Глава 41 Маша

- Не нужно. Ничего не говори. Давай договоримся, ты скажешь это только тогда, когда не сказать будет невозможно.

Я бы хотела сказать, что люблю его. Что невыносимо, сумасшедше хочу. Рядом со мной, во мне, в каждом последующем дне жизни. Что все мои чувства до сегодняшнего дня спали в глубоком, коматозном сне. И сама я не знала, как это - быть живой, настоящей, счастливой. Даже когда злюсь, даже когда ворчу, даже когда хочу забрать плётку и отхлестать ею как следует.

Но сказать вслух - не могу. Мне кажется, это всё равно, что посмотреть на часы на главной ратуше и увидеть, как стрелки сходятся на цифре двенадцать. Как только последний звук признания стихнет - реальность осыплется, и я окажусь в своей серой действительности с одинокими, бесцветными днями и холодными ночами.

Поэтому покрепче зажмуриваюсь и согласно киваю. Расслабляюсь, позволяя Герману увлечь меня в водоворот медовых поцелуев; томной музыки; жара крепкого тела; влажных хлопков, когда он резко в меня входит и громких стонов – когда выходит.

Его руки мнут мою грудь, как лапы огромного представителя кошачьих, дорвавшегося до мягкого одеяла. Губы ласкают и жалят, нежат и больно всасывают кожу. Неистовый, исступленный экстаз обволакивает сознание, прокатывается по телу горячими волнами, отрезая нас от реальности.

Какое-то время она ещё пытается прорваться сквозь плотную завесу феромонов, окутывающих нас. Протяжно и хрипло льётся джаз. Вечер скрадывает очертания предметов, оставляя в фокусе блестящее от капелек пота тело Германа. Губы впиваются в мои, даря лёгкий клубничный вкус и яркое, летнее послевкусие.

Но градус безумия нарастает. Сознание плавится, ощущения превращаются в сильно концентрированный раствор из секса, драйва и шальных поцелуев.

Герман переворачивает меня на живот, приподнимает мои бёдра, подкладывая под низ подушку, и сразу, без раскачки вбивается на полную. Заполняет так глубоко, так страстно, так животно-несдержанно, что я моментально лишаюсь сил в руках и съезжаю по гладкой простыни вперёд. Но требовательные руки подхватывают, возвращают в прежнюю позицию, фиксируют, властно и безапелляционно, и не отпускают, пока я не начинаю комкать пальцами простыню и громко стонать, ощущая самый губительно-сладкий оргазм в своей жизни.

Только тогда Герман сбавляет темп и плавно, тягуче-медленно двигает бёдрами, растягивая кайф по шкале от наслаждения к новому, более яркому возбуждению. Не знаю, то ли Хувалион достигает пика своего воздействия на организм Рыкова, то ли Герман в прошлом был Олимпийским чемпионом по сексу на длинные дистанции, но в этот вечер менялось всё: позы, глубина и степень оргазмов, громкость стонов, насыщенность поцелуев. Неизменным оставалось лишь терпкое, пульсирующее в груди чувство. Невысказанное мной, но точно существующее.

Спустя несколько столетий и несколько жизней, мы всё-таки выбираемся из плена доисторической страсти и спускаемся на первый этаж, к цивилизации – к холодильнику и микроволновке.

Герман сажает меня, закутанную в простынь, на стул около лаконичного - металл и стекло, стола, а сам принимается колдовать с фруктами, сыром, шампанским и шоколадными конфетами, выуженными откуда-то из закромов верхнего шкафчика.

Сам он надел лишь домашние штаны и выглядит со своим голым торсом, рельефными мышцами и загорелой кожей, как главный десерт в череде закусок, будто по мановению волшебной палочки, появлявшихся прямо перед моим носом.

Откуда-то с холодильника прямо Рыкову на плечо приземляется маленький вредитель и начинает неугомонно крутиться, видимо выпрашивая и себе кусочек лакомства. Смотреть на Германа, кормящего обезьянку кусочком банана и что-то ему ласково воркующего при этом, смешно и умилительно одновременно. Он похож на пирата, только вместо сабли у него нож, а вместо «Тысячи чертей» - нежное щебетание с маленьким питомцем.

Я посильнее кутаюсь в простыню и с тихой завистью поглядываю, как Рыков чешет спинку обезьяне и скармливает ей очередной кусочек какого-то фрукта. Эй, Игорёк полегче, это вообще-то мой мужчина!

Герман так быстро и ловко орудует ножом, достаёт, раскладывает, пересыпает, что я зависаю, заворожено наблюдая, как двигаются пальцы и поблёскивает металл. И прихожу в себя, лишь когда он достаёт два длинноногих бокала и ставит на стол.

- Можно чай? - неуверенно пищу в ответ. Герман бросает быстрый взгляд, подхватывает под основание бокалы, а следом - бутылку шампанского и убирает по своим местам. А вместо них достаёт две чашки и включает чайник.

- Посиди секунду, отнесу этого обормота в его комнату.

Я обхватываю колени, закрываю глаза и тяну носом пряный, немного травяной запах чая, доносящийся из раскрытой коробочки на краю столешницы. Так спокойно и непринуждённо никогда себя не чувствовала даже дома. Потому что там всегда нужно быть начеку. В любой момент маме вздумается поругаться из-за любимой кружки, которую она не может найти или из-за ключей, оставленных не в том месте. Из-за чего угодно. И придётся выслушивать претензии, недовольства и длинный список жертв, которые она положила на алтарь моего воспитания. А здесь, в этой строгой, модно-угловатой кухне красавчика-холостяка мне почему-то очень уютно и комфортно. Тепло, как в по-настоящему родном доме.

- Ну, Машка, рассказывай, - Герман возвращается и подсаживается к столу, придвигаясь ближе и обхватывая мои колени. Пальцы по-хозяйски лезут под простынь и начинают оглаживать кожу, очень медленно, но методично пробираясь выше по внутренней стороне бедра. - Как ты докатилась до такой жизни? Секс с малознакомым мужчиной. Да ещё и сразу в его квартире. М?

- Что? - такой резкий переход от тягучей расслабленности к необходимости защищаться заставляет меня буквально взвиться. Перехватываю наглую лапу, почти добравшуюся до цели, и вцепляюсь в неё пальцами, пытаясь вытащить из-под простыни. Нет, ну что за наглец! Такое заявляет, а сам продолжает нахально меня лапать. Ещё и с видом абсолютной невинности.

Герман неопределённо улыбается, подаётся вперёд, горячо и напористо вторгаясь в мой рот и борясь с языком, который не желает так просто сдаваться под напором каких-то наглых и самоуверенных самцов. Рыков отстраняется, но подсаживается ещё ближе, сгребая в охапку и упираясь лбом в мой лоб.

- Да я же пошутил, Маш, - и оценивая мой недовольный вид, горячо добавляет, - Прости-прости, больше так не буду. Просто ты такая сексуальная, когда злишься, что я не смог удержаться, - целует кончик носа, проводит ладонями по волосам, обхватывая моё лицо, и продолжает. - Это ведь я затащил тебя вначале в машину, потом в свою берлогу. И, кстати, планирую ещё кое-куда затащить. Так что у тебя просто не было шанса спастись.

- Ну тебя с твоими шутками. Мне может тоже нравится смотреть на тебя, когда ты…

, - и смолкаю, понимая, что чуть не сболтнула слишком уж откровенную вещь.

- Когда я что? – хитро прищуривается, заставляя моё прикорнувшее ненадолго либидо, поднять голову и скрутить низ живота горячим узлом.

- Эм, ну когда знаешь.., - вот это я расслабилась, конечно, как теперь выкручиваться? Чёрт, ещё и в голове ни одной идеи, чтобы ляпнуть что-либо вразумительное взамен. Поэтому набираюсь смелости и говорю как есть. – Ну, в общем, во время оргазма, - выпаливаю на одном выдохе и прямо чувствую, как мои щёки превращаются в подобие гранатового сока. И тут же тараторю дальше. – Но я же не заставляю тебя постоянно это делать.

- Не заставляешь? – с абсолютно непроницаемым видом Герман продолжает двигаться в сторону своей цели и почти касается кончиками пальцев порядком увлажнённых складок. Но я резко сжимаю бёдра и не позволяю закончить это наглое вторжение. Глаза Рыкова сужаются ещё больше, а мягкий баритон обволакивает моё, без того поплывшее сознание. – Да я только об этом и думаю весь день. Так что, заставляешь. Очень даже заставляешь, Машенька.

Я что-то такое несвязное ещё продолжаю ворчать, но уже расслабленно млею под лёгкими поцелуями, покрывающими лицо, и даже позволяю требовательным рукам вернуться на прежнее место. Отклоняюсь, будто выныриваю из тёплого, прогретого солнцем, озера и любопытствую, – Слушай, а откуда у тебя игрунка? Мечта детства?

- Если бы, - Герман с явным недовольством прекращает начатое, отходит к вскипевшему чайнику, наливает кипяток в пузатый заварник и возвращается, накалывая на вилку нарезанный манго и скармливая мне. – Друзья подарили на день рождения. Почему-то решили, что это будет забавно. Я вначале их обматерил, потом сказал, чтобы отнесли туда, откуда взяли. Но потом было как-то не до этого, мы напились и благополучно забыли об обезьяне. Только на следующее утро я не смог найти ключи от дома и вспомнил, кто мог их украсть.

- И решил, что воришка ключей – как раз то, что тебе нужно?

- Ну, наверное. Не знаю. Он правда был таким забавным, что моё чёрствое сердце дрогнуло. Прямо как когда я увидел тебя.

- Пф, спасибо, с обезьяной меня ещё никто не сравнивал, - морщу нос и складываю руки на груди. Герман осуждающе чмокает меня в лоб и с серьёзным видом возражает:

- Машунь, не утрируй. Я тебя ни с кем не сравнивал. И вообще, ты - уникальная, неповторимая и самая сладкая женщина из всех, кого я встречал. Веришь?

Продолжаю наигранно дуть губы. Роль обиженной женщины нужно доиграть до конца.

- Веришь? – сминает мои щёки и вплотную приближается к лицу. Тогда только согласно киваю, а Герман уже шутливо добавляет. - Поэтому к Игорю можешь не ревновать. Вы с ним может и конкуренты, но на разных уровнях моей привязанности.

Прыскаю смехом от того, как нелепо звучит такое заявление и прикрываю рот рукой. С Игорями я ещё ни разу не сражалась за сердце мужчины. Но, видимо, с Рыковым судьба мне попробовать всё новое.

- Ну ладно, тогда ты тоже можешь не ревновать меня к Игнату Савичу.

- Что?