Глава 30 Герман

Итак, первый пункт плана "накормить" выполнен. Машка немного расслабилась и уже не мечет в меня своими зелёными фаерами. Щёки порозовели, глаза блестят. Разомлевшая, спрятавшая свои коготки, до одури желанная, сладкая булка.

Этот пальчик, рисующий узоры на тонком краешке бокала. Словно в груди огненные узоры вырисовывает. Каждое округлое движение, как вихрь, взметает пламя и искры, разжигает нетерпеливый костёр.

И вот я уже перехватываю вздрогнувшую кисть, подношу к губам. Целую, представляя совсем другие, бесстыдные поцелуи. Совсем иные, откровенные жесты. Смелые позы. Чувственные стоны.

- Прекрати, не здесь же.Ещё ничего не сделал, а Машка уже схватила ход моих мыслей. Уже, не осознанно, заряжает эмоциями. Сама не подозревает, какой ураган заставляет бушевать под рёбрами.Есть в ней что-то завораживающее. Не обычное. На первый взгляд будто бы ничего особого. Но цепляет сразу же. Не до конца осознав, уже подпадаешь под действие её обаяния. Не знаю, может огненные волосы выбиваются на фоне серой действительности. А может пышная фигура. Нестандартная. С высокой, медовой грудью, призывно-манящей попкой и при этом хорошо обозначенной талией. Рубенс вполне мог бы срисовать с неё свою Андромеду.

А я вполне мог бы любоваться Машкой всю оставшуюся жизнь. Без шуток. Вот так, перепробовав херову тучу, кхм, приличное число женщин, встречаешь одну и понимаешь: на черта эти блядские гонки? Все были мимо, и лишь она - в яблочко.

Только с ней возникает давно забытое, по-детски волнительное чувство. Вдохновение, воодушевление. Желание любить. Такое, как в зелёной юности, когда мозг не загажен работой, рутиной, обязанностями, требованиями. Когда не боишься делить с кем-то одно хрупкое чувство.

И нестерпимо, безумно хочется сказать. Самые простые и самые сложные во всём мире слова. Три самые понятные слова.

- Герман, я устала, - канючит Машка.

Ну, почти. Момент для признания конечно же упущен. Отпускаю кисть, допиваю вино. И встаю из-за стола.

- Идём, горе ты моё луковое. Иначе, смотрю, ты прямо здесь уснёшь.

Расплачиваюсь за два обеда, оттягиваю Машку от созерцания очередного шедевра абстрактной живописи и веду к тачке.

Саня уже на месте. Пялится в окно на проходящих мимо баб. Высунувшись, похлопывает ладонью по двери.

- Прячь свой барабан для брачных танцев и поехали, - бросаю, пропуская Машу в салон и усаживаясь следом.

Лиса сразу же откидывается на спинку и прикрывает глаза. Устала огнёвка. Настолько, что за последние полчаса не выдала ни одной шуточки или возражения. Кошусь на сведённые домиком коленки и мерно вздымающуюся грудь. Тру указательными пальцами виски, в которые будто входят тонкие, противные свёрла. Эмоций и впечатлений за день столько, что оперативки может не хватить на весь контент.

Но даже сейчас я был бы не против пополнить коллекцию хоум-видео, записанную в подкорке. Правда, Машка выглядит, как несчастная, загнанная косуля, и я шумно выталкиваю из лёгких углекислый и тоже откидываюсь на спинку кресла. Нужно дать ей передохнуть. Иначе сил для следующего забега у огнёвки может не хватить.

Но сидеть спокойно не получается. Сердце, не понятно какого хера, молотит в рёбра, будто магистраль прокладывает с кратчайшим маршрутом к Машке. Разлепляю потяжелевшие веки и тупо пялюсь на лису. Такая она беззащитная, такая своя. Будто сотню лет знакомы. Голова склонилась на плечо, и локон рыжей волной упал на лицо. Тянусь, чтобы убрать, да так и подвисаю. Хочется провести пальцами по нежной коже, поцеловать вкусные губы. Саму её хочется. Так, что дрожь прошибает. Наверно, я шизанулся и не подлежу лечению. Но даже если и так, ни на что другое эти ощущения не променял бы.Когда наконец доезжаем до конечной точки, бужу Машку долгим и вдумчивым поцелуем, награждая себя за мучительное ожидание. Лиса распахивает удивлённые глаза, пытается отстраниться. Но как только просыпается окончательно, вновь прикрывает веки и обхватывает мою шею пальцами. Упираюсь одной рукой в сиденье, а другой пробираюсь под блузу. Сминаю грудь, урча и прикусывая Машкину нижнюю губу. Сожрал бы, будь моя воля. Такая она сладкая. Кажется, не пробовал ничего слаще этих губ.

Но когда сердце полностью сбивается с ритма, а дыхание становится скомканным и рваным, разрываю поцелуй.

- Отдохнуть успела?

- Не совсем, - проводит рукой по сонным, покрасневшим глазам, - а что заставишь бегать стометровку?

- Для тебя будет особый норматив: прыжки на длинную дистанцию, - выдаю, понижая голос. И вновь прижимаясь губами к её сладким и мягким.

Сдвигает брови, стараясь представить, как это выглядит. А затем хитро улыбается:

- Нет таких нормативов. Вы что-то путаете, Герман Юрьевич.Цепляю двумя пальцами её подбородок и, приблизив лицо вплотную, выдыхаю заговорщицким тоном:

- Придумал его специально для тебя, лиса. Поднимемся ко мне, и я научу тебя, как правильно прыгать.

- Пошляк, - отмахивается от моих пальцев и хохочет. - Ещё скажи, что научишь челночному бегу и лазанию по канату.

- Насчёт каната я подумаю. А вот сбежать и не думай. Твой график на выходные забит трудовыми обязанностями. Так что отвертеться не получится.

- Ну и ладно. Вот увидите, Герман Юрьевич, вы ещё попросите, чтобы я контракт раньше времени разорвала. Потому что свои обязанности я выполняю очень тщательно и добросовестно. Устанете проверять.