Король-Зверь

В душе Короля-Зверя все клокотало, насилу он себя сдерживал, чтобы тотчас не вскочить с трона, не накинуться на Старую Королеву и не удавить ее, подняв в воздух и глядя в ее умирающие глаза.

Старая Этель, что же ты натворила… следуя только за своими «хочу», за своими эгоистичными желаниями, сколько судеб ты переломала? Сколько людей оторвано от того, что им дорого, сколько их искалечено, погибло, чтобы ты могла посадить и взрастить свою страшную драгоценность — росток крысиного рода?.. Сколько горя и боли ты еще причина бы миру? Эйвинд скрыл лицо рукой, чтобы никто не заметил, как на его белую кожу наползает багровый горячий румянец удушливого стыда.

— Ты заслужила смерти, Этель, — произнес он глухим голосом. Ярость, клокочущая в нем, сдавила его горло, удушая, мешая говорить ясно. Его слова были страшными, скрежещущими, словно то самое чудовище, в которое она хотела его обратить, говорило его губами. — И не только за то, что приютила крысу. Это твой сын, тут трудно судить тебя за то, что… что было давно. Тебя мог бы осудить за это лишь твой первый муж, но он мертв. Нет. Твой бесплодный безумный выблядок умрет сам, сколько б зла он не совершил, и потомства у него не будет никогда. Но ты нанесла мне оскорбление, — голос Эйвинда окреп, загремел гневно, мечась меж стенами, под далеким сводом, пугая тени. — Этель, ты знаешь, что это за мука — жить с мыслью, что ты — грязный насильник, жестокий безумец, изверг? Ты знаешь, каково это — с ужасом ждать полнолуния и знать, что снова сделаешь это?.. Ты знаешь, каково это — теперь узнать, — что все эти муки и жгучий стыд были напрасны? А женщин, которых ты считал своими, — в голосе Короля послышался хохот, он смеялся, но тот смех больше походил на издевку, в которой звенел плач, — покрывал кто-то другой?! Какой-то грязный выблядок, который живет, таясь, в норах, похотливый садист, у которого еще и в штанах не стоит! Отличную ж ты мне славу подарила, Этель! Отличную….

Эйвид снова кинул быстрый взгляд на всхлипывающую на груди Кристиана Ягодку. Ягодка, прекрасная осенняя девочка, рябиновая сладко-горькая гроздь, его красный кленовый лист, дружащий с озорным ветром! Твой терпкий, вяжущий вкус я полюбил пробовать горящими от поцелуев губами. Ты была выбрана для меня, но досталась другим… Кто отомстить за твою боль, за твой стыд, за ужас, который ты пережила? Как отомстить за наше несбывшееся счастье? Меня назвали Эйвиндом, ветром, что приносит счастье, но кому я принес его? Долгое время был игрушкой в руках жестокой старухи…

— Ты истинное зло, Старая Королева… ты осквернила самое дорогое, что есть в этой земле, — произнес Эйвинд. — Наших женщин, Этель. Собрав все самое прекрасное и невинное, ты отдала это на потеху своему выродку. Этель, ты моя Королева. Я не любил тебя, но никогда не был груб и жесток с тобой, а на сей раз буду. Я не верю тебе, Этель, и все же приложу каленое железо к твоим пяткам, чтобы узнать, где прячется твой выродок. Ты думаешь, меня зря прозвали Зверем? Думаешь, я просто так явился под этим именем в твои земли? Нет. Я знаю толк в пытках. Я пытал крыс; и даже самые стойкие из них охотно разговаривали со мной уже через сутки, а услышав мои шаги в каменных застенках их тюрьмы, просто обделывались от страха. Они, как и ты, узнавали меня по звуку шагов, по дыханию, по стуку моего сердца, который слышали своим обострившися слухом. Не вынесешь пыток и ты. Ты скажешь все, что знаешь, а если не знаешь, то подскажешь, где искать. Я буду внимателен, Этель. Ты проживешь на столе палача долго, не надейся на быструю смерть. Тебе не стоило признаваться мне, что твой сын — Крысиный Король. А впрочем… нет, стоило. Ты просто избежала одной порции боли, которая заставила бы тебя признаться в этом.

Этель скорбно и спокойно смотрела на Короля. Казалось, ее не трогают мысли о предстоящих мучениях.

— Я не боюсь боли, — прошептала она. — Мертвые ее не боятся. В тот день и час, когда ты перестал быть моим, я умерла. Я наколола палец, — уголки губ Этель дрогнули, словно она попыталась улыбнуться, — и потеряла всего каплю крови, но тогда мне показалось, что вся жизнь вместе с нею покинула мое тело. Я мертва, мой милый, мой любимый Эйвинд. И о Короле-Крысе я сказала тебе потому, что… так будет честно. Он знает о тебе, он видел тебя. И ты… должен знать, что у тебя есть враг. Ты не должен сражаться с тенью, мой милый Эйвинд. В темноте и мраке, куда скоро ты погрузишься, не будет меня, я не смогу тебя защитить, а вы дороги мне оба, я все еще люблю тебя, мой прекрасный зимний, снежный Король. Я не могу решиться поддержать одного и предать другого. Так что решите все сами. Пусть победит сильнейший.

— Даже не надейся, Этель, — медленно и зловеще произнес Король, сверля недобрым взглядом Старую Королеву, чуть качая головой. — Даже не надейся… мертвые тоже страдают. Я верну тебе все страдание этой земли, все до капли.

«И еще, Этель, — горько думал Король. Эти мысли он не мог теперь высказать никому, даже Кристиану, своему Сердечному Брату. — Ты отняла у меня мою Ягодку. Горькую рябиновую бусину. Ты сделала ее моей ненужной вещью! Ту, с которой я мог бы встретиться в осеннем пестром лесу… и все у нас было бы иначе! Ты отдала ее Кристиану, и не он виновен, что не стал таить ее от меня. Отчего эта глупая девчонка потянулась ко мне? Почему не испугалась, почему доверилась и отдалась? Там, в лесу… я не устоял перед ее прелестью. Я согрел ее ледяные руки и унял жар, а она потянулась ко мне. Ко мне. Шепча мое имя, она ласкалась ко мне. Не видя меня, доверяя только моим глазам, она тянулась ко мне и выпила мою душу поцелуями… Как было бы хорошо и просто, если б она шарахалась от меня, подобно другим! Если б я видел в ее глазах страх и напряжение. Если б ее тело было не гибко и твердо, словно замершее на дыбе… но она мягка и податлива, как воск, она тает под моими пальцами! Зачем она тянется ко мне?! Зачем дает несбыточную надежду, зачем заставляет верить в чудо? Кристиан не откажется от нее, он лбит ее, уже любит, а отнять и оскорбить его, после того как он вернул меня к жизни?.. Нет, я не такой неблагодарный ублюдок, нет…»

— Раскройте все окна, — негромко бросил Король, поднимаясь. — Все окна настежь! Впустите свет в залы! Долой затхлый отравленный воздух! Обыскать все углы, все, где мог бы прятаться этот выродок. Достаточно он погулял по белу свету, достаточно радовался жизни. Ему пора встретиться с его поганым отцом. Всех прислужников Этель в подвалы. Сечь и жечь до тех пор, пока не сознаются, кто подливал мне ядовитые снадобья. Эту, — он снова взглянул с омерзением на Этель, — Старую Королеву — в башню. Да разогрейте жаровню пожарче. Позже я навещу свою любимую женушку… согрею ее зимней долгой ночью.

Не глядя, избегая даже краешком глаза смотреть на притихшую в объятьях Кристиана Катрину, Король-Зверь пересек зал, спешно вышел и затворил за собой дверь, отрезая тонкий ягодный запах. Невыносимо, невыносимо! На миг прикрыл глаза, прислонившись к дверям спиной и слушая свое взбесившееся сердце. Зачем она смотрит так?! Зачем жаждет его внимания, его взгляда?! Зачем тревожит сердце своим нежным образом? Она принадлежит Сердечному Брату, это все видят и понимают, и отнимать наложницу у него равно оскорблению.

Он все решил для себя. Данное слово надо держать, чтобы не прослыть еще и лжецом. Мало ему той славы, которой наградила его Этель!

Ничего, думал Эйвинд, стискивая кулаки, зажимая пальцы до боли, до побелевших суставов. Ничего… Эта девчонка будет смотреть на него с ужасом, а не с обожанием. Стоит только потопить весь замок в крови, как он и обещал, стоит только выдрать плетьми всех конюхов, не заметивших ее побег, стоит только перевешать и пересажать на колья всех поваров, что подавали Королю отравленную пищу, и в ее глазах вместо надежды, тепла и нежности будут только ужас и отвращение. Даже если он захочет… даже если он потянется к ней рукой, даже если обнимет… ужас никуда не исчезнет из ее взгляда. И он не сможет справиться с этим отвращением, не сможет взять ее.

— Я напугаю тебя, девочка моя, — прошептал Эйвинд, открывая горящие болью и страданием глаза. — Видят боги, я смогу вызвать у тебя отвращение, и твои руки больше не захотят ласкать мои волосы. Ты больше не захочешь моих поцелуев. Слезы вымоют мой образ из твоих глаз. И станет легко… легко…

Он с силой провел по губам ладонью, словно стирая с них вкус ее поцелуев, но волшебная ночь всплыла в памяти, тревожа своей нежностью и страстью, и Эйвинд зарычал, бессильно и яростно, как огромный сильный пес, посаженный на стальную цепь.

— А мне? Что мне поможет вырвать из сердца твой осенний терпкий вкус, Ягодка моя?!

Впервые в жизни Король-Зверь не хотел слышать крики боли и страданий. Воспоминания о белоснежной коже, рыжих огненных волосах и ярких пятнах сосков на прекрасной груди тревожили его. Словно рябиновые ягоды в снегу… Он мучительно потирал пылающий лоб, но мысли снова и снова возвращались к Катрине, и Зверь не мог вспомнить ни единого вопроса, который собирался задать Этель огнем и железом.

Хотелось любви и ласки.

Хотелось снова того беспамятства, в котором дремлет разум, но пробуждается страсть — всеобъемлющая, горячая, рвущая на части душу. Хотелось почувствовать под собой дрожащее тело, царапающиеся ноготки на своей спине, мягкость податливой плоти…

Вдыхая свежий холодный воздух в своих покоях, еще не прогретых разведенным в камине огнем, Король — Зверь неспешно снял охотничью куртку и обернулся к своей постели. Как давно она пуста и холодна… Расторопные служанки поспешно стащили с нее простыни, на которых он спал, болея, застелили свежими. Из камина выскребли, вымели щетками всю золу, чтобы даже крошки яда не осталось, и разожгли огонь на жарких осиновых дровах. Пол выскребли, вымыли даже мельчайшие крупинки песка еж каменными плитами, и застелили его пахучими луговыми травами, поверх которых положили ковер. Все дышало покоем, свежестью, чистотой и здоровьем.

Здесь ли думать о крови и боли?

Так же неторопливо король разделся, накинул на плечи парчовый богатый халат, осмотрел себя в темное, треснувшее зеркало с потрескавшейся амальгамой.

Женщину?

Из гарема?

Сейчас, когда он избавился от душных одежд, скрывающих его тело, девицы вряд ли напугаются его. Вероятнее всего даже наоборот — сняв маску, он заметил на себе восхищенные взгляды девушек, увидел, как заблестели их глаза.

— Эй, там, — негромко бросил он в ожидающую его приказов темноту, — приведите мне невесту. Из гарема.

— Ваше величество жаждет кого-то особо? — пошелестело у него за спиной.

Король лишь качнул головой, все так же задумчиво, словно впав в транс, рассматривая себя в зеркало.

… Ее красные реки кос на белом снежном покрывале, зарозовевшие от мороза щеки, алые, как прозрачный гранат, губы… Как она была хороша там, в лесу, когда он сбил с нее шапку… Испуганная, невинная и нежная…

— Нет, — ответил он, чуть помедлив. — Любую. Это не важно.

…Девушка, что привели ему, была хороша. Высокая, стройная, белокурая, пригожая, как ясная весна. Пожалуй, увидь Король ее ранее, он не смог бы пройти и не обернуться. Сейчас… он прислушался к своему сердцу, но оно молчало. Ни ее нежный румянец, ни ее тонкий стан не взволновали его кровь. Тихо вздымающаяся грудь была красива и совершенна, но отчего хотелось закрыть глаза и в своем воображении увидеть другую?..

Девушка боялась, робко посматривала на Короля и тотчас опускала голову, прятала взгляд небесно-голубых глаз, но это был не тот страх, что она испытывала ранее. Она смущалась мужчины, это была естественная стыдливость невинного, чистого дитя, но не ужас. И то неплохо…

— Подойди сюда, — велел Король, протянув ей руку. Ее пальцы несмело скользнули в его ладонь, он чуть сжал их, удивляясь их теплу и мягкость. — Не бойся меня, дитя мое. Я не причиню тебе вреда.

Неспешно он повернул девушку к себе спиной, распустил шнуровку на ее платье. Так же неспешно его руки скользнули по ее плечам, сталкивая с них ткань вниз, оголяя девушку. Она задышала прерывисто и громко, безотчетным движением прижав руки к груди, прячась от взгляда Короля. Ее тело было крепким, но красивым и даже грациозным, ноги — длинными и стройными, и Король-Зверь на мгновение даже залюбовался ею, ее сложением и золотистой кожей.

— Не бойся, — повторил он, чуть подтолкнув ее к постели.

Все так же стыдливо прикрываясь руками, она чересчур поспешно скользнула по чистым простыням, легла, ее рука цапнула ткань, потянула на себя — укрыться.

— Я не нравлюсь тебе? — спокойно поинтересовался Король, распуская пояс своего одеяния. Ткань разошлась на его груди, взгляд девушки скользнул по обнажившемуся телу Короля, по его обнаженному животу, ниже, и девушка залилась ярким румянцем, смущенно уткнулась носиком в подушку.

— Нравитесь, мой Король, — прошептала она чуть слышно.

Королевский халат соскользнул с плеч мужчины, упал на ковер из пахучих трав, и Король неторопливо лег рядом со сгорающей от стыда девушкой.

— Тогда отчего ты отворачиваешься? — произнес он, глядя в ее красивое лицо. Его пальцы нежно коснулись ее щеки, отвели упавшую на лоб соломенную прядь. — Ты боишься меня? Не бойся.

Он склонился над ней и поцеловал ее розовые подрагивающие губы. Она ответила — послушно, податливо, но ее поцелуй был словно лед. Тело словно нежимое, словно красивая металлическая статуэтка — такая же жесткая и неповоротливая. Ничего не дрожало в ее душе, она не спешила раскрыть объятья, чтобы принять его. Король отстранился от нее и снова заглянул в ее смущенное лицо.

— Не хочешь меня? — спросил он спокойно. Впрочем, мог бы и не спрашивать…

Никакая красота не заставит полюбить, ведь красота в глазах смотрящего. И для этой девушки он останется чужим, далеким человеком. Да, наверное, будь он с ней терпелив и ласков, она сначала привыкла б к нему, а затем смогла бы и полюбить, но… но… Никогда ее пшеничные косы не смогут быть ему дороже, чем огненные осенние реки. Он сам не хотел ее, не желал приручать нового красивого зверька.

Ее светлые глаза мгновенно наполнились страхом и слезами, губы некрасиво задрожали, наморщился плаксиво подбородочек. Король, не в силах смотреть, как плачет это крохотное, испуганное нежное создание, поспешил укрыть ее тяжелой звериной шкурой. Девушка нырнула под нее, словно мышка в свою норку, глотая слезы, сжалась там в комочек.

— Не плачь, — уже раздраженно произнес Король, поднимаясь. — Завтра отошлю тебя домой.

— У меня нет больше дома, мой Король, — тихо ответила девушка, шмыгая носом.

— Где же он?

— Сожгли…

— Ты получишь другой дом, — пообещал Король холодно. — Только молчи. Я не трону тебя.

Девушка замолкла, из-под меха показалось ее заплаканное лицо.

— Прости, мой Король, — тихо прошептала она. Ее рука выскользнула из нагретого гнездышка, скользнула по его груди, и он содрогнулся, словно по его телу полз коварный желтый питон. — Я просто… не умею… я никогда не была с мужчиной так…

— Я знаю, — он почти с содроганием убрал со своей груди ее руку, поднялся поспешно. — Можешь остаться здесь. Утром уйдешь к себе.

— Нет, пожалуйста! — в глазах девушки вспыхнул огонек страха, она откинула свое тяжелое покрывало, села в постели, уже не скрывая своей наготы. — Не оставляй меня, мой Король! Прости меня, умоляю! Я хочу тебе понравиться! Я просто…

Кроль через плечо глянул на нее. Испуганная, умоляющая, она готова была принять его. Раскрыть свои объятья, покориться, подчиниться. Познать любовь.

— Но ты не нравишься мне, — мягко ответил он. — Я не хочу и не могу принуждать тебя. Мне это неприятно. Завтра уедешь из дворца.

Он не хотел слушать ее тихий плач. Слезы, прожигая его душу, обожгли, распалили огонь ярости в его сердце. Теперь он хотел убивать, причинять боль, чтобы избавиться от собственной. Этель, ты еще и лишила меня способности любить… Что же мука это — метаться, не получая того, что на самом деле хочется!

— Не смей реветь, — прорычал Король, уже яростно. Хотелось уйти как можно быстрее, не слышать мольбы и слова признаний. — Принимай жизнь такой, какая она есть. Слезы не помогают получить желаемое.

Наскоро одевшись, отворачиваясь от умоляющей остаться девушки, он спешно покинул покои и запер тяжелые железные черные двери, отрезав умоляющий крик «останься, мой Король!».

Дворец превратился для него в тюрьму.

Шагая по освещенной рваным факельным светом галерее, он вдруг понял, что чувствует загнанный в угол Крысиный Король. Бессильную ярость. Он был рожден принцем, и не важно, от кого. Он рассчитывал на трон, на власть и на всеобщее поклонение. Он был воспитан для этого, и что получил? Изгнание, вечное одиночество, презрение и страх. Возможно, страхом он упивается, стараясь хотя бы в своих глазах возвеличиться, но чем напитать и заполнить душу, познавшую вечный мрак и холод одиночества?..

— Где же скрываешься ты? — пробормотал Король-Зверь. Шагая, он и не заметил, как ноги вынесли его к тронному залу, и он встал на площадке, на месте пересечения двух коридоров. Один вел в восточное крыло — там царило запустение, холод и тишина. Когда-то это были покои короля, имени которого теперь никто и не вспомнит. Этель свела его в могилу ради любовника — крысы. Теперь там, в подвалах, где раньше хранилось вино, в грубо сколоченных клетках, томились заключенные, ожидающие своей участи.

В западном крыле, куда вел другой коридор, было тепло, была жизнь. Там горел яркий огонь, там были теплые постели, там был Кристиан… и Ягодка. Спали они сейчас? Или ласкались? Целовал он ее ягодные губы, гладил шелковое тело? Это было не важно; Король вдруг остро ощутил, что ему нет места там, где тепло и свет, где живые люди любят и чувствуют. Его место там, где мрак, холод, боль, ужас и смерть.

— И да будет так, — прошептал он яростно.

***

Этель сидела на полу своей каменной тюрьмы. Последнее пристанище — так звали палачи этот крохотный каменный мешок с узким окошком под самым потолком. Даже в летнюю жару там было зябко, как в колодце. Сейчас, в зимнюю стужу, довольствуясь одной только охапкой соломы, Этель была почти мертва от лютой стужи. Ее дыхание едва вырывалось из посиневших губ легким прозрачным облачком пара. Лежа в колкой соломе, неряшливой трухой запорошившей ее черное бархатное платье, она походила на чурку, небрежно замотанную в ткань.

При звуках шагов Короля за решеткой своей тюрьмы она раскрыла помутневшие глаза, уголки ее губ дрогнули, словно женщина пыталась улыбнуться.

— На ночь, — проскрипела она, — ты пришел ко мне? Неужели больше некому тебя порадовать?

Руки Короля, отпирающие дверь ее темницы, дрогнули, пальцы сжались на ледяном металле. Даже скрип металлических петель казался ему издевательским старушечьим хохотом, и он через силу заставил себя спокойно ступить в промерзшую комнату. Король стиснул зубы, на щеках его заиграли желваки. От желания ударить по оскорбляющим его губам, влепить пощечину загорелась ладонь.

— От тебя я жду иных радостей, — ответил он. — Те, кто там, в тепле, они для другого. Для любви, ласки и жизни. Ты — для крови и боли. Ты моя Королева, Этель, и я накажу тебя сам, лично, никому не позволю притронуться к тебе. Но сначала давай попробуем поговорить, Этель. Вдруг получится? Я очень хочу причинить тебе боль, но пока начну со слов. Итак, Этель: где ты прячешь своего выродка?

— Зачем он тебе? — безучастно спросила Этель. — Ты предупрежден. Значит, он уже не может нанести тебе удар внезапно, а к иным ты привык, мой милый Эйвинд.

— Я должен убить его, — ответил Король, ступая ближе к Старой Королеве.

— Ты одержим желанием убить, — простонала она, тяжко ворочаясь на своем холодном ложе. — Как будто убийством можно решить все проблемы…

— Он должен быть наказан за зло, которое причинил, — ответил Эйвинд.

— Ты же знаешь, мой милый Эйвинд, что во всем виновата только я. Я — зло, я заслужила наказания. Он — всего лишь моя пешка, мой зимний прекрасный король. Тот, кем я располагала и при помощи кого воплощала свои желания в жизнь. Он просто брал твои пешки в этой игре — этих девушек, этих людей, что погибли… За что же ты хочешь мстить ему?

Мстить…

На миг Король задумался, и понимание пришло тут же, пахнув осенним ветром.

— Мне все равно, что ты думаешь, — грубо ответил Король. — Отвечай. Говори, где прячется твой ублюдок, или я налью тебе в глотку свинца, и ты никому, никогда и ничего не сможешь сказать. С двух ударов плетью я могу рассечь твое тело до костей. Этого ты хочешь Эттель?

— Ты хочешь отомстить за эту девушку, — проскрипела Этель. В голосе ее послышалась лютая ревность, она попыталась сесть, словно гнев придал ей сил и заставил холодную кровь быстрее бежать в жилах. — За ее бесчестие… Милый мой Эйвинд, ты…

— Я полюбил ее, — по лицу Короля пробежала мучительная судорога, словно эти слова жгли ему язык. Произнеся это, он словно самого себя вздернул на дыбу, вывернул до боли, признался себе и ощутил еще страшнее пропасть между собой и Ягодкой. Это место — пыточная камера, и здесь больно всем… И ему — тоже.

— Полюбил, — простонала Этель. Ее плечи задрожали от еле сдерживаемых рыданий, она согнулась, скорчилась, словно он вбил ей кол в живот, наполнив ее тело жгучей болью. — Полюбил… Да, ты искусный палач, Зверь… Ты вырос, мальчик мой. Ты научился терпеть и мучаешь теперь сильнее.

— Говори, старая Королева. Говори. Где ты прячешь Крысиного Короля?

Рука его потянулась к широкому поясу, сделанному из толстой, прочной кожи. Кровь закипела от желания причинить такую боль, от которой душа держится в теле на тонком волоске, оборвать который можно и легким дуновением.

Звякнули металлические кольца, Король крепче сжал заскрипевшую кожу, ощущая прилив силы в руках.

— Говори, Этель!

От первого удара, хлестнувшего страшным эхом по стенам, Этель задохнулась и выгнулась так, что казалось — еще чуть-чуть, и ее старая спина сломается. На ее очумевшем лице глаза, выкатившиеся из орбит, казались сплошными черными провалами. Даже голос застрял в ее горле, вырываясь каким-то странным сипением.

— Говори!

Второй удар вывернул старое тело в другую сторону, так ловко, словно это было тело гибкой змеи. Лопнул черный бархат, неряшливо вспролись белые сорочки, на желтой обнажившейся коже проступил багрово-синий след.

— Говори!

Третий удар выбил ужасный крик из ее горла, Этель забилась, рыдая и вопя, словно лопнуло у нее все внутри, порвалось, и крик ее свободной рекой лился, топя в ужасе и страдании и ее, и Зверя, заполняя крохотный каменный мешок, стекая по темной лестнице башни вниз, пробегая по притихшим галереям и комнатам замка.

Зверь, весь дрожа от запаха крови, опустил пояс и перевел дух, утер взмокший лоб. От прилившей к голове горячей крови ломило плечи, словно сведенные судорогой.

— Это только начало, Этель, — зловеще пообещал он. — Ты ведь не знала, что такое боль, Этель. Ты причиняла ее сама, но никогда не пробовала ее на вкус. Поэтому ты так храбрилась. Говори же, где твой выблядок, или я продолжу!

— Я… я не знаю, мой милый Эйвинд, — прошипела старуха едва слышно. По губам ее ползла черная кровь — видимо, она прокусила себе язык от боли. — Ты прав, я не знал боли… но и я права… права… я не смогу помочь тебе найти его…

— Думай, Этель, думай! — Эйвидн гневно свел брови, вновь занес над ею руку с зажатым в ней ремнем, но удара не последовало: по каменным ступеням застучали быстрые шаги, в башне раздались испуганные голоса, и Король обернулся.

— Король! — яркие факелы наполнили узкое пространство желтым светом, играющим бликами на масках Звероликих. — Чудовище выбралось из своего логова!

— Демоны… — выругался Король, чувствуя, как ужас холодом наполняет его голову. — Что… что он сделал?

— Напал на Белую Королеву, пытался утащить ее, — ответил Звероликий с алой пометкой на лбу. Король вздрогнул, чувствуя, как ужас из ледяного превращается в кипяток и проливается по каждому нерву.

— Она? — быстро спросил он. Жизнь словно вновь покинула его тело, оставив только желание убивать.

— Он оставил ее, — ответил Звероликий. — Он утащил ее в тронный зал, но там почему-то оставил. Она цела, только напугана. Сердечный Брат Короля ищет его теперь, где-то там его поганое логово!

Ужас и мрак отступили, оставив после себя пустоту и слабость. Король качнулся на нетвердых ногах, обвил поясом талию.

— Я хочу видеть их, — хрипло сказал он. — Обоих… Эту… запереть.

«Скажи мне, Сердечный Брат, почему ты не уберег Ягодку? Почему ночью она оказалась не с тобой и не защищена?..»