Глава 8

Разумеется, после такого есть я просто не могла. Посидела еще немного за столом, потягивая вино, то комкая в руках салфетку, то бессмысленно теребя край скатерти. Надеялась, что Кэлвин спустится и мы сможем нормально поговорить… Напрасно надеялась. Нет, я прекрасно его понимала! После таких обвинений я сама… Черт, да я не знаю, что бы я сделала! Но стерпеть, продолжать общаться с человеком, который несправедливо обвинил меня в таком, я бы точно не смогла. Тем более, если бы из-за этого обвинения погиб близкий мне человек. Но в душе все равно кипела обида: я-то знала, что совершенно тут ни при чем! Я не понимала, зачем отец так поступил. Оклеветал Кэлвина, его отца, меня… Просто из самолюбия, нежелания, чтоб его дочь общалась с сыном садовника! Он даже не попытался поговорить с Кэлвином. Да что там – даже не попытался поговорить со мной! Вышвырнул на улицу человека, который работал на него много лет и ни разу не заслужил ни одного упрека… Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что очнулась только после того, как прислуга начала убирать со стола. И только тогда заметила, что по моим щекам давно катятся слезы обиды. Я выскочила из-за стола и поспешила к себе в комнату, но на пороге снова замерла, нерешительно глядя вглубь коридора. Где-то там находится комната Кэлвина… Может, мне стоит пойти к нему? Попытаться рассказать правду – мою правду… Нет, это глупая идея. Он не станет меня слушать. Я вернулась в свою комнату. Слезы стихли, но им на смену пришло отчаяние. Тоска настолько глубокая, что я словно тонула в ней. Боже, почему я не могу вернуться назад, в свое детство? Я бы догнала Лайтманов, когда они уходили из нашего дома. Рассказала, что отец солгал… Остатки сил покидали меня. Голова снова начала кружиться. Вернулась давящая боль в висках. Но усидеть на месте я просто не могла. Меряла комнату шагами, из угла в угол, потом не выдержала и вышла на террасу. Погода на улице постепенно портилась. Поднялся сильный ветер. Он уже не шептал в кронах деревьев – выл, бушуя, в зеленой листве. Обрывал листья, роняя их на дорожки парка, на мраморную плитку террасы… Небо, с утра голубое и безоблачное, потемнело. Его почти полностью затянули тучи и солнце, уже спешащее к закату, ныряло между ними, как кораблик в разбушевавшемся море. Несмотря на довольно прохладный ветер, я не спешила возвращаться в комнату. Погода была под стать моему настроению. Порывы ветра, хлещущие по моим щекам, казались мне звонкими пощечинами, заслуженным наказанием за… Черт возьми, я даже не знаю за что! За то, что я дочь своего отца? За то, что не интересовалась судьбой своего первого возлюбленного? Крупная капля упала на мою руку и только тогда я заметила, что вцепилась в перила, сжав пальцы до побелевших костяшек. Еще одна капля, и еще… Неужели начинается дождь? Но нет, капли не были холодными, наоборот, они едва не обжигали кожу… Точно завороженная, я поднесла ладонь к лицу и только тогда заметила, что снова плачу. Дождь все-таки начался. Практически сразу после того, как я, окончательно замерзнув, вернулась в свою комнату. Он хлынул резко, неожиданно, и я даже вздрогнула, когда его тугие холодные плети хлестнули по стеклам окна. Где-то вдали прогрохотал гром, и я вздрогнула. Торопливо задернула шторы: ничего не могу с собой поделать, но я с детства боюсь грозы. Раздевшись, я юркнула под одеяло и сжалась в комочек, продолжая вздрагивать при каждом раскате грома. Но, по крайней мере, страх перед грозой прогнал отчаяние. Я сама не заметила, как задремала. Очнулась я поздно ночью. После грозы духота вернулась и я, видимо, сбросила во сне одеяло. По крайней мере, на постели, среди скомканных простыней, я лежала полностью обнаженной. И ничем не могла прикрыться, когда заметила темную, молчаливую фигуру, застывшую у стены. Окна по-прежнему были наглухо зашторены. Лунный свет практически не проникал в комнату и стоящего в ее глубине человека вполне можно было принять за сгусток теней или причудливую фантазию напуганного грозой воображения. Но я знала, что там кто-то есть. Чувствовала это, то ли по запаху, то ли каким-то иррациональным шестым чувством. – Кто здесь? Я отползла подальше от таинственного гостя. Забилась в уголок, пытаясь спрятаться за прижатой к груди подушкой. Тень качнулась, и я убедилась, что была права. У призрака или иллюзии не может быть таких тяжелых шагов, такого взволнованного дыхания… А еще через мгновение знакомый пьянящий аромат подсказал мне и имя: – Кэлвин… Я прошептала это едва слышно, но он вздрогнул, качнулся назад – и вдруг с низким стоном набросился на меня. Подушка, вырванная из моих рук, отлетела куда-то в сторону. На лодыжках сомкнулись пальцы, словно заключив их в два стальных кольца. Дернули, рывком подтягивая меня… Я упала на смятые простыни и застонала под тяжестью сильного мужского тела. Его поцелуй был подобен яростному укусу. Он буквально впился в мои губы, с силой раздвигая их, врываясь в мой рот языком. На этих губах я чувствовала горечь виски и сладковато-кислый привкус лимона и сахара. Они не дарили нежность, не ласкали меня: брали грубо и решительно. Почти злобно… Я всхлипнула, в первый момент пытаясь отстраниться. Но Кэлвин только грубо сгреб меня в объятия, еще сильней прижимая к себе. Так, что я уже практически задыхалась в его руках… И ощущала странное, невозможное удовольствие от его грубости. Словно алкоголь, чувствовавшийся в его дыхании, пьянил и меня. Этот горько-сладкий поцелуй дурманил, кружил голову. Заставлял покориться, сдаться ему… Кажется, прошла целая вечность прежде, чем Кэлвин со стоном оторвался от моих губ. Слегка отодвинулся, глядя на мое обнаженное тело, распростершееся перед ним. Я молчала, пытаясь успокоить дыхание. Он тоже не произносил ни слова. В темноте я даже не могла разглядеть его лица. Медленно протянув руку, он коснулся моей обнаженной кожи и вздрогнул, на мгновение замирая. Вздрогнула и я: легкое, невинное прикосновение было подобно удару током. Оно пронзило все мое тело, словно молния, так, что я с трудом сдержалась и не застонала. Кэлвин приглушенно, едва слышно зарычал, и вдруг его рука, лежащая на моем плече, сжала его. Он рывком перевернул меня на живот, так грубо, что я вскрикнула от испуга. Но он только снова рыкнул, наваливаясь на меня всем весом: – Ненавижу… я… тебя… ненавижу! Глухой, низкий голос. Настолько напоенный болью, что я испугалась. Сердце просто ушло в пятки: в голосе Кэлвина звучало настоящее безумие. Сейчас он был способен буквально на все… А я просто не могла вырваться от него. И, в глубине души, даже не хотела. Знала, что он будет груб, будет жесток… Но ждала этой грубости. Щека, покрытая щетиной, коснулась моей щеки. Это было немного больно, но, как ни странно, приятно… Крохотные уколы словно будят мое желание, и оно распускается внутри ядовитым цветком. По коже проходит сладкая, приятная дрожь…Я уже не понимаю, от чего дрожу: от страха за себя или от возбуждения? Эти чувства смешались во мне, так, что я не могу отличить одно от другого. Предпринимаю последнюю, слабую и безнадежную, попытку спастись. Упираюсь ладонями в постель, пытаясь сбросить его, освободиться… Но он перехватывает мои запястья своими ладонями. Какими хрупкими они кажутся в его сильной ладони! Как тонкие тростинки… Тянет вверх, вжимая в постель. Вторая рука скользит вниз, обхватывает грудь, сжимая, сминая ее. Это больно. Он не играет в грубость – он действительно хочет причинить мне боль. Я вскрикиваю, когда его пальцы сжимают сосок выкручивая его. Но вместе с болью внутри вспыхивает настолько острое удовольствие, что я просто захлебываюсь этим криком. Обессиленно опускаю голову, пряча раскрасневшееся, вспотевшее лицо. Ему это не нравится: выпустив мои запястья, Кэлвин погружает руку в густые волосы, разметавшиеся по моей спине. Собирает их в хвост, наматывает на кулак… Мне приходится поднять голову. Выгнуть спину… Это так унизительно, так не похоже на все, к чему я привыкла… И еще более странным кажется чувство удовлетворения. Словно получаю именно то, чего жажду. Я чувствую ягодицами холодную пряжку его ремня. Он даже не разделся… Представляю, как выгляжу сейчас, с растрепанными волосами и покрасневшим, заплаканным лицом – и жгучий стыд охватывает меня, заставляя щеки полыхать еще сильней. Как хорошо, что в темноте он не может этого увидеть! Но, кроме холодного металла, я чувствую и еще кое-что. Что-то твердое, огромное, распирающее брюки ниже ремня. Непроизвольно прижимаюсь сильней – и слышу новое рычание. Низкое, угрожающее. Он наклоняется, впиваясь губами в мою шею. Новая искра боли, и я выгибаюсь еще сильней. А его ладонь скользит вниз, туда, где между широко разведенных бедер жарко пульсирует мое желание. Я жалобно всхлипываю, предвкушая грубые, но такие желанные ласки. Но ладонь замирает, накрыв мягкий холмик между ног. Я извиваюсь в его объятиях, мое тело просто молит о новых прикосновениях, более интимных, более откровенных… Кэлвин игнорирует мою мольбу. Мне страшно. Мучительно страшно. И от его мрачной грубости, и от того, как остро и сладко мое тело отзывается на эту грубость. Что за желания будят во мне эти прикосновения? Почему мое тело горит, словно в огне, а мысли путаются? Почему даже там, у моря, когда он был трогательно нежен, я мечтала об этой звериной жестокости? А Кэлвин, словно для того, чтобы еще больше усилить мучения, вдруг грубо отталкивает меня, так, что я бессильно падаю на постель. Слезы бегут по моим щекам. Я уже не пытаюсь сдерживать рыдания. Если он сейчас уйдет… Но нет, Кэлвин торопливо расстегивает ремень, сбрасывает брюки – и снова наваливается на меня всем весом. Вдавливает в постель, входя резко и грубо, снова заставляя меня кричать. Возбуждение вспыхивает жарким пламенем. Я обхватываю его плечи, вскидываю бедра ему навстречу, пытаясь поймать бешеный темп. Он сбрасывает мои руки, снова прижимая их к постели у меня над головой. Он не хочет, чтобы я прикасалась к нему… От этого горечь внутри усиливается, заполняет меня… И вместе с ней растет отчаянное желание наслаждения. Я кричу все громче, шире развожу бедра, буквально бросаясь ему навстречу… Безумный секс, без единой капли нежности. Его ладонь ложится на мой живот, надавливает… Боже, почему его прикосновения такие острые и пронзительные? Словно моя кожа просто растаяла в жаркой духоте спальни, и сильная грубая ладонь скользит прямо по обнаженным нервам. Это было что-то запредельное, невероятное. Я полностью утратила контроль над собой, потерявшись в странных, сумасшедших ощущениях. Темнота спальни вдруг словно расцвела ярким фейерверком огненных вспышек. На меня нахлынула волна чистого, безумного экстаза, сметая все на своем пути. Кажется, я кричала в эти сполохи его имя, умоляла его о чем-то… Опустошенная сумасшедшим оргазмом, я рухнула на простыни, вглядываясь в нависающий надо мной темный силуэт. Кэлвин и не думал останавливаться. Он продолжал вбиваться в меня с еще большей страстью, и я почувствовала, что жар возбуждения снова охватывает мое тело. Мои руки теперь были свободны, но я по-прежнему не решалась прикоснуться к нему… Комкала влажные от пота простыни, всхлипывая, снова начиная таять в этом сладком безумии. Склонившись над мной, Кэлвин обхватил ладонью грудь, тиская ее грубо и жадно. Пальцы сжали сосок, и так готовый просто взорваться от напряжения. Нагнувшись, он втянул губами темную, набухшую бусину, прикусил ее, вызвав у меня блаженный стон. Я забыла о том, что решила не дотрагиваться до него, впилась пальцами в его плечи. Глубоко, сильно, не боясь, что на них останутся следы от ногтей. На этот раз он не возражал. Только с шумом выдохнул воздух, еще яростнее пронзая мое тело. Безумие, настоящее безумие страсти овладело нами. Мы уже не просто занимались сексом – набрасывались друг на друга с такой яростью, словно собирались убить другого. И, на этот раз, волна наслаждения была одной на двоих. Чувствуя, как истончается реальность, как надо мной нависает тяжелая волна оргазма, я услышала его низкий стон – и растворилась в удовольствии, смешанном со стыдом и болью.