Глава 38

Герман резко задирает вторую мою руку вверх и также пристёгивает

её к перекладине на изголовье кровати.

Кровь моментально приливает к лицу, щёки начинают пылать от, нахрапом навалившихся, тревоги и злости. Слишком запоздало я дёргаю руками в бесплотной попытке освободиться. Но лишь испытываю дискомфорт в кистях, не добиваясь успеха. Когда он успел завладеть наручниками?

Переключаю внимание на Германа и бормочу злобно и угрожающе. Так, будто разъярённая кобра шелестит хвостом.

- Ну-ка. Быстро. Сними. Наручники! Сейчас же! – чеканю по слогам.

Герман подхватывает с края кровати плётку. Вертит перед моими глазами, словно издевается и напрочь игнорирует мою просьбу. А я чувствую, как резко пересохло во рту и нестерпимо хочется пить. Облизываю губы, наблюдая, как завораживающе пересыпаются в его пальцах тонкие, блестящие верёвки плети. И очень-очень хочу, чтобы эта безумная игра поскорее закончилась. И желательно без потерь.

Дёрнул же чёрт достать из ящика этот набор! Ощущение, будто начиная с сегодняшнего дня, моя пятая точка начала привлекать вселенскую жесть. Или может я успела где-то так сильно нагрешить и даже не заметила этого?

На губах Германа играет странная, зловещая улыбка, от которой мурашки строевым шагом расходятся по всему телу, и я уже абсолютно потеряно и с опаской добавляю:

- Пожалуйста, сними их!

- Обязательно сниму. Но вначале…

Подхватывает ремни плётки и сжимает в ладони, ведёт тугим, объёмным краем от яремной впадины к соску, обводя его по кругу. Я перестаю дышать и не могу оторвать взгляд от руки с твёрдыми жилами и чёрными росчерками волосков на предплечье. Мелко дрожу и вздрагиваю, когда плеть останавливается у пупка, верёвки, не придерживаемые больше пальцами Германа, падают на живот, а затем взлетают вверх и резко летят вниз.

С перепугу зажмуриваю глаза, прикусывая нижнюю губу и морально готовлюсь ощутить жалящий удар. Но когда спустя пару секунд так и не чувствую прикосновение верёвок к телу, открываю глаза. Герман держит их в ладони и прожигает меня тяжёлым взглядом.

- Ты... ты! Отпусти меня сейчас же! Маньяк! Извращенец! Открой наручники! - злость льётся бурным потоком. Не сдерживаюсь. Дёргаю руками. Трепыхаюсь, как могу, стараясь скинуть Германа с себя.

В груди искрят и плавятся провода чувств. Злобное возбуждение или похотливая ярость? Не получается разобрать, что на самом деле бежит по электрической цепи эмоций и закорачивает её. Но от этого лишь сложнее справиться с нахлынувшими чувствами. Сложнее держать себя в руках. Особенно когда пытаюсь считывать с лица Германа мотивы его поступков, но вместо этого натыкаюсь на нечитаемую полуулыбку-полуоскал.

- Тсс, - шипит Герман, шаря рукой по кровати. - Ты же хотела поиграть, когда доставала упаковку из ящика. Давай поиграем!

- Нет, ты просто не так понял. Я хотела посмотреть. Правда! –Я благодарна одиннадцати годам, проведённым в школе. Они научили,

что ложь во спасение - это всего лишь недоговаривание фактов. И если уж начинать врать - то делать это до последнего.

До того момента, пока Герман не находит на кровати оставленный кляп и не вставляет мне в рот, перекидывая ремешок на затылок.

- Уммнмлмнм, - матерюсь на языке дельфинов, пытаясь одновременно вытолкнуть твёрдый кругляшок изо рта. Естественно, безуспешно.

Что я там говорила про Деда Мороза, в которого не верю с самого первого класса школы? Сейчас я готова поверить даже в волшебника, прилетевшего в голубом вертолёте и подарившего имениннику талон к лору. Только бы он спас меня от этого безумца!

Рыков наклоняется, проводя языком по моей ключице, и тянется дальше. Слегка прикусывает мочку, заставляя вздрогнуть. А затем открывает злосчастный ящичек, достаёт чёрную, струящуюся ткань. Накидывает повязку на мои глаза и, несмотря на активное верчение головой, завязывает концы сзади.

Мозг тут же падает в обморок, оставляя меня в полнейшей прострации. Настолько беззащитной и уязвимой не ощущала себя даже раскорячившись на кушетке во время эпиляции зоны бикини. Такой опыт был в моей жизни лишь раз и, видимо, пришло время его переплюнуть.

Тело мелко дрожит, ладони покрываются липкой испариной. Неизвестность не просто пугает - нагоняет беспросветную жуть. Что Герман собрался делать дальше? Он же не сделает больно? Не причинит вред? Он обещал, что никому не позволит обижать меня, но ведь ничего не говорил о себе самом.

- Ты не умеешь врать, Машенька. И плохо себя ведёшь, - пальцы пробегают по моим щекам, спускаясь к шее и дальше, к груди. - Что же мне делать с такой плохой девочкой?

Рыков проходится языком по моим соскам. Один из них прикусывает, тут же зализывая слабую боль языком. Скользит руками по телу. Настойчиво, немного грубо, вдавливая подушечки пальцев вначале в рёбра, а потом в бока. Там у меня накоплено достаточно жировой ткани на случай голодного года, так что можно вдавливать и вдавливать. Но Герман не останавливается, опускается ниже, проходясь ладонями по внутренней стороне бедра.

Дыхание обвевает прохладой мою пышущую жаром плоть. Оказывается, когда зрение заблокировано, тактильные ощущения усиливаются многократно. Герман ничего не делает, просто дышит в мои раздвинутые ноги, но я дрожу и всхлипываю. Пытаюсь сдвинуть ноги. Ладони медленно оглаживают мои голени, не напирая, не оказывая сопротивление. Задерживаются на щиколотках. Герман приподнимает одну мою ногу и не спеша разминает ступню. Горячие губы касаются голени. Я вздрагиваю и сдавленно стону. Как оказалось, ноги - моё слабое место. Не просто эрогенные точки - эрогенные конечности. Так приятно и возбуждающе то, что вытворяет Рыков, что на мгновение забываю, в каком ненормальном положении нахожусь. Томная расслабленность растекается по телу, заставляя его вибрировать, а меня - сладко постанывать.

Рука движется выше, оглаживает колено, губы осыпают поцелуями

внутреннюю сторону бедра, продвигаясь выше и выше. Пока, наконец, замирают предельно близко и невыносимо остро от моей возбуждённой плоти.

И снова тягучая пустота, отсутствие действия, тишина. В то время, как хочется движения, буйства, ускорения. Чего угодно, но только не этого сладко-ненавистного НИЧЕГО.

Самой себе я начинаю напоминать цепного пса, которому кинули кость и разрешили подержать её в зубах, но грызть запретили. Глупый, твёрдый шарик, вставленный в рот, так и тянет раскромсать на мелкие щепки. Но выходит лишь сильнее сдавливать челюсти и скрипеть зубами.

На пике сумасшедшего возбуждения, когда становится невыносимо лежать, начинаю ёрзать и совершать телом и ногами абсолютно однозначные движения, подаваясь вперёд, ища соприкосновения с тёплой кожей и упругим телом. Как? Как ещё объяснить, что пожар внутри скоро станет просто невыносим? Нестерпимо хочется, чтобы тугой клубок внизу живота наконец расплёлся. Пожар хоть немного остудился. Хочется выплюнуть дурацкий кляп и умолять, чтобы Герман наконец вошёл в меня, заполнил, дал почувствовать твёрдость его плоти и безумный напор, присущий только этому сумасшедшему, невозможному и одновременно неимоверно нежному мужчине.

Упругий матрас слегка прогибается, а затем выравнивается. Герман встаёт с кровати. Щелчок ручки на двери, и я остаюсь в комнате одна, потерянная и сбитая с толку.