Глава 15

Олег

Сердце обливалось кровью, глядя на то, как моя "ласточка" взлетела на воздух. После громкого хлопка автомобиль подкинуло в воздух настолько легко, будто сделан был из картона, не из прочного металла. Время остановилось, пока я смиренно наблюдал, как осколки пластика с дикой скоростью засыпали парковку. Металл кузова с диким звуком скрежета лязгнул об асфальт, заставив меня закрыть глаза. Кровь в мозге просто пульсировала, закладывая уши. Говорят, что нельзя сделать больно самому себе. Врут. Всё врут, потому что мои руки сжимались в кулаки так сильно, что кожа ладоней начинала гореть, а суставы напряженных пальцев щелкали, издавая противный звук. На огороженной парковке, закрытого на ремонт ресторана, догорало то, что когда-то было моей машиной.

С годами научился не привязываться к материальному, понимая, что у всего есть срок годности. Нет ничего вечного. Материальное иногда служит намного дольше, чем абстрактные чувства, которые мы называем любовью, привязанностью и родством. Эти невидимые нити настолько тонки, прозрачны и невидимы, что их может и не быть вовсе, а люди верят… Надеются, что не показалось, рисуя их в своем воображении. Так что я хорошо научился отпускать…

А вот прощать я никогда не умел. Да и не хотел. На миг показалось, что в веренице чувств уловил ликование. Да! Именно! Полупрозрачный оттенок радости проскользнул, оставив за собой тонкий шлейф предвкушения. Давно не сталкивался с подобным. За много лет скитания, я успокоился, потому что все происходило по четкому плану. Не было сбоев. Цель, аргумент, подход и выстрел. Вот эти четыре «кита», на которых строился мой метод. Всегда тщательно изучал аргументы, на основании которых человек лишался права на жизнь. Никогда не поддавался внезапной панике, не устраивал кровавых расправ, потому что тщательно выверял каждый шаг, просчитывая его последствия. А сейчас я ощутил, как земля под ногами пошатнулась, потому что целей было много, аргументов еще больше, а подходов я пока не нашел. Нужно решить, кто станет первым…

Холодное стекло изо всех сил старалось успокоить непрекращающуюся карусель мыслей в голове. Они вылетали, словно искры из костра, стремительно поднимаясь в небо, обрастали фактами, мелочами, в итоге превращаясь в версии. Весь этот мысленный штурм был привычен, только было что-то странно-тревожное. Оно скреблось в темном углу мозга, отвлекая от мыслительных процессов.

— Что, так и будешь смотреть? — тихий голос Бояры выдернул меня из собственных мыслей. Мы уже несколько часов сидели во дворе дома, откуда открывался хороший вид на парковку ресторана.

— Б**ть! Да! — взвыл я, откинув голову на подголовник. — Дай насытиться чувством, когда только что пропустил собственные похороны! Только чтобы Мартынова на похоронах не было, если уж случится этот праздник…

— Мара-то тебе, что сделал?

— А просто! Потому что мажор долбанный!

— Может, наконец-то расскажешь? — Бояра вложил в мою руку вторую порцию кофе, наивно надеясь, что это поможет. — Я с самого утра только и делаю, что смотрю на твое багровое от гнева лицо. И признаться, мне изрядно надоело.

— Не лезь!

— Сука! — Бояра резко обернулся и, схватив, меня за затылок, притянул к себе. Хватка руки усиливалась, а пальцы больно впивались в основание черепа. Его карие глаза блестели недобрым светом, он щурился, отчего ресницы дрожали. — Заткнись! Мы уже не в школе, чтобы оберегать нас с Ильей, как курица-наседка. Прекрати играть в «папочку». Не скажешь, начну шуршать самостоятельно! Только от моего кипиша твои планы могут полететь ко всем известным только тебе чертям…

— Б**ть! — я дернулся, освобождаясь от его хватки. — Вышел утром к машине за сигаретами, а вокруг нее следы. Не мои. Всю ночь валил снег. Дверной замок был цел, повреждений не обнаружил. Только у днища с водительской стороны была смазана грязь. Я отогнал тачку в безлюдное место и бросил. Все, больше мне нечего сказать! — выпалил и закурил. Густое облако дыма взмыло вверх и, ударившись о потолок машины, рассеялось тонким покрывалом.

Выбежав на пробежку, решил сначала забрать из машины документы и сигареты, оставленные впопыхах вечером. Но застыл в паре шагов, заметив четкие следы на еще нетронутом снегу. На ровной поверхности были четкие отпечатки одного человека.

Снег скрипел под ногами, вторя каждому моему шагу. На детской площадке сонные мамочки катали коляски, а на горках визжала ребятня. Радуясь первому снегу, они с энтузиазмом лепили снеговиков, которые никак не хотели принимать нужную форму, потому что снег еще не видел настоящих морозов и не достаточно прогрелся на ярком, но все же прохладном солнце. Кругляши быстро рассыпались, образовывая бесформенные кучи снега, где елозила ребятня. Крики, визг и постоянно вздымающиеся вверх охапки снега заставили меня остановиться. Нет, я не смотрел на детей. Я думал только о том, что если бы Янка не убежала в универ, то точно присоединилась к этим игрищам. И, несмотря на свой возраст, абсолютно органично вписалась бы в беснующуюся ораву молодняка. Длинный паркинг был отделен от большой детской площадки только тонким проволочным забором. Хлопнув себя по карманам, не обнаружил телефон. Перекинув быстрый взгляд на подъезд, просчитал примерное количество времени, которое затрачу, а потом снова повернулся в сторону детской площадки, куда высыпало еще больше детей. Не было вариантов. Никаких.

Втопив педаль в пол, я мчался по городу, объезжая по-утреннему ленивые пробки по тротуару, полосам общественного транспорта и парковкам торговых центров. Помню размеренное биение сердца, помню какое-то нереальное спокойствие, пока в голове мелькали варианты. Гнать за город было опасно, мог не успеть, оставалось найти место, подходящее для взрыва. Бомба, конечно, бомба! Потом вспомнил, что рядом с домом Пахи закрылся на ремонт ресторан и ночной клуб, где была довольно большая парковка. Если бы только взглянуть на заряд, то можно примерно рассчитать силу удара. Но нельзя было рисковать, как только остановлюсь, времени совсем не останется.

Сжимал руль, пытаясь избавиться от нервной дрожи. Хотелось закурить, да так сильно, что стали чесаться ладони. Грубый шов кожаной оплетки руля впивался в руки, я почти не дышал, представляя перед глазами карту города. Нужно было добраться до ресторана, минуя людные улицы города. Как только остановился на парковке, окинул салон беглым взглядом. Достав из бардачка ствол, засунул его за пояс джинс и вышел, оставив свою "ласточку" дожидаться своей участи.

— Кто? — Бояра тряханул меня за руку, выдергивая из воспоминаний. Я вдохнул, набрав кислорода, как можно больше, а потом выдохнул, стараясь вытолкнуть тревогу, сцепившую сердце. Сжатая между пальцев цепочка с крестиком, впилась в кожу. Уже почти вылез из машины, когда взгляд напоролся на что-то блестящее на светлой коже пассажирского сидения. Тонкая золотая цепочка, на которой висел крохотный детский крестик. Это могло быть только ее. Простой, без резных узоров крестик, зажатый между подушечками большого и указательного пальцев, напоминал о Янке. В этот момент мысли полетели, как карусель. Расслабленный мозг перестал думать о случайных жертвах, сосредоточившись на хрупкой фигуре Янки. Она уже знала. Не могла не знать.

— Он! — я махнул в сторону неприметной черной «ауди», припаркованной за пожарным оцеплением. Как только я остановился на углу дома, сразу заметил эту тачку. Она со свистом затормозила у обочины, но из салона так никто и не вышел. Пашка жил в последнем подъезде, а чтобы позвонить в домофон, нужно было покинуть удачную локацию. Я сидел у детского деревянного домика, мою немаленькую фигуру скрывала фигурная качель. С моего места было отлично видна и парковка, заполненная ментами, пожарными, и обочина, где стояла тонированная "ауди". Мне даже и думать не нужно было, как связаться с другом, потому что Паха со скоростью света вылетел из подъезда, натягивая толстовку на ходу…

— А чего сидим? — Бояра схватился за ручку двери, но я перехватил его, отбросив обратно. — Сидим. Он должен был проследить за мной, чтобы убедиться в том, что дело сделано. Но даже дураку понятно, что машина пуста. Чего он ждет?

— Привет! — задняя дверь Пашкиной машины открылась. Лазарь рухнул в салон легковой «тойоты», создав слишком много шума. — Держи!

Серега бросил мне на колени ноутбук и оставленный дома телефон. Внимательно посмотрел в лицо парня, стараясь прочитать эмоции. Только сейчас лицо Лазаря было безупречно спокойным, только мелкая россыпь морщин появилась, как только он рассмеялся. Хотелось спросить, как Янка, но не стал. Сам разберусь!

— Зачем тебе комп?

— Играть в "косынку" сейчас будем! — сквозь зубы огрызнулся. Не мог нормально разговаривать. Пока не мог, потому что не понимал, как правильно подобрать слова. Это словно кто-то отключил способность классифицировать, отличать и подбирать, оставив лишь способность огрызаться. Парни не обращали на меня внимания, переговариваясь меж собой в полголоса. — Сизый, ты отсмотрел пленки?

— Привет! — голос парня был весьма растерянным. Он кашлянул, а потом тихо продолжил:- Скала! Тут целый день по всем каналам гоняют видяху, где твоя тачка взлетает в воздух! Где ты?

— Потом вместе посмотрим ролик. А теперь помоги мне!

— Как?

— Ты отсмотрел, кого не было?

— Да, там целый список. Лето же, многие повезли семьи в отпуск! Я нарезал видео кусками, потому что если это то, о чем думаю я, то тебе они понадобятся. — Сизый говорил тихо и спокойно.

— Хорошо, высылай на почту. Жду.

— Э… Скала, я рад, что твоя заносчивая задница не пострадала, потому что я еще должен уложить тебя на лопатки.

— Сизый, утри сопли! — рыкнул я и отключился.

Запустив нарезанное Сизым видео, начал просматривать. Мелькали лица, машины, менялась погода.

— Стоп! Кто это? — я с силой нажал на экран телефона, останавливая видео.

— Э-э-э… Надо смотреть с другого ракурса, не видишь, что лицо скрыто огромной панамой… — Лазарев сначала ухмыльнулся, а потом лицо стало багроветь. Конечно, для меня это были всего лишь незнакомые парни, а для него — братья. Желваки напряглись, а губы сжались в тонкую линию. Каждая мышца лица напряглась, а грудь расширилась с невыпущенным вздохом. Трудно было поверить, обмусоливая что-то абстрактное, маловероятное, а сейчас? Серега медленно поднял на меня свои карие глаза, а потом перевел взгляд на «ауди», которая, как по волшебству стартанула с места, разбрасывая во все стороны подтаявший снег. — Оп-па…

*****

Сделав последний оборот ключа, нажал ручку. По всей квартире горел свет. Скинув куртку на пол, направился вглубь квартиры, по пути выключая свет настенных бра. Из каждой комнаты доносился звук работающих телевизоров, они сливались, превращаясь в монотонный шум. Заглянул в гостевую спальню. Комната весьма преобразилась. В центре стояла большая кровать, накрытая розовым покрывалом. В углу появился туалетный столик на резных ножках, а стены были увешаны фотографиями Янки. Розовые занавески, орхидеи на подоконнике и круглый белый ковер на полу.

— Привет! Кушать будешь? — в коридоре появилась Янка. Длинные волосы были собраны в высокий пучок, открывая лицо и длинную шею. На ней снова была моя рубашка, стянутая на поясе тонкой тесьмой. Широкий ворот чуть сполз, оголив одно плечо. Тонкая прядка выбилась из тугого узла и щекотала ключицу, отчего Янка дергала обнаженным плечом.

Прислонившись к стене, внимательно изучал ее лицо. Но она лишь на мгновение подняла глаза, стараясь не столкнуться с моими. Внешне выглядела на удивление спокойно, ее выдавало только нервное колупание лака на большом пальце. Заметив, что я смотрю на трясущиеся руки, она сцепила пальцы, принявшись за кольцо. Резкими рваными движениями крутила объемное кольцо в виде цветка.

— Нет, спасибо.

— Ты ел сегодня?

— А ты?

— Нет… — на выдохе сказала Янка. Как только она выдохнула, закрыла глаза, откинув голову, прижалась всем телом к стене, словно искала опору. Видел, как она часто моргает, стараясь унять слезы, готовые вырваться из глаз. На миг показалось так тихо. Я готов был броситься, чтобы добавить звук на всех телевизорах. Потому что густая, звенящая тишина стала сдавливать уши. На длинной шее пульсировала жилка, а предательски вырвавшая слеза капнула со скулы, оставляя за собой темный подтек от туши. Не понимал, как реагировать, но зато ощущал всем телом ее дрожь.

— Тогда, может, сегодня я тебя покормлю? Хочешь?

— Хм… — Янка пожала плечами и, как одолжение посмотрела на меня. Глаза были красными. Ревела. — Мне нужно закончить доклад.

— А мне нужно принять душ…

Неосознанно скопировал тон ее голоса: тихий, натянутый, но готовый сорваться в любой момент. Казалось, что она, как струна. Даже малейшее движение, поднятый тон голоса — все может вывести ее из состояния покоя. Янка развернулась и побежала в гостиную. Звонкое шлепанье босых ног по паркету слышалось еще пару секунд, а потом тишина.

Перестал воспринимать монотонных звук телевизоров, перестал мешать яркий свет. Скидывая спортивный костюм, в котором утром выбежал на пробежку, быстрым шагом направился в свою спальню. Еще утром просторная комната была пустой, а теперь… Теперь замер, потому что когда-то холодная, сухая атмосфера стала живой и теплой. На окнах, вместо жалюзи, появились прозрачные серебристые занавески, прихваченные широким канатом. У кирпичной стены стояла огромная светлая кровать, а на новых прикроватных тумбочках стояли стеклянные светильники и рамки с фотографиями.

— Черт! — практически вбежал в душ, включив горячую воду. Помещение мгновенно заволокло паром.

Он густыми клубами скользил по черному кафелю, заполняя легкие обжигающим воздухом. Я вдыхал, наслаждаясь покалыванием, ощущая чувство расслабленности, которого жаждал с самого утра. Мышцы стали оттаивать, как от лютой зимы, а сердце ускорило темп, разгоняя остатки тревоги, скопившиеся за день. Единственным желанием… Нет, скорее потребностью, было упасть в кровать и уснуть, отключив мозг. Но не мог, потому что в гостиной меня ждала очередная проблема… Полуголая… Желанная, но такая грустная проблема. Заноза. Прямо в самом сердце!

******

— Ну? Идем кормиться?

Янка лежала на полу гостиной, зарывшись в тетрадках. Она болтала согнутыми в коленях ногами, легонько ударяя пятками по попе. Аппетитные округлости дрожали, и с каждым ударом край рубашки поднимался все выше и выше.

— Нет, мне нужно еще почитать! — Янка даже не повернулась, продолжая мусолить кончик ручки.

Оттолкнувшись от стены, направился в кухню. Теплая подсветка, которой почти никогда не пользовался, превратила брутальный интерьер в что-то теплое, тягучее, как мед. От этого ощущения побежали мурашки по телу. Не мешали ни резкий переход от черного к белому или от глянца к матовому. Все было гармонично. На барной стойке стояла недопитая чашка кофе, а в пепельнице лежала недокуренная сигарета. На кожаной спинке стула висела ее сумка, а на полу валялись розовые махровые носки, будто она только отошла на мгновение. Поведя носом, осмотрелся. На плите стояла кастрюля.

— Черт! Это борщ? — открыв крышку, вдохнул пьянящий аромат домашней еды. — Где она взяла кастрюлю?

— В магазине! — тихий голос за спиной застал врасплох, но я уже не вздрагивал, потому что привык.

Привык, что не один дома, привык, что в квартире появляются новые полотенца, рубашки, кровати, диваны. Что под ногами носится щенок, еле ощутимо хватая зубами ткань трикотажных брюк. Только когда я успел привыкнуть?

— Я так понимаю, что на карточке опять нет денег?

Попытался отшутиться, но Янка грозно оттолкнула меня от плиты, сухо кивнув в сторону купленного для меня кресла. Она быстрыми движениями стала нарезать хлеб, доставать что-то из холодильника, затем машинально выключила кофемашину но, взглянув на часы, выключила. Нахмуренные брови, прищуренный взгляд и слишком громкое закрывание кухонных шкафов- все говорило о том, что она злится. Злится, но продолжает сдерживаться. Не знаю, что было безопасней для меня- уйти спать, так и не выслушав, или попытаться сдуть этот шарик гнева. На столе появилась тарелка супа, две дольки чеснока и хлеб.

— Что? — я взял в руки головку чеснока. — Все было так плохо, что ты и не надеешься на продолжение?

— Ешь! — Янка достала заварочный чайник, засыпала в него две ложки чая, а потом подумала и добавила еще половинку. — Зимой необходимо есть чеснок. Пора инфекций…

Я орудовал ложкой, не ощущая ни вкуса, ни удовольствия от еды. Глаза были прикованы к хрупкой фигуре. Янка хлопала дверцами, а когда натыкалась на доводчик, то с силой прижимала глянцевую дверь, словно сопротивлялась чему-то. Налила в кружку чай, попробовала и быстрым движением вылила весь чайник в раковину.

— Та-а-а-к… А теперь дадим слово начальнику транспортного цеха… — отбросил ложку, она громко сбрякала, ударившись о край тарелки.

— Я спать! — Янка вздрогнула от резкого звука и выбежала, скрывшись в темноте коридора. Только хлопок двери дал понять, что ушла к себе.

Напряжение вновь вернулось, а голова разболелась от одной только мысли, что нужно попытаться поговорить. Бл*ть! Это слово — НУЖНО, Да кому это нужно? Мне? Нет. А кому? Кровь пульсировала, заканчивая свой ритм где-то в висках, а злость застряла комом в горле. Закурив, бросился в спальню, громко хлопнув дверью. Хотелось разгромить все то, чего не было тут. Все действовало на меня раздражающе. Упав на кровать, затянулся, выпуская кольца дыма в воздух. На тумбе заботливо была поставлена пепельница. Стряхнув пепел, наткнулся на рамку. Широкий стальной кант обрамлял фотографию. Я чуть не подавился. Янка распечатала фото, которыми изводила меня, пока я был в Казахстане. Конкретно на этой, были ее коленки. Кажется, что ничего откровенного, пошлого, но мой и без того бушующий пульс, стал просто зашкаливать. Как так? Коленки!

Выключил свет. Ну, как выключил… Запустил подушкой в суперсовременный светильник и все. Комната стала привычной. Ничего нет: ни ее следов, ни мебели, ни фото-рамок. Только мрак и темнота. И уголек дотлевающей сигареты. Еще запах и рев… Тихий плач доносился из-за стенки, скручивая мое сердце в тугой узел.

— Хватит!

Не знаю, как я не вышел из спальни вместе с дверью, потому что перестал думать. Сердце рвалось, а нутро сжималось в конвульсиях гнева. Я рвался от дикого желания убить и пожалеть.

— Говори! — ногой открыв дверь, закричал. Янка сидел на подоконнике, поджав к груди ноги. Коленки! Черт! Убить и пожалеть. Убить и пожалеть! Осталось только определиться, что сделать вначале.

— Не хочу! — в ответ закричала она.

— Убить! — рычал, сжимая руки в кулаки.

— ЧТо?

— Пожалеть… Определенно… — подошел близко, так, что грудью ощутил шелковистость кожи ног. Янка опустила голову, скрывшись в занавесе локонов.

— Что? — пискнула она, но так и не решилась поднять глаз.

— Ничего. Просто скажи… — я перешел на шепот, чтобы успокоить ее нервные всхлипы.

— Я думала… Думала, что ты умер. Всего пару минут, но поверила в это. Понимаешь? Я представила только на миг, что ты больше не придешь, не посмотришь на меня исподлобья, не зашипишь, когда я начну спорить. Что не увижу твои глаза, не почувствую аромат твоих сигарет. Черт! Засранец, ты хоть понимаешь, насколько чертовски приятно пахнешь? А потом пришел Лазарев и молча забрал твой компьютер и телефон, который я так и не выпускала из рук. А ты не позвонил. Ты так и не позвонил. Но я знала, что такие, как ты не умирают от взрыва, пули или ножа. Ты умрешь стариком, пережив всех родных и близких. Мне было невыносимо больно. А я только представила… И? Как жить дальше? Как я могу? Что? Как… — Янка откинула голову, прислонившись щекой к холодному стеклу.

— Ян, ты не понимаешь, на что готова согласиться. Ты не должна понимать! Это неправильно. Я не смогу жить правильно никогда, потому что это невозможно.

— Что?

— Я никогда не смогу жить счастливо и правильно!

— Тогда научи! — взвизгнула Янка, вцепившись мне в плечи руками. Она скинула ноги с подоконника и обхватила мою талию, крепко прижимая к себе.

— Чему? — капельки пота мгновенно выступили на груди, как только я ощутил тепло ее тела.

— Жить неправильно, но счастливо! — она чеканила звуки, проговаривала каждую букву, стараясь донести до меня смысл сказанных слов. Но все, что я видел — боль. Под красными от слез глазами залегли глубокие тени. Кончик носа распух, а губы дрожали.

— Ян… — я выдохнул и прижался к ней лбом. Руки сами потянулись, обвивая хрупкое тело.

— Знаешь… Сегодня мне захотелось обратно… — прошептала она, зарываясь носом мне в шею.

— Куда?

— В прошлое. Там я — жена. Я знала, что муж всегда будет дома… Что он всегда вернется…

— Правильно, Кролик. Все правильно. Молодец! — я сильно зажмурился, а потом разомкнул руки и вышел, тихо прикрыв за собой дверь….

Яна

Вздрогнула. Тело сжалось в спазме, а по крови полилось чувство страха, испуга и ужаса. Бьющееся сердце не давало прислушаться, а в голове вновь и вновь крутились собственные слова. Как только я сказала то, о чем думала весь день, силы покинули меня. Веки стали смыкаться под тяжестью усталости. Не видела, но чувствовала, как Олег вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Понимала, что осознанно пытаюсь сделать ему больно. Ловила эмоции, которые могли бы мне ответить на вопросы, крутящиеся в голове. Не могла больше думать.

— Хватит! Стоп! — безмолвно кричал мозг.

— Достаточно! — вторило сердце, сжимаясь в болезненной конвульсии.

— Тупик… — отвечало тело, падая на мягкую кровать.

Тишина квартиры давила. Боясь пошевелиться, чтобы создать какой-то шум, лежала, смотря в белоснежный потолок. Мысли исчезли, сердце успокоилось, только страх продолжал стремительно передвигаться по венам. Боялась того, что осталась одна. Что, выйдя из комнаты, не обнаружу его на кухне. Не смогу насладиться расслабленной позой, в которой он пьет кофе по утрам. Утром он машинально достает большую чашку, заполняя ее до краев. Заметила, что сделав один глоток, морщится и добавляет щепотку сахара. Затем подгибает ногу под себя и откидывается на спинку, закуривая сигарету. Утром он делал короткие затяжки, внимательно рассматривая город за окном. А вечером курил, вдыхая дым резко и сильно. По утрам он пользовался гелем для душа с ароматом чего-то свежего, а вечером от него пахло чем-то по мужскому грубым и тяжелым. Черт!!!!

Скинула ноги с кровати, ощутив ласковое касание ковра, и, делая шаг за шагом, двинулась к двери. Щелчок замка оглушил и пролетел эхом по квартире, отражаясь от стен. Во всех комнатах горел свет, а в приоткрытую дверь его спальни, увидела нерасправленную кровать. На цыпочках вбежала в кухню, прижав ладони к металлическому корпусу кофемашины. Холод. Такой неприятный холод обжог кожу.

— Ушел…

Все было, как вчера. В раковине валялась чашка и чайник, на плите кастрюля, на столе тарелка, на барной стойке пепельница. На черной гранитной поверхности лежал белый лист:

"Двери всегда должны быть закрыты на все замки. Телефон всегда должен быть заряжен. Куранов должен знать о всех твоих передвижениях по городу. Не верь никому, Кролик… Ушел…"

— Сука!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Олег

С каждым шагом в воздух поднималась пыль, такая сухая, мелкая. От нее было невозможно отряхнуться, крошечные частички крепко держались на хлопковой ткани штанов. Несмотря на то, что на дворе декабрь, солнце в Кабуле было теплым. Черная кожаная куртка впитывала ленивые лучи, отдавая телу все тепло. Я стоял, прислонившись к капоту джипа. Остановился, чтобы немного размяться. Путешествие длиною в сутки изрядно вымотало. Пришлось пересечь границу нескольких государств, чтобы достичь пункта назначения.

Горная витиеватая дорога, протискивающаяся вдоль высокой рваной скалы, за несколько часов стала давить на мозг своей монотонностью. Отсутствие растительности, звуки скатывающихся с отвесной скалы камней, тяжелый горный воздух, от которого хотелось делать глубокие вдохи, чтобы надышаться, безлюдность и еле уловимая напряженность — все держало и без того натянутые нервы в напряжении. Приходилось постоянно оглядываться, прислушиваться и держать руку поближе к стволу, хотя понимал, что он меня может не спасти. Было глупо ехать одному, но и взять с собой никого не мог.

Полез за сигаретами, но подушечками пальцев наткнулся на что-то острое. На ладони засверкал крохотный золотой крестик. Я отцепил цепочку и вложил православный крест в кожаный ремешок часов. Янка…

Приехал домой с уверенностью, что не могу уехать из города. Не могу оставить ее одну. Не могу бросить, но стоило взглянуть в прозрачные тусклые глаза, осознал, что она не оставила выбора. Нет, не в том, что несла околесицу или делала вид, что спокойна, как слон, хотя лицо было красным от потрескавшихся капилляров. Не стал спрашивать, почему сгрызены ногти, искусаны губы или почему она, стараясь выразить равнодушие к моему появлению, уткнулась в книгу. Пальцы крепко сжимали коричневую обложку до белизны костяшек, только книга была перевернута верх тормашками. Не стал спрашивать, почему не мог до нее дозвониться, потому что увидел разбитый телефон, валяющийся у входа в мой кабинет. От каждого громкого звука Янка жмурилась и прикусывала губу.

Больше не было смысла действовать медленно, вычисляя подонка, сливающего информацию. Но и идти к Корнею было нельзя, потому что не вышел бы больше никогда… Хватит! Не для Моисея, а для нее.

Янка смотрела так, будто побывала на моих похоронах. Говорила все, что может сделать больно. Но слова давно уже не приносят боли. Она не замечала, что кричит, а я не слышал. Не нужно было слышать, потому что видел вздутую на шее вену, напряженные скулы, влажные глаза. Хотел бы почувствовать то, что она пыталась донести. Хотел забрать все, что скопилось в ее груди. Не понимает меня, находясь в мечтаниях. Не осознает всю серьезность. Думает только о чувствах, надеясь получить отдачу. Но я-то не могу погрузиться в болото скандалов, чувств, слез и истерик…

Глупо врать, что не зацепила. Конечно, не могла не зацепить. Грустный, опустошенный взгляд затрагивал самые дальние уголки темноты, тревожа похороненные чувства страха и тревоги. Давно не испытывал более отчетливой потребности защитить и спрятать. Все это граничило с неконтролируемым желанием наказать, а потом пожалеть. Ощущал себя садистом, но не мог по-другому. Все, что она делала, каждое движение, вздох, всхлип — все выворачивало меня наизнанку. Но Янке было мало. А для меня это было пыткой, потому что признаться в слабости перед женщиной — ерунда. Главное — невозможность быть вместе…

— Хватит… — запрыгнул в джип и стартанул, поднимая дорожную пыль в воздух…

******

— Салам!

— Салам… — продавец вздрогнул, а потом машинально потер длинную бороду, накрутив на указательный палец черную, как смоль прядь. Обвел прилавок с овощами беглым взглядом. — Деньги есть или так, посмотреть?

— Если есть, что продать, то и деньги найдутся! — отсалютовал, прислонив два пальца к козырьку черной бейсболки и снова нырнул в толпу местных. К таким, как я тут привыкли. Хоть мы и отличались от безликой бедной массы населения, перестали бросаться в глаза. Кожаная куртка, военные светлые штаны и высокие ботинки на толстой подошве, чем больше ты похож на военного, тем менее заметен. Парадокс? Страна, съеденная войнами, погрязла в ощущении постоянного вмешательства из вне. Для людей стало нормой, что по уличному базару старого города разгуливает европеец, за поясом которого пара стволов.

Рынок находился почти в самом центре города. Снующая под ногами ребятня, дергала меня за руку, рассчитывая на подачку. Карманы куртки были заполнены конфетами и мелочью, которую я горстями выгребал. С громкими криками мимо пробегали носильщики, толкающие деревянные телеги с тюками. Атмосфера оживленности, жизни, общей возбужденности — давила на мозг. Воздух был переполнен ароматами специй, пота, выпечки, жареного мяса и крепкого кофе. Хаотичное людское движение, пестреющие лавки с детскими игрушками, у которых стояла орава детей. Молчаливые женщины в голубой парандже, до сих пор боящиеся скинуть глухую оболочку, несмотря на то, что суровый режим талибов пал много лет назад. Они прячутся за плотной тканью, чтобы быть незаметными, чтобы слиться с неприглядной действительностью, лелея мнимое ощущение защищенности от внешних угроз.

Уши резало монотонное чириканье птиц в клетках, которыми были увешаны торговые лавки. Там, где готовилась еда, тут же стригли волосы, продавали птиц, от которых в разные стороны летели перья и опилки. Торговцы фруктами лениво отгоняли мух, слетающихся на запах гнили. Под ногами хлюпала вода, хрустел мусор. Непрекращающееся баранье блеянье, мужские крики, детский смех, лай собак.

Ускорил шаг, увидев свою машину, оставленную у обочины. И, запрыгнув, выехал на дорогу, плотно закрыв окна, чтобы не впускать непривычный спертый воздух, обогащенный разными запахами. Дорогой это было можно назвать только с натяжкой: хаотичное движение транспорта, монотонный звук автомобильного клаксона, звонкие крики. В открытых багажниках катались дети, животные и женщины, не удостоившиеся места в салоне. В открытых кузовах грузовиков перевозили скот, обогащающий и без того спертый запах. Хотелось закрыть глаза и отстраниться от этого постоянного мельтешения. Свернув с центральной дороги старого города в переулок, остановился на заднем дворе неприметного дома.

— Наскалов! Ты, что тут забыл! — как только я вышел из салона, правую руку крепко сжали, заводя за спину. — Ты же знаешь, что тебя здесь ищут!

— Знаю, Акир, знаю… Поэтому ты должен мне помочь, и я свалю!

— Как ты въехал в страну? — парень отпустил мой локоть и отпрыгнул к забору, прислонившись лбом к желтому пыльному камню. Он морщился и с силой растирал морщинистый лоб. — Ты в розыске уже три года!

— Через Пакистан. — улыбнулся, рассматривая друга. На нем была длинная светлая рубаха, коричневая жилетка, светлые шаровары и тюрбан на голове.

— Олег, у меня осталось мало людей, способных помочь в твоем деле…

— Акир, мне нужна другая помощь. Нужно найти того, кто продал фуру "кайфы". Я видел упаковку, фирменный узел Халика. Только он так скрупулезно завязывает подобные узлы бечевкой, с вкраплениями сухих стеблей мака.

— Сколько? — перебил парень, округлив глаза.

— Фуру. Я дошел до Кабула, все нити идут отсюда. Хотя его плантации находятся на юге.

— Черт! — выругался парень, а потом задрал голову к небу и стал что-то нашептывать, быстро перебирая в руках деревянные четки. — Халик давно захватил рынки Кабула, вдавив всех, кто мог более-менее конкурировать. Подкупил деревни. Люди, находящиеся на грани бедности сдавали полиции плантации конкурентов, после чего их выжигали до тла.

— Это все знаю, Акир. Ты мне скажи, как выйти на тех, кто купил. Я приехал не для того, чтобы перекраивать рынок опиата, я здесь, чтоб найти того, кто ввез это в мой город.

— Твой? — парень скинул тюрбан и взъерошил черные волосы. — Как только Халик узнает, что ты снова здесь, то ты уже ничего не сможешь сделать для своего города. Я думал, что ты умнее, что не вернешься, тем более один…

— Сведи меня с Халиком! — я закурил, делая глубокие затяжки. Горячий густой дым заполнил мои легкие. Кабул не тот город, где можно вычислить людей, фамилии, лица, только просматривая городские камеры, потому что их тут нет. Фура пересекла границы нескольких стран, и ни на одной камере я не нашел лиц. Шестерку в панаме я нашел уже давно. Клим работал шофером у Моисея, пока Козырев не привел своего родственника. Собственно, после этого Козыря и убрали. Но компания, с кем был Клим, остается для меня главной целью. Узнаю компанию- пойму на кого они работают. Пойму на кого они работают — пущу на корм собакам. Он станет первым. Первым и долгожданным…

— Я помогу, а ты вывезешь мою семью в Индию…

Яна

Рано радовалась выпавшему снегу. Земля, как по волшебству, сбросила белоснежный, почти свадебный наряд, облачившись в траурное одеяние из грязи. Собственно, все это настолько сильно гармонировало с моим душевным настроением, что становилось еще грустнее. Деревья зябко покачивались на ветру, размахивая уродливыми голыми ветками. Центральный проспект опустел. Люди старались не выходить из дома в такую погоду. Для нашей широты отсутствие снега в середине декабря — это что-то страшное, потому что морозы приходят как по расписанию — в ноябре. Они медленно осваиваются, наслаждаясь победой над «плаксивой» осенью, постепенно усиливая давление на еще хранящих тепло лета прохожих. Ветер зверствовал, показывая свою власть над нами, он резко врезался в девичьи фигурки, стараясь сбить их с ног, словно играя прохожими в боулинг. Но мы привыкли и к серому дождливому лету, лишающему нас хоть капли тепла, и к холодным ночам, морозным зимам, и растянутым, слякотным вёснам.

— Моисеева, ты хочешь промечтать еще одну пару? Я не узнаю тебя в последнее время. Сессия на носу, а ты часами смотришь в окно, будто видишь то, чего не видим мы. — Валентина Ефимовна сняла узкие очки, машинально прикусив металлическую душку.

— Простите… — смахнув так и неоткрытые тетради с парты в сумку, выскочила в коридор и побежала в гардеробную.

Конечно, видела! Сияющая зеркальной поверхностью высотка на противоположной стороне городской плотины притягивала все мое внимание. Если аудитория, где проходила пара, находилась на стороне с видом на это строение, то стараться вслушиваться в монотонное повествование преподавателя было бессмысленно. Прошло так много времени. Слишком много. Две недели. Я не видела его две долбанные недели, а меня уже сворачивало от грусти и тоски. Мечтала отмотать время вспять, только бы не сказать тех ужасных слов. До сих пор отчетливо помню вспышку гнева в его глазах, а в ушах стоит тихий шорох босых ног по паркету. Я даже не посмотрела ему вслед, не насытилась идеально очерченной спиной. От одного только воспоминания о его обнаженном торсе стало душно. Горло сжало тисками, а легкие начинали гореть, отчего каждый вдох становился мукой. Не думала, что он смог так глубоко засесть в моем сердце. Да при чем тут сердце? Казалось, что каждый орган кровоточил от тоски.

Так сильно захотелось выбежать на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Крашеные в нездоровый бежевый оттенок стены давили, вызывая ставшую привычной мигрень. Боли стали посещать все чаще, усиливаясь по вечерам, когда дом замирал в тишине, где властвовал лишь стук моего одинокого сердца. Не радовало даже то, что отец перестал исчезать на работе, засев в своем домашнем кабинете. Не радовал Снежок, заметно подросший за эти две недели, да даже малиновый диван перестал поднимать настроение.

Схватив шубу, затормозила у дверей, посмотрев на огромный циферблат электронных часов в фойе университета. Куранов приедет только через час. Мы договорились, что он доверяет мне, а я не подставляю его, предупреждая о своих передвижениях заранее. Но сейчас мне было просто необходимо сбежать отсюда.

— Моисеева! — знакомый голос за спиной выдернул из неясных мыслей. В последнее время ясности в моей жизни совершенно не хватало.

— Привет, Марат! — увидев школьного друга, стала размахивать рукой, пробиваясь сквозь толпы студентов, спешащих перекурить перед парой.

— Ну, ты краса… — он схватил за руку и стал вращать, разглядывая, как экспонат в картинной галерее. — С каждым днем становишься все краше!

— Ладно тебе!

— Ты же помнишь, я никогда не вру!

— Ага, никогда не врал, когда прятался от Наськи в мужском туалете, тиская молоденькую практикантку английского, или не врал, притворяясь больным, когда мы всем классом шли на субботник…

— Хватит…. А то я получаюсь каким-то злодеем!

— А ты хороший? Белый и пушистый?

— Ага! — он дернул меня, выхватывая стиснутую в руках шубку. — Ты снова учишься? Решила освоить все профессии мира?

— Да, — я повернулась спиной, просовывая руки в рукава шубы. — Решила попробовать себя в детской психологии, как ты и говорил. Хотя… Если честно, то я очень сомневаюсь, что сделала верный выбор.

— А что так?

— А то, Маратик, что я в своих узлах мыслей разобраться не могу, куда мне к деткам? Да мне вообще к ним нельзя подходить.

— Ян, дети не ждут от тебя психоанализа высшей категории. Им нужна капля понимания и любви. А в тебе этого хоть отбавляй. Знаешь, я приглашаю тебя к себе. — Марат прищурился и полез во внутренний карман пальто.

— Куда? — я резко отшатнулась от друга, пытаясь рассмотреть его мимику.

— Расслабься, ты чего такая запуганная? Я уже два года руковожу детским домом-интернатом. Недалеко отсюда. Мой контингент — детки, вырванные из семей. Так сказать, жертвы гос. системы. А мы им помогаем, показываем, что пьяные матери, обкуренные отцы — не норма. Влияем на еще гибкий детский мозг, чтобы избежать, предупредить повторение сценария, только уже во взрослой жизни детей. Ну, что я тебе объясняю. Присоединяйся, у нас коллектив молодой. Детки от пяти до двенадцати лет. Приходи!

— Даже не знаю… — я сжимала в руке втиснутую визитку.

— Ну, Моисеева! Ты что? Попробуй для начала.

— Хорошо…

Выскочила на улицу, вдохнув ледяной воздух полной грудью, и тут же застыла на месте, наткнувшись на скучающего Куранова. Он стоял, прислонившись к капоту машины, и играл в телефоне.

— Ну… И часто ты освобождаешься раньше? — абсолютно ровный, даже холодный, как декабрьский ветер, голос, не сулил ничего хорошего. Он продолжал быстро перебирать пальцами по широкому экрану смартфона.

— Нет… Прости. Я не планировала сбегать. Честно!!

— Капюшон надень, простынешь, — прохрипел он и открыл для меня дверь машины. — Куда прикажете, сударыня?

Салон авто встретил меня потоком теплого воздуха, я перегнулась, чтобы забросить сумку на заднее сидение. Взгляд упал на чехол с моим костюмом, за которым ездил Куранов.

— У нас же еще есть время?

— Хм… — Андрей проследил за моим взглядом. — Есть. Гости прибудут через часа два. Опять?

Договорив, дернул ручку скорости и направился в сторону знакомого дома. Я периодически косилась на Андрея, пытаясь понять, почему он сегодня так молчалив, но мой защитник не желал встречаться со мной взглядом. Он разминал не прикуренную сигарету резкими движениями пальцев.

— Он звонил тебе? — мой голос превратился в хрип, когда я, наконец, набравшись смелости, задала вопрос, мучающий меня последние дни.

— Кто?

— Андрей, не заставляй меня…

— Не заставлять что? — он выдохнул и повернул голову, взглянув на меня лишь краем глаза. — Я не знаю, что у вас произошло. И мне все равно, почему ты постоянно ревешь, но ответь! Зачем ты постоянно туда приезжаешь? Думаешь, что он прячется в шкафу? Или тебе нравится реветь?

Вопрос Андрея повис в воздухе, потому что я и сама не знала ответа на него. Просто ездила, просто…

Прикоснувшись пальцами к холодной стальной двери, замерла, прислонив ухо к холодной поверхности. Хотелось услышать хоть что-то. Брякнула сжатыми в кулаке ключами и стала отпирать замок за замком. Звук бряцающего металла разрушал мирную тишину подъезда. Войдя, закрыла за собой дверь. Руки машинально откинули крышку охранной системы и ввели код безопасности.

Прислонилась к двери, всматриваясь в длинный широкий коридор, погруженный в темноту. Оттолкнулась и, делая шаг за шагом, стала двигаться вдоль стены. Шероховатая штукатурка приятно царапала подушечки пальцев. Перед глазами стали вспыхивать картинки: вот он возвращается домой и аккуратно убирает пиджак в шкаф или стоит, прислонившись к косяку кухни, тихо наблюдая за мной. Никогда не чувствовала большей радости, чем ощущать всем телом взгляд, наполненный нескрываемым интересом. Ему не нужно прятаться, таиться и маскировать немые эмоции, поэтому от одного только взгляда температура тела поднимается, а по спине скатываются капли пота. Хотелось вновь увидеть, как он скидывает надоевший за день костюм и остается в спортивных трикотажных штанах. Они сидят так низко, что невозможно оторвать глаз от ярко выраженных косых мышц пресса. Аккуратная поросль волос струится по груди и уходит тонкой дорожкой меж выпуклых кубиков. Пальцы помнят то ощущение упругости мышц, медленно перекатывающихся при каждом движении. Большие сильные ладони, обхватывающие мою грудь, горячее дыхание и чуть прищуренный взгляд, впитывающий каждый мой вдох. Никогда не встречала мужчин, все действия которых были направлены только на то, чтобы увидеть, как хорошо женщине…

Дернула головой, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Пустота и безликость квартиры стала раздражать. Начала быстро раздеваться, раскидывая одежду по всей квартире. Непреодолимая потребность оставить свой след победила. Джинсы полетели на светлое кресло у зашторенного окна, шелковая блузка упала прямо на пол, застыв красным пятном на черной деревянной поверхности. Недолго думая, сняла бюстгальтер и зашвырнула его на кованую ветвистую люстру.

— Вот теперь хорошо. Просто замечательно! — рассмеялась, расстегивая чехол с костюмом….

*****

Отец из года в год в середине декабря собирает друзей из нашего родного города. Много лет назад мы жили в П****ом. Моя любовь к снегу — это яркие воспоминания детства. Я выросла там, где из окон квартиры были видны горные вершины, заботливо укрытые снежным покрывалом. Просыпаясь по утрам, первым делом смотрела в окно, чтобы убедиться, что снег не растаял.

Сегодня был один из тех вечеров, когда дом наполнялся людьми, с которыми отец виделся раз в год. Они могли несколько дней подряд делиться событиями, прерываясь только на короткий сон, а в последний день перед отъездом садились за большой стол и, выгнав из столовой всех посторонних, заседали весь день. Попрощавшись с молчаливым Андреем, вышла из машины. Парковка у дома была заставлена, на террасе курила толпа мужчин, громко смеясь над чем-то. Вдоль забора стояла охрана, которой сегодня было много, как никогда.

— Дочь! Ты опоздала! — отец вышел из своего кабинета, чуть прищурившись, осмотрел меня с ног до головы. — Красавица.

— Пап, я наизусть знаю все ваши тосты и анекдоты. Не понимаю, зачем я тут тебе нужна? И мне нужно с тобой поговорить, — на выдохе сказала я, сжав кулаки в карманах широких брюк синего цвета. Нет, не боялась реакции отца, боялась, что струшу и ничего не скажу.

— Проходи, мне тоже нужно поговорить. И если ты не возражаешь, то сделаем это на улице, — отец достал из гардеробной только что убранную шубу. Накинул ее на плечи, задержав большие ладони на моих плечах чуть дольше, чем обычно.

— Что? Все настолько плохо? Боишься, что я закачу истерику? — попыталась рассмеяться, но папа продолжал сжимать мои плечи.

— Да, боюсь, — накинув пальто, отец подтолкнул меня к двери на веранду. Стеклянная дверь скрипнула, в лицо ударил сильный ветер, подняв волосы в воздух.

— Ну? — закутавшись в шубу, внимательно стала рассматривать каменное лицо отца. Он закрыл дверь, а потом снова открыл и закурил, сделав пару коротких затяжек, выдохнул клуб дыма в воздух и резко обернулся. — Помнишь, я тебя обещал тебя кое с кем познакомить?

— Ты привел свою девушку? Где она? — я подпрыгнула на месте и стала оглядываться. Но терраса была пуста. — Зови!

— Нет, дочь. Я имел в виду не это. Я хочу познакомить тебя с твоим будущим мужем, — отец в одну затяжку докурил сигарету и щелчком отбросил окурок в пепельницу.

— Что? — пальцы сильно сжали ворот, погрузившись в мягкий мех.

— Мне повторить или сразу перейдем к истерике?

— Папа! Как ты можешь? Как вообще в твою голову могли прийти такие мысли? Я не понимаю!

— Ты поймешь меня, как только у тебя появятся дети, ты сразу все поймешь, — отец хотел подойти, но передумал и вернулся на место. Убрал руки в карманы и стал раскачиваться с носка на пятку. — А теперь, начинай.

— Нет! Мне надоело, что ты принимаешь все решения за меня!

— Ну, раз мы перешли к истерике, то позволь ответить? С самого детства ты делаешь только то, что хочешь! Для тебя никогда не было ограничений. Я позволял все: хочешь в обыкновенную школу- пожалуйста, хочешь поехать на практику к черту на кулички- пожалуйста, хочешь выйти замуж за нищего пиз**ка — пожалуйста! Что хорошего вышло из этого? Назови мне хоть одну вещь, которую я навязал тебе? — отец проговаривал каждое слово, выделяя буквы. Неподвижный взгляд застыл на белоснежной колонне, обвитой засохшим плющом, напоминающем о прошедшем лете.

— Пап? А как же любовь? — я застыла не в силах пошевелиться. Все ждала, что отец рассмеется и скажет, что все это глупая шутка.

— Много хорошего тебе принесла твоя любовь? Много радости? Счастья? — он дернул губой и закрыл глаза, прижав пальцы к переносице.

— Пап! Но я уже не маленькая…

— Ты всегда останешься для меня крохотной малышкой. Я помню до малейшей мелочи день, когда принес тебя домой. Эмоции душили меня, рвя душу надвое. Одна часть хотела напиться и забыться, оплакивая любимую жену, а вторая гнала в церковь отмаливать свои грехи, чтобы ты была жива и здорова. И я почти сделал выбор, но ты ухватила мой мизинец и так серьезно посмотрела в глаза. Твои румяные щечки и безумно голубые глаза. Боже! Янка! Да я готов весь мир перевернуть, чтобы обезопасить тебя. Ты думаешь, что все это мне надо? — отец сделал резкий шаг и с силой пнул высокое мраморное кашпо с зеленым деревом. — На фиг мне это не надо. Но у меня нет выбора. А у тебя есть. Будет. Хочешь свободы? Я тебе ее устрою.

— Это шантаж! — прошептала, заглядывая в красные от гнева глаза отца. — Нет! — взвизгнула я и бросилась к двери, но в проеме показалась мужская фигура.

— Знакомься, вернее ты его знаешь, — отец прислонился к стене, пропуская темную фигуру. — Динар.

— Кто? Ты сошел с ума?

— Нет, недавно проверялся, — он грустно улыбнулся, а потом вздрогнул, будто вспомнил о неоконченном разговоре. — Пока готовитесь к свадьбе, я подготовлю все документы, и вы уедете. Сразу.

— Па…

— Я все сказал! — впервые крикнул отец, зло сверкнув своим взглядом.

Тело тряслось от переизбытка адреналина, выбежала в коридор, а потом на улицу. Подъездная дорожка была заполнена мужчинами, сгруппировавшимися у беседки с большим мангалом. Громкий смех и музыка, от вибрации которой мое сердце дрожало, сбивая привычный ритм биения. Бросилась в сторону конюшни. Там всегда тихо. Высокие шпильки проваливались в размякший от дождя газон, но я все равно бежала, срезая путь, минуя витиеватые мощеные дорожки.

— Тенёчек! — ворвавшись в конюшню, рухнула в пышный стог сена у загона с моим конем. — Что же это?

Не стала включать свет. Темнота ласково окутывала трясущееся тело, сердце отбивала ритм боли.

— Хотела замуж? Сама же говорила, что хочешь? Чего теперь реветь? — сквозь дикий рев орала сама себе, словно хотела докричаться, убедить и успокоить. Перед глазами вспыхивали воспоминания последних месяцев, на этих картинках менялись обстоятельства, помещения, время года, но только один человек был постоянным — Олег.

— Ян? — тихий голос вырвал меня из темной пучины самобичевания. Динар вошел в конюшню и плотно закрыл за собой дверь. — Держи.

Он раскрыл ладонь, в которой лежала связка ключей.

— Что это?

— Моисей сказал, что это ключи от твоей свободы. Куранов здесь, он отвезет тебя в твою квартиру, — парень присел на край стога, расстегнув короткое серое пальто. — Хочешь, я откажусь? Что нужно сделать? Не могу смотреть на твои слезы. Ян?

— Почему?

— Потому что сейчас очень опасно. Он переживает за тебя, не может больше ни о чем думать. А как только мы уедем, он выдохнет и успокоится. Скоро все наладится.

— Как ты согласился? Как мог?

— Я не знаю, что тебе ответить, — парень закинул голову, погрузившись ладонями в вьющиеся волосы, и откинулся на сено. — Я просто хочу тебе помочь. Это не значит, что ты должна меня полюбить. Нет, ты будешь свободна. Я не стану играть роль "мужа", мы просто будем рядом. Вернее, я буду всегда рядом. А как только все устаканится, мы вернемся. Поверь, все будет хорошо. Это когда-нибудь закончится, должно закончиться…

— Ты так спокоен, — биение сердца стало замедляться, а неконтролируемый поток слез прекратился.

— Мне не свойственны истерики. Не переживай, это всего лишь формальность. Как только мы поженимся, то уедем в Австралию. А пока, ты можешь делать то, что считаешь нужным. Я не враг тебе. Буду всегда рядом и не дам в обиду.

— Я не знаю, кому можно доверять. Все уходят, бросают, решают и могут только приказывать! А мне не хочется! Хочу свободы!

— Ян, если успокоиться и подумать, то ты поймешь, что все это только ради тебя. — Динар встал, отряхнул сено с брюк и направился к выходу, но застыл у самых ворот. — Ты переживаешь за него?

Я застыла, наблюдая, как Динар, опустив голову, нервно сжимал деревянный засов.

— Кого? — прохрипела, не в силах вспомнить, как пользоваться голосовыми связками.7d423c

— Наскалова…

— Нет.

— Пока! — дверь скрипнула и громко лязгнула, заставив вздрогнуть мое напряженное тело.

******

— Салам, Халик! — в тишине просторной комнаты мой голос прозвучал слишком громко. Неприятная, скорее даже удручающая пустота помещения и какой-то рваный интерьер, совмещающий в себе ляпистость восточного колорита и простоту европейского, напоминал лоскутное одеяло. На полу лежал дорогой ковер ручной работы, на окнах висели вертикальные офисные жалюзи, в углу стоял кальян, вокруг которого были разбросаны пышные яркие подушки, а завершающим штрихом был кожаный, абсолютно европейский диван. Мужчина, сидевший ко мне спиной на мягком диване, вздрогнул и подавился дымом самокрутки. По сладковато-приторному запаху было понятно, что курит он не табак.

— Салам, Корд*! — он обернулся и растянулся в широченной улыбке. Мускулы дергались, отчего казалось, что его верхняя губа вибрирует. Глаза вспыхнули ярким светом и стали жадно шарить по комнате.

— Не надо, Халик… Ты же знаешь, что это бессмысленно. Двое у дверей спят и проснутся еще не скоро, а охрана у ворот успеет прибежать уже после того, как я нарисую кровавую, но очень аккуратную линию на твоей шее, — заметил, как он дернул рукой в поисках телефона. — Как-то ты расслабился. Твою домину охраняет всего шесть человек? Это же несерьезно, Халик. Ты очень безответственно относишься к собственной жизни.

— Призрак, ты же знаешь, что нельзя тебе появляться на этой земле после того, как перерезал половину моих ребят. Мы договорились, что я не ввожу дурь к тебе в страну, а ты забываешь про мою!

— Да, я помню! — я закурил, присев на широкий каменный подоконник, откуда был хороший вид на пустынный двор. У костра сидела охрана, пуская косячок по кругу. — Но ты первый нарушил наш уговор.

— Ну, возможно. Но мне сказали, что тебя шлепнули. В Стамбуле была заварушка, после которой ты исчез без следа!

— Тебя обманули, Халик. Ну, давай говорить?

— О чем?

— Скажи мне, кто купил у тебя дурь?

— Ха, смешно, Корд. Очень смешно. — Халик встал и подошел ближе. — Какой резон мне тебе сдавать моего, так сказать, оптового покупателя?

— Оттуда, Халик, что я пощадил твоего брата. Кстати, как он?

Мужчина замер, поджав губы. Он задумался, подергивая неаккуратную длинную бороду с явными седыми прядями. Когда-то сильный молодой европеец, заслуживший доверие у всех "шишек" Афганистана, прославившись своей кровожадностью и фанатичной преданностью Аллаху, теперь стал обыкновенным рано состарившимся наркоманом. Сальные волосы, темные круги под глазами, бегающий взгляд, неспособный зафиксироваться на чем-то конкретном. Он старался смотреть в глаза, но постоянно отворачивался.

— Ладно, давай я облегчу тебе задачу? Мне нужна фамилия, а тебе нужны деньги. Да? Я знаю, что ты готовишься свалить отсюда, — не в силах смотреть на него, отвернулся.

— С чего ты взял?

— С того, что у таких, как ты, век короткий. Что, подсел на свой товар? Говорят, что он сильнейший. Что ты туда добавляешь? Химиков нанял? Мало травить молодежь опиатом, так ты решил изменить формулу? — Халик округлил глаза и резко схватился за ствол, спрятанный за поясом. — Не смеши меня, ты и в слона не попадешь. Руки трясутся, как вибратор у старой девы. Давай! Рассмеши меня!

— Ты забываешься! Стоит мне только свистнуть, ты даже не успеешь пересечь границу, как получишь нож в грудь. А я буду смотреть, как мои ребята играют тобой в бузкаши**!

Я бросил окурок прямо на пол и поднял ногу, но вместо того, чтобы затушить, пнул его под колено. Халик стал заваливаться вперед, а я, схватив грязную занавеску, засунул ему в рот, чтобы не успел закричать.

— Ну скажи мне, Халик, почему ты такой тупой? Знаешь, в чем ваша беда? Вы мне все угрожаете смертью, расправой, стараясь запугать, но на меня это не действует! Я кайфую от этого. Иногда я устраиваю себе приятный вечер воспоминаний, пересчитывая каждого уже мертвого придурка, угрожавшего мне. Мне нравится! Ясно? Говори, а то шлепну! — достал нож из кармана и приставил к загорелой шее.

— Ладно….

*******

*-Корд — нож (перевод с афганского)

**Бузкаши- разновидность козлодрания — игра, распространённая в Узбекистане, Туркменистане, Афганистане и Таджикистане, напоминающая поло на лошадях. Отличие заключается в том, что вместо мяча используется обезглавленная туша козла. Цель каждого всадника — схватить тушу козла и владеть ей как можно дольше или доскакать с ней до финиша.