да, конечно!

— Отбой, Кролик, сегодня порка ремнем от папки отменяется! — я остановился у двери в ванную, слушая, как включилась вода в душе. — Б*ять!

Сел в новое кожаное кресло и закурил, включив кофемашину. Внимательно рассматривал стальной агрегат, заполняющий маленькие чашки ароматной жидкостью, а сам все равно вспоминал подробности прошлой ночи. Почти залпом выпил кофе, не ощущая вкуса. Выпил, словно воду. Отвлек стук в дверь.

Достал из комода деньги и отблагодарил услужливого охранника. Как только дверь захлопнулась, бросился в душ.

— Олег! — Янка взвизгнула и стала крутить головой в поисках укрытия. Прозрачная стеклянная ширма не могла скрыть ее.

— Прогони меня! — зашипел я, наблюдая, как по телу струится вода. — Прогони!

— Нет… — прошептала она, опуская руки, которыми до этого старалась прикрыть собственную наготу. — Один раз…

Она стояла, опустив взгляд, но потом вздрогнула и подняла свои голубые, как море, глаза. С длинных ресниц падали капли. Они катились по щекам, а Янка слизывали их розовым языком. Щеки вновь зарумянились, а жилка на шее стала быстро пульсировать.

— Ян, ты пожалеешь! — сбросив халат, встал под душ.

— Ты запугиваешь?

— Я обещаю….

Янка

Тяжелые пакеты с продуктами перевешивали. Увидев меня, услужливый охранник Виктор бросился на помощь.

— Яна Викторовна! Нельзя таскать такую тяжесть! — он помог занести пакеты в квартиру.

— Спасибо, Вить!

Я прислушалась к тишине. Только тихий писк Снежка создавал ощущение жизни в этой огромной квартире.

— Привет, милый мой! — подняла кроху с пола и стала целовать в крошечный черный носик. — Ты скучал?

Я ногой подталкивала пакеты с продуктами к кухне. Все тело ныло, а глаза просто закрывались. Едва держалась, чтобы не уснуть в универе. Как назло сегодня были самые важные пары и слинять никак не удалось. Бросила взгляд на часы. Через час должны привести новую мебель.

Вибрация телефона заставила отвлечься от распаковки продуктов.

— Растяпа! — на каменной столешнице лежал телефон Олега, на экране которого высветилась фамилия Лазарева. — Да.

— Янка, ты?

— Да. Но ты можешь меня назвать Ваше Величество. — хихикнула я, погружаясь в воспоминания, от которых заныло внизу живота.

— Олег где? — Лазарев прокашлялся.

— Я откуда знаю? Когда я убегала в универ, он еще был дома. Я только вернулась.

— А… Ладно. А посмотри, пожалуйста, его машина стоит под окнами?

— Блин, ты думаешь, он бросит свою ласточку? — я выбежала на балкон, пытаясь вспомнить, где мы вчера припарковались. — Нет, машины нет.

— Ладно, Янка-обезьянка! Пока!

— Стой, а что случилось?

— Дозвониться весь день не могу!

— Ладно, пока. Там мебель привезли.

*****

Боролась со сном, пока собирали мебель, занимая себя домашней работой. Приготовила обед и с дрожью в руках убрала бутылку шампанского в холодильник. Постояв немного, добавила еще одну. Сказать, что я надеялась на повторение — ничего не сказать, потому что просто жаждала этого. Никогда не думала, что ощущение близости с мужским телом может опьянять сильнее, чем алкоголь. Его грубоватые, но уверенные движения рук, то, как он играл моим телом — все это было сказкой, сном. Олег ни разу не отвернулся, не закрыл глаза. Он впитывал каждую эмоцию, считывая меня, как банковскую карточку. Как только он видел, что я на грани, менял позу и замедлялся, пытаясь растянуть ночь, как можно дольше. Я была не против. Да что я вру! Если бы только знала, где он сейчас, то влила бы в себя пару бокалов коньяка и рванула к нему, завернувшись в шубку.

— Ну, хозяйка, принимай работу!

— Вы сами-то не проверили?

— Обижаешь! — сборщик облизался, глядя на коробки с алкоголем, стоящие на полу.

— Так. — я выключила утюг и зашла в гостиную, где собирали новые стеллажи и барный комплекс.

… Прямо в центре города утром прогремел взрыв. Со слов очевидцев черная БМВ, припаркованная у ресторана «Пляж» взлетела на воздух…

— Черная BMW… Черная BMW… Черная BMW… — вновь и вновь повторяла я, не отрывая глаз от телевизора.