Глава 40 Герман

Я привык всего добиваться сам. В детстве, пока одногодки гоняли в футбол, усиленно занимался боксом и ходил в кружок «Юные математики». Ржака конечно. Зато моя высокая и обманчиво худая фигура ни разу не была бита дворовой шпаной. А мозг при этом обретал необходимую для жизни гибкость, цепкость и расчётливость.

В институте быстро понял, что тратить пять лет впустую - большая роскошь. Перевёлся на заочное и пошёл работать на стройку. У отца к тому времени начали налаживаться дела в бизнесе. Но не с моим упрямством было принимать подачки, даже от собственного бати. Поэтому свою первую строй.бригаду я сколотил только на третьем курсе института. Прибыль росла, объекты брали всё крупнее и выгоднее. И к окончанию института я уже имел свою фирму, занимающуюся внутренней отделкой помещений.

Спустя лет пять всё-таки потребовались определённые инвестиции со стороны отца, но, думаю, сейчас он этому только рад, отдыхая на заслуженной пенсии и получая неплохие дивиденды.

И эта моя привычка или, быть может, устойчивый принцип - всего добиваться самому, идти к цели, не сворачивая, напролом, в обычной, не связанной с работой, жизни имеет обратную сторону - достигнув желаемого, я быстро теряю к добыче интерес.

Так было, когда я в четвёртом классе решил научиться играть в шахматы. Во дворе, под старой липой почти каждый день собиралась шпана с истёкшим сроком годности, а если проще - мужики за пятьдесят. Пили пиво, играли в домино, матерились, но правда негромко. Видимо, щадили уши нас, малолеток, крутившихся поблизости и гоняющих на великах. А поскольку дома была малая стервозина-сестра, приходилось выходить во двор, садиться рядом с мужиками и по самоучителю пытаться разобрать нелёгкую шахматную науку. Поначалу мужики подняли меня на смех, потом стали спрашивать правила, а спустя время домино было забыто, а шахматные баталии стали напоминать стрелки бандитских группировок. Правда, я как только мало-мальски разобрался в правилах и начал выигрывать, внутри будто транзистор перегорел. Неинтересно стало, хоть убей.

Или когда в начале одиннадцатого класса к нам перевелась красивая, фигуристая Алёна Смирнова. Отличница и недотрога. Почти полгода я таскал её портфель, вздыхал, глядя на точёный профиль, и мечтал хотя бы о мимолётном прикосновении к руке, поцелуй и представить боялся. А на новогодней дискотеке Алёна вдруг сама пригласила меня на белый танец и вначале положила голову на моё плечо, а затем ткнулась в щёку тёплыми губами.

Счастье было ярким и острым, но слишком быстротечным. Через неделю я уже вздыхал о Люде Карелиной из Б-класса и как мог избегал Смирнову.

И так во всём: от увлечений до отношений с противоположным полом. Если девушка нравится, она должна быть завоёвана во что бы то ни стало. А когда очередная победа томно стонет в моей кровати, забывает свои вещи в квартире и требует встретиться, становится скучно. Адски, смертельно, нестерпимо скучно.

И это не гонор, не заморочки пресыщенного нувориша. Так было всегда, с самого детства. Иногда это раздражает меня самого, временами мешает нормально жить. Но сделать что-то, изменить, не выходит. Такая особенность характера.

С Машей изначально всё было строго по правилу: завоевать и присвоить. Зараза упиралась, подхлёстывала адреналин, распаляла внутреннего охотника. Всячески бесила, будоражила фантазию, выводила из себя. И я злился, ярился и, как следовало ожидать, пёр напролом. Добивался своего, во что бы то ни стало, играл и провоцировал в ответ. И почти получил желаемое. Точнее даже получил. Тело. О своей любви пока что сказал только я.

Но с другой стороны, с Машей изначально всё было иначе. Странно-нелогичное чувство, которое щерило зубы и скребло когтями в, будто резко уменьшившемся, пространстве грудной клетки. Оно было настолько диким и неизвестным, что вначале вызвало страх и удивление: что происходит? Почему это происходит со мной? Почему рядом именно с ней?Её кожа, будто сделанная из мягкого, белого зефира; её запах, волнительный, провокационный, дёргающий дикое чувство за усы и заставляющий его разгораться всё сильнее; её волосы и глаза; фигура и манера морщить нос. Вся её сущность и нестандартная внешность будто зазубрина в которую точно попал клинок моей любви.

Всё так неожиданно совпало. Мы совпали. Что не было времени подумать: будет ли с Машей также, как с другими или будет иначе?

Мозг не желал отвлекаться на посторонние мысли. Он полностью был поглощён рыжим безумием. Но сейчас, когда самые сложные слова сказаны, и когда Маша смотрит долгим и немного растерянным взглядом, мысль, что я могу вновь потерять интерес, перегореть, стоит услышать, что она тоже любит, буквально взрывает меня изнутри.

Я поспешно нахожу ключ и открываю наручники. Маша потирает кисти, не разрывая зрительный контакт и словно прочитывая в моих глазах то, что не было сказано на словах. Я склоняюсь и целую её ладони, попеременно тычясь в них губами и проводя языком по тоненьким линиям. Целую пальцы. Каждый отдельно и все вместе, обхватывая их своими руками. Но как только вижу, что Маша собирается что-то сказать, останавливаю её:

- Не нужно. Ничего не говори. Давай договоримся, ты скажешь это только тогда, когда не сказать будет невозможно.