Логово Крысиного Короля

С трудом смогла Катрина признаться Королю, что нанесла незаживающую рану в сердце его названному брату.

Вечером, когда он пришел в их комнату, она не ждала его.

Закутавшись в черную королевскую шубу, сидела она у огня, но даже жар, исходящий от рдеющих углей, не мог согреть ее тонкие пальцы, протянутые к камину.

Молчание ее было так печально, на так беспомощно куталась в черный блестящий сех, словно хотела спрятаться, укрыться от кого-то.

— Что с тобой, Ягодка? — произнес Кристиан насторожено. Ее молчание угнетало его, он слышал слезы в звенящей тишине. — Отчего печалишься ты? Отчего не ложишься спать?

— Мне не спится, — тихо ответила она и еще крепче сжала на груди меха, словно боялась, что Кристиан захочет достать, извлечь ее из защищающей ее тело одежды, как мягкий сладкий орешек из скорлупы.

— Тебя что-то тревожит? — удивился Кристиан. Он хотел прикоснуться к девушке, но та невольно отстранилась, спрятала в меха лицо, в ее глазах блеснули слезы. — Да что с тобою, Ягодка моя?! Не мил дворец? Страшно тут? Не бойся; скоро мы уедем…

Сердце Катрины сжалось от этих слов, она тряхнула головой, словно хотела избавиться от них

— Я не хочу уезжать! — внезапно вырвалось у нее, и Кристиан, бледнея, отпрянул, словно увидел призрак. — Я не могу уехать с тобою, Кристиан. Я знаю Король отдал меня тебе, отдал. Он сам сказал, что слова своего не нарушит и сердца твоего не разобьет, и нанести оскорбления тебе не посмеет, да только…

Кристиан горько усмехнулся, его голубые глаза потускнели, он понурился, еще на шаг отступая от девушки.

— Как давно? — глухо произнес он. Он не стал объяснять смысл своего вопроса, но Катрина поняла его.

— С самого начала, — ответила она печально. — Как только посмотрела в его глаза…

— А он? — ревниво спросил Кристиан, вспыхнув. — Нужна ты ему? Ягодка, Катрина, милая! Я ведь люблю тебя! А он… у него есть все. И невесты прочие есть. Он попробует их и тебя не захочет. Ты не будешь для него единственной! А я любить буду! Всю жизнь любить буду!

— Он тоже, — тихо ответила Катрина. — Он сказал, что какое б решение не принял, оно дастся ему с трудом. Потому что оба мы ему дороги, и его сердце разрывается между нами.

Кристиан со злостью ударил в стену кулаком, чтобы болью тела заглушить боль в душе.

— Как же так-то? — прошептал он. — Почему вышло так?!

— Это судьба, Кристиан, — тихо ответила Катрина. — Ты можешь увезти меня, да так и будет, но только тогда всем троим станет невыносимо и горько жить. Я не люблю тебя, Кристиан. Ты очень хороший, но… сердце мое отдано Королю-Зверю.

Кристиан с рычанием ухватил со стола первое, что попалось под руку, и с яростью бросил в пол. Брызнули осколки из обожжённой красной глины, Катрина в испуге закрыла глаза, побледнев.

— Ты передумаешь! — горячо выкрикнул Кристиан. — Клянусь тебе — ты передумаешь! Я сделаю все, чтобы стать тебе дороже Эйвинда! Я подарю тебе весь север!

— Прежде снег засыплет мои волосы добела, — медленно произнесла Катрина, поднимаясь и скорбно глядя на раскрасневшегося, тяжело дышащего Кристиана, — чем я полюблю тебя.

— Катрина! — горячо выкрикнул он, протягивая к ней руки, но она увернулась от его объятий, опрометью кинулась прочь из комнаты. Ей не хотелось его ласк и поцелуев. Не сейчас. Не теперь.

Словно бесплотная тень бежала она по темным галереям и переходам замка, слыша за собой голос Кристиана. Он звал и умолял ее, но она припускалась еще быстрее, чтобы не слышать зовущего его голоса.

Сама она не заметила, как тепло и свет остались у нее далеко позади за спиной, ноги ее ступили на хрустящий песок, густо перемешанный с колючей серой пылью и сухими стеблями давно умерших растений, когда-то украшающих замок. Мелкие перышки, тонкие птичьи косточки хрустели под подошвами ее сапог — верно, несчастные пташки залетали в распахнутые окна а потом не могли выбраться и умирали тут от холода и голода. Она забрела в покои бывшего Короля, которые никто не посещал никто уж много лет. Странно это; и запрета на это не было, и замки не запирали тяжелые двери. Да только слуги стороной обходили замершие в скорбном молчании комнаты и залы.

Пар белым облаком вырывался изо рта девушки, медленно и осторожно ступающей по светлым квадратам, начерченным лунными лучами на засыпанном пылью полу. Тоска сжимала ее сердце, стоило только Катрине взглянуть на давно потухший камин, на покинутый стол, за которым радушный хозяин никогда не соберет гостей. Она тотчас хотела уйти, но что-то подсказало ей, что здесь ее Кристиан искать не станет — уж больно мрачны и печальны были эти покои. Поищет ее, позовет, и, не дождавшись ответа, вернется е себе, в тепло.

Замок вдруг огласился криком, полным муки и боли, и Катрина вздрогнула, зажав уши руками. То кричала Этель — голос Старой Королевы девушка узнала бы всюду, как бы тот ни был искажен страданием. То Эйвинд отсчитывал удары Старой Черной Королеве, безжалостно полосуя ремнем ее старое слабое тело.

— Эйвинд, милый, не нужно! — всхлипнула Катрина, вся дрожа. Реки слез лились по ее щекам, и ей казалось, что это он кричит от сжигающей его боли.

— Не нужно, Эйвид!

Крик Катрины в темноте слился с воплем Этель, страдающей от ударов, разнесся эхом по пустым залам.

— Не нужно…

Пыльная тьма за ее спиной ожила, зашевелилась, задышала жарко чуть не над ухом, и Катрина обмерла, почувствовав чье-то смердящее дыхание на своей щеке. Чей-то нос сопел, жадно втягивая воздух, принюхиваясь к ее одежде, фыркая от щекочущих его меховых шерстинок. От его меховой одежды нестерпимо воняло подвальной сыростью, плохо выделанной кожей и грязным потным телом — словно он много времени спал в своей шубе свернувшись в клубок, в грязном подземелье.

Чудовище, монстр, которого она так боялась и чью жестокость не могла забыть, было рядом с ней. Оно жадно принюхивалось, оно стонало и ныло что-то голосом, похожим на хныканье умалишенного. Ласкаясь к ней, словно кот, монстр несколько раз ткнулся головой ей в локоть, словно выпрашивая ласки, словно желая, чтоб ее ладонь погладила его голову, и, не получив желаемого, захныкал еще жалобнее и жальче. Замерев, словно ледяная старуя, стояла Катрина, а странный гибкий шумный зверь скакал вокруг нее,

— Кто тут, — произнесла она дрогнувшим голосом, и железные когти сомкнулись на ее плечах.

— Помогите! — хотела выкрикнуть Катрина, но слова застряли в ее горле, она смогла только застонать в ужасе, и чудовище подхватило ее на руки легко, слова она была невесомой пушинкой, грубо закинуло себе на плечо, как мельник — мешок муки.

Темная галерея ожила, в ней послышались встревоженные голоса Звероликих, ищущих Катрину, замелькали огни растрепанных факелов.

Ни слова не говоря, монстр с Катриной на плече ринулся прочь, прямо в потухшую пасть камина. По закопченным камням скрежетнули стальные когти, с каменным грохотом открылся проход, и монстр ловко юркнул туда. По стертым ступеням загрохотали его шаги, он спустился по маленькой винтовой лестнице вниз, и открылся новый проход.

Блеснул свет, пахнуло знакомыми благовониями, которые, казалось, даже проветривания не способны извести. Катрина узнала тронный зал.

— Отпусти меня! — заверещала она, выходя, наконец, из оцепенения. — Отпусти!

Она замолотила кулачками по его спине, забрыкалась, дрыгая ногами, и это серьезно стало мешать монстру удирать от погони. Да еще и ее голос… Мыкнув, как глухонемой, монстр грубо рванул ее, стаскивая со своих плеч, и поставил прямо перед собой, вглядываясь в ее лицо.

На миг перед перепуганной Катриной мелькнуло его лицо — со знакомыми чертами, напоминающими Этель, бледное, с нездоровой землистой пористой кожей, изуродованное шрамом, рассекшим ему щеку, лоб, и вырвавшим из глазницы глаз, — и монстр, все так же жадно принюхиваясь, весь скривился, когда разглядел свою добычу как следует.

Он не хотел похищать Катрину.

Он услышал крик Этель и ее хотел спасти. Обманутый, привлеченный ароматом духов, исходящим от черной королевской шубы, он просто не понял в темноте, кто стоит перед ним.

— Не ты, — проскрипел он хрипло, — не ты…

Погоня была уже близко. Шаги Звероликих, гремя, все приближались, и монстр, оттолкнув Катрину, ринулся прочь, к окну. Железные когти его врезались в витражное стекло, раскалывая его на тысячу осколков, разноцветным дождем посекшим и без того уродливое лицо, и монстр черной грязной тушей вывалился на снег, убегая от преследователей — вперед, к свободе.