Глава 9

Утром я проснулась одна. Только смятая простыня, только подушка, еще хранящая отпечаток головы указывали, что еще недавно я была не одна в постели. Стоило коснуться этого отпечатка, как чувствовалось тепло: Кэлвин встал совсем недавно. При воспоминаниях о вчерашней ночи в груди что-то сладко и томительно замирало, дрожь проходила волной вдоль позвоночника. Хотелось выскочить из постели, сбежать по лестнице вниз – вдруг я еще успею застать его? Скажу все, что думаю, признаюсь в своих чувствах… И снова нарвусь на стену холода. Нет, я не сделаю этого. Просто не могу. Не сейчас, когда я еще не пришла в себя от разочарования в отце. Я больше не буду пытаться поговорить с Кэлвином. Не буду оправдываться перед ним, пытаться объяснять что-то. Он ясно дал понять, что не верит мне – ну и ладно. Дождусь, пока истечет срок нашего с ним договора – и уйду. Постараюсь забыть все, что между нами было, вычеркнуть его из памяти, как наверняка и он вычеркнет меня. «А ты сможешь забыть его?» Голос в голове прозвучал так отчетливо, что я едва подавила желание обернуться. Казалось, что это сказал кто-то, находящийся рядом со мной, в одной комнате. Смогу ля я его забыть? Не знаю… Но очень постараюсь. Зачем помнить то, что может причинить только боль? «Только боль? Уверена?» Предательница память тут же подбросила совсем другие картинки: беспокойство в его взгляде, когда он сидел рядом со мной в палате клиники. То, как бережно он поддерживал меня, помогая спуститься с больничного крыльца. Нежность, которой был пропитана каждая минута нашего отдыха у моря… И тот поцелуй в самолете. Поцелуй, при одном воспоминании о котором у меня и сейчас начинают дрожать колени. Неужели я хочу забыть и это тоже? Нет! Ни за что в жизни! Я сохраню в памяти эти прекрасные мгновения… Но больше никогда, ни за что не сделаю первый шаг навстречу Кэлвину. Не только из-за страха, что он отвергнет меня. Я боюсь неосторожным словом, неосторожным поступком вызвать его злость. Напомнить боль и унижение, через которые он прошел из-за нашей семьи. Выполню условия сделки, а потом исчезну из жизни Кэлвина – и, думаю, он будет этому только рад. Нет, я не вернусь к отцу, даже если он перестанет на меня злиться. Не после всего, что я о нем узнала. Не после его жестоких слов. Не знаю, что я буду делать, как буду жить одна, но непременно что-нибудь придумаю. Хватит быть избалованной папенькиной дочкой, нужно показать и ему, и себе, что я сильная, что могу сама строить свою судьбу. От грустных мыслей меня отвлекло новое сообщение. Оказалось, мой помощник не забыл о просьбе и переслал все, что я просила. Я погрузилась в изучение списков инвесторов, прикидывая, к кому и с какой просьбой смогу обратиться, и неожиданно так увлеклась этим, что проработала до самого вечера, прервавшись только на обед. Кэлвин не появлялся весь день – кажется, его и не было в особняке. Пару раз я ловила себя на том, что думаю о его губах, о жадных, страстных ласках. О том наслаждении, что он мне дарил… Но гнала прочь эти мысли, пытаясь с головой погрузиться в дела. И чаще всего у меня это получалось. К вечеру я уже смогла позвонить своему помощнику и сообщить о первых результатах. Мне удалось найти средства для того, чтобы еще трое наших подопечных получили помощь. Еще три ребенка, которых, скорее всего, удастся спасти… Радость от этого с лихвой компенсировала усталость после целого дня звонков, переговоров, уговоров! От эйфории меня отвлекли тяжелые шаги в коридоре. Сердце сжалось острой болью и нежностью. Я люблю его… Не сгораю от страсти, не влюблена – люблю всем сердцем. И сама не могу понять, как это возможно – любить того, кто причиняет такую боль. Господи, да я даже не понимаю, чего сейчас больше хочу: чтобы он вошел, или чтобы забыл обо мне навсегда. Шаги стихли напротив моей двери. Я просто физически чувствовала – Кэлвин стоит там. И от этого сердце стучало быстрее, пальцы начинали дрожать… Вскоре всю меня била эта крупная, нервная дрожь. А он все стоял… Будто специально мучил меня ожиданием. И в миг, когда выдерживать напряжение уже не было сил, когда я готова была сама подбежать и распахнуть эту чертову дверь – шаги начали удаляться. Он так и не зашел… Стук все-таки раздался, минут десять спустя. Но это был не Кэлвин – пришла горничная, чтобы позвать меня к ужину. Я уныло ответила, что спущусь через десять минут. Приподнятое настроение испарилось, мной овладели тоска и апатия. Но отказываться от ужина я не решалась, уже зная, что это может разозлить Кэлвина. Ополоснула лицо холодной водой и спустилась вниз. Мой любимый тиран уже сидел за столом. Только вот сочный стейк, лежащий перед ним на тарелке, выглядел нетронутым. Бросив быстрый взгляд на меня, Кэлвин потянулся к приборам, будто специально ждал, пока я к нему присоединюсь. Я тут же отбросила эту мысль. Разве не он только сегодня ночью шептал, что ненавидит меня? Я машинально отправляла в рот небольшие кусочки. Жевала. Проглатывала, запивая маленькими глотками вина. Снова подцепляла вилкой что-то с тарелки. Но вкуса еды совершенно не ощущала. Спроси, какое именно блюдо подали нам к столу – и я не смогла бы ответить… Что я чувствовала отчетливо, так это взгляды сидящего напротив меня мужчины. Кажется, у него тоже не было аппетита. Его тарелка так и оставалась полной – даже когда моя почти опустела. Зато к бутылке с вином он тянулся уже дважды, снова и снова наполняя свой бокал… Даже закончив ужин, я не сразу решилась посмотреть на Кэлвина. А когда все-таки набралась смелости – вздрогнула. Что-то мелькнуло в его глазах… Печаль? Тоска? Нежность? Я не сумела понять. Он почти сразу отвел взгляд. Но почему-то это поразило меня в самое сердце. – Кэлвин, я… – Иди к себе, Маргарет. Я проглотила вставший в горле комок. Кивнула, не решаясь спорить, и поплелась к себе в комнату. Но сидеть в ней, как в тесной клетке, было невыносимо. Завернувшись в теплый плед, чтобы уберечься от прохладного вечернего ветра, я вышла на террасу. Хотелось просто постоять на свежем воздухе, облокотившись о балюстраду… Чтобы ветерок выдул из головы все тревожные мысли. Чтобы странная тоска, превратившая вечер в пытку, развеялась наконец. Солнце давно село. Деревья в парке казались сплошной массой, живой, даже опасной… Вздыхающей, когда ее тревожил легкий ветерок. Шепчущей что-то угрожающее… Я поежилась: на темной террасе мне было не по себе. Но возвращаться в комнату все-таки не хотелось… И вдруг сильные руки обняли меня за плечи, заключили в теплое, надежное кольцо. Я вздрогнула, но почти сразу расслабилась, почувствовав знакомый запах. Он был сильней, чем благоухание ночных цветов, слаще… Хоть и будил во мне тревогу. Терпкий, не сравнимый ни с чем аромат мужского тела. Тела Кэлвина. – Не можешь заснуть? Я неопределенно пожала плечами. Я ведь и не пыталась… Даже не подумала о том, чтобы лечь спать, хоть голова просто гудела от усталости. Но Кэлвин не стал переспрашивать меня. Просто завернул плотнее в плед, подхватил на руки – и опустился вместе со мной в кресло на террасе. Мы просто сидели вот так, обнявшись, больше не говоря друг другу ни слова. В небе над нашими головами яркие, крупные звезды то показывались, то снова прятались за облаками. Кораблик месяца – тонкая, яркая дуга – ловко скользил меж ними. Точно пытался уплыть – и не мог. По-прежнему оставался на одном месте. Ветер все так же шелестел в ветвях, но уже не вызывал страха. Рядом со мной был тот, кто мог защитить меня от всего. От ночных кошмаров и таинственных монстров. От разорения и жестокости, бессердечности отца. От чего угодно… Кроме себя самого. Он просто обнимал меня… И почему-то это казалось таким важным, таким интимным… Важней, чем самые изощренные ласки и самые откровенные прикосновения. Тепло его тела убаюкивало. Я сама не заметила, как стала погружаться в дрему. Но Кэлвин почувствовал это. Так же молча встал, по-прежнему не выпуская меня из рук. Отнес в спальню. Бережно уложил в постель и, раздевшись, лег рядом со мной. Я только мурлыкнула спросонья, крепче прижимаясь к нему. Уже сквозь сон услышала едва различимое: – Девочка моя… Или мне это только почудилось? Утром его снова не было рядом со мной, хоть простыни еще хранили тепло его тела. Я грустно вздохнула: почему-то мне очень хотелось хоть раз проснуться в его объятиях. Увидеть любимое лицо рядом, еще сонное, такое беззащитное… Но каждое утро он исчезал. Словно был просто сном – то сладким, чудесным, то настоящим кошмаром… Я тяжело вздохнула и поднялась с постели, отправляясь в душ. Может, я успею застать его хотя за завтраком? Моим мечтам не суждено было сбыться: завтрак мне принесли прямо в спальню. Когда я вернулась из душа, завернувшись в огромное пушистое полотенце, поднос уже стоял на столе. Кофе, свежая выпечка, омлет, фрукты… И маленький букетик незабудок в крохотной вазочке. Я улыбнулась, хоть к глазам подступали слезы. Он помнит это! Тогда, в детстве, благодаря заботам его отца, в нашем саду можно было найти едва ли не любые цветы. Но меня не прельщали ни царственные розы, ни нежные лилии. Я любила эти крохотные, скромные цветы…Практически сорняки: во всяком случае, я слышала, что отец однажды назвал их именно так. Немногие знали, как я их люблю. И только Кэлвин дарил их мне. В следующие несколько дней я почти не видела его. Завтраки мне приносили в спальню. Обедала и ужинала я внизу, но в одиночестве. Пару раз я пыталась выяснить у горничных, где хозяин и почему он не присоединится ко мне за столом. Но девушки просто отмалчивались, и я прекратила расспросы. Что я могу поделать, если он решил игнорировать меня? Ровным счетом ничего! Когда же он все-таки появлялся – я просто не узнавала его. Кэлвин казался странно тихим. Я часто ловила на себе его взгляды – нежные, печальные… Но он тут же отводил глаза, словно стеснялся этой нежности. Боялся ее показать. Обычно же Кэлвин появлялся ночью. Приходил ко мне в спальню – чаще всего, когда я уже засыпала. Иногда был нежен, осторожен. Иногда – груб и яростен. Он доводил меня до изнеможения, заставлял кричать и плакать от восторга… А потом долго гладил мое тело, словно не мог остановиться, не мог удержаться от прикосновений… Часто, уже засыпая, я слышала, как он что-то шепчет мне… А утром всегда просыпалась одна. Так продолжалось примерно неделю – неделю, за которую я извелась. А потом как-то утром, после завтрака, горничная сказала мне, что хозяин хочет меня видеть. Я сразу почувствовала неладное. Если бы все было хорошо, Кэлвин бы пришел сам, не стал посылать за мной слуг! Я шла в его кабинет с тяжелым сердцем… Он стоял у окна, глядя на залитый солнцем парк. Даже не обернулся, когда я вошла, хотя наверняка слышал, как хлопнула дверь. Я немного помялась, но сказала: – Ты меня звал? Что-то случилось? – Да, Маргарет. Я решил, что ты выполнила свою часть сделки и можешь идти. Я ничего не понимала. Месяц еще не закончился! По моим подсчетам, мне оставалось чуть больше недели… Хоть в последнее время я считала дни уже не с нетерпением, а с тоской… Мне не хотелось уходить. Я боялась, что покинув особняк, потеряю Кэлвина навсегда. – Горничная поможет тебе собрать вещи. Холодный тон, безжизненный. Он больше не хочет меня видеть… Но почему? – Я что-то сделала не так? Нарушила правила? – Ты ничего не нарушала. Я же говорю: сделка закрыта. Я больше не трону ни тебя, ни твоего отца. Вот чек. Такой компенсации тебе хватит на безбедную жизнь, по крайней мере на несколько месяцев. А он… Если он не станет мне мстить, то вполне сможет восстановить свою компанию до прежнего уровня. Голос Кэлвина был наполнен горечью, причин которой я до конца не понимала. Но чувствовала, что спорить с ним бесполезно. Да мне уже и не хотелось. Из глубины души поднялась обида. «Сделка закрыта»… Вот чем для него все это было! Просто сделкой, просто развлечением. Так к чему же снова унижаться, снова растаптывая собственную гордость? Видит бог, я уже сделала предостаточно. Молча кивнула. Молча вышла из кабинета… Думала, что разрыдаюсь, как только окажусь у себя в комнате – но там уже суетилась горничная, упаковывая мои вещи. Через несколько минут я покинула особняк. Чек так и остался лежать на подушке в комнате, которую я за эти дни привыкла считать своей. Мне не нужны были его подачки. Я так и не увидела больше его лица – только неясный, расплывчатый силуэт в окне спальни, когда я обернулась в последний раз перед тем, как сесть в машину. Он стоял, ссутулившись, и я махнула ему рукой на прощание. Но Кэлвин даже не подал виду, что заметил это.