Королевская Охота

Король ушел, так и не проронив ни слова. Он словно бежал от своих чувств, он поцелуев, ласк и стонов, из этой комнаты, где вдруг почувствовал себя человеком, мужчиной, а не диким безумным монстром. Торопливо оделся, накинул на плечи шубу и вышел, придерживая тонкими красивыми пальцами на плечах тяжелый мех. Его брошенные перчатки были им позабыты, и Кристиан подобрал их и положил на стол.

— Теперь все будет хорошо, — произнес он. — Хорошо…

Обессиленная Катрина молча лежала в постели. Ей не хотелось двигаться, ее тело все еще было полно неги и ей казалось, что чьи-то пальцы все еще водят по ее влажной от пота коже, жаждущей прикосновения, а в лоне все еще толкаются два члена, разжигая в ней дикое желание, наполняя ее тело и сладко терзая ее. Любовь Короля, его поцелуи потрясли ее не меньше, чем та страшная ночь, Катрина все снова и снова воскрешала в памяти его руки — крепкую ладонь, длинные пальцы, так ласково и любовно сплетающиеся с ее пальцами, — и глаза, светлые зеленые глаза, словно составленные из прозрачных пластинок озерного льда радужки, наполненные северным светом.

«Какое колдовство могло превратить эти глаза в черные, непроглядные, как самая глухая ночь? В них было столько ярости, ненависти и жажды крови… — думала потрясенная Катрина и беспокойно стонала, подтягивая колени к груди, вспоминая светлый взгляд Короля, полный муки и затаенной силы. — Нет, что-то тут не так… Вся черная злобная кровь в человеке не способна на такое, это не мог быть он!»

Но сказать Кристиану Катрина об этом не решилась.

Каким-то неведомым ей доселе чувством она чувствовала, что тот злится, страдает. Сидя у огня, он ломал мелкие щепки, в движениях его нервных пальцев угадывалась досадная дрожь, он словно душу из себя вынимал, переламывал ее и кидал по частям в огонь, где та корчилась и обугливалась. И любое слово, сказанное о Звере сейчас, было бы словно кинжал в его сердце. Кристиан ревновал.

Ревновал ее к поцелуям с Королем, от которых она загоралась, как крылья мотыльков над свечой, ревновал от ее умоляющих просьб, от слов, что она шептала, кричала, выдыхала из последних сил, тая в руках Зверя — «возьми меня, мой Король…пожалуйста, возьми… хочу…»

Он прогонял бесстыдные видения, воспоминания о руках Короля, гладящих ее грудь и живот — прямо у Кристиана перед лицом, вот демоны! — и снова и снова повторял себе, что Ягодка просто не ожидала, что будет так сладко. Она не знала любви раньше. Попробовав, охмелела от ее вкуса, и потому потянулась к ласке так, словно с ума сошла…

«Он отдаст ее мне… Она не нужна ему так, как мне нужна, у него целый гарем красавиц. Через месяц он утешится с ними, забудет эту ночь, — убеждал себя Кристиан. — Что ему одна Ягодка? И он не нужен ей. Я буду ласкать ее, я научу ее любить меня, и она забудет его. А вот боль, что он причинил ей — никогда».

Так говорили себе Кристиан, и гложущая его сердце ревность утихала, гасли в памяти видения рук Зверя, любовно обнимающие его Ягодку, и ее руки, привлекающие его к себе, зовущие к поцелуям…

****

Поутру оказалось, что двери в покои Зверя открыты, живой свет огня от сотни факелов наполнял галерею, ведущую к черной железной двери, и Звероликие покинули свой пост. Зверь вышел из своего логова, и замок наполнили шепотки, полные страха и дрожи. Где Зверь?! Куда направился, что задумал?! Где ожидать его, полного жажды крови и безумия?!

Люди ходили с оглядкой по коридорам, прижимаясь к каменным стенам, обмирая от страха и покрываясь липким потом от любого шороха, от писка крыс или от собственного неловкого шага, эхом отдающегося от стен. И служка, тащащий гору мытой посуды, и часовой, заступивший на караул — все оглядывались, ожидая ужасной смерти, ведь мало ли, что взбредет в голову безумному Королю?!

Однако, он сыскался скоро. Этель, поутру вошедшая в тронный зал, так и замерла на пороге, словно громом пораженная, увидев залитый солнечным светом трон — для того пришлось распахнуть пыльные старые портьеры, вечно скрывающие окна, — и Зверя на нем. Терпеливо дожидался он свою Старую Королеву, постукивая пальцами по подлокотнику, и на гладких, белых руках его не было перчаток, а на пальце — обручального кольца. Лицо его по-прежнему скрывала маска, но руки, его руки… Он рассматривал свою крепкую, сильную ладонь, вертя ее то так, то этак — и чистые ногти, и светлую кожу, и вены, проступающие сквозь нее, и видно было, что зрелище ему нравится.

— Ни жесткой шерсти, — задумчиво пробормотал он, но так, чтоб Этель слышала — и вздрагивала от каждого его слова. — Ни чешуи дракона, ни отравленных игл дикобраза, ни бородавок горного тролля… Странно, не находишь, Этель?

— Ты… зачем ты покинул свои покои? — нерешительно произнесла Этель, когда, наконец, ее изумление схлынуло, но оставило пожар в разуме. — Разве это не опасно?!

— Я так захотел, — ответил Зверь и Этель вздрогнула, не услышав в его голосе уже привычных ей ужаса и неуверенности. — Разве нельзя? Разве я не Король? Делаю что хочу.

Знание, что он человек, наполнило его уверенностью и той силой, которую по капле выжимала из него старуха. Он вернулся враз, словно отойдя от долгого оцепенения, от наваждения или сна, и она с содроганием узнала забытые властные и жестокие ноты в его звучном голосе. Как хотела бы она никогда их не слышать, не подчиняться приказам, раздаваемым этим голосом!..

…Не для того ли она пыталась заставит Зверя поверить в то, что он нем, что его голос несет боль и ужас всем, кто его слышит?..

— Ты Король, — зашипела Этель, делая шаг вперед и стискивая костлявые кулаки в ярости. — Но ты должен думать о своих подданных, а не о собственной блажи! Что, если безумие снова накатит на тебя?! Кто тогда совладает с тобой?

— Я, — раздался голос Кристиана, и он выступил в круг света из-за королевского трона. — Затем я здесь.

Солнце жаром заиграло на его золотых волосах, его глаза смеялись, но Этель нюхом учуяла злость, будоражащую кровь Сердечного Брата Короля. Тонкие морщинистые губы Этель задрожали от гнева, ярость, вскипающая горячим ключом в ее крови, затрясла ее немощное тело.

— Лжец, лжец! — прокаркала старуха. — Ты обещал не трогать и не волновать Зверя! Я же сказала, как это опасно! А ты взял награду и обманул…

— Какую награду? — резко и быстро спросил Зверь, и Этель осеклась. — Катрину?

Этель дрогнула и побледнела, отшатнувшись, когда Кристиан из-за трона вывел и девушку, и жаркие лучи солнца заиграли на жемчугах и золотом шитье ее белого платья, на огненных локонах, ниспадающих с ее головы блестящим покрывалом.

— Ты посмела отдать кому-то женщину, принадлежащую мне, Этель?

Зверь неторопливо поднялся, сошел с трона, и обострившимся чутьем Этель уловила исходящий от его тела новый, непривычный ей аромат. Он не спеша шел к Старой королеве, гибко и грациозно двигалось его тело, словно он и в самом теле был диким зверем, крадущимся по лесу, а Этель слышала лишь все нарастающий аромат, сочащийся сквозь складки его тяжелой богатой одежды — ягодный, сладкий… Понимание молнией пронзило ее разум, яркой вспышкой и болью, сжигающей все внутри, Старая Королева с диким воем кинулась на Катрину, протягивая к ее чистоте свои страшные костлявые руки.

— Ты была с ним! — визжала она, извиваясь так, словно демоны с нее заживо шкуру сдирали и сыпали за пазуху раскаленных углей. — Ты посмел тронуть его!.. Моего Короля, моего возлюбленного!..

Сильная рука Зверя ухватила беснующуюся Старую Королеву за шиворот и откинула прочь от перепуганной Катрины, сжавшейся на груди Кристиана. Он швырнул Этель как рваную пыльную тряпку, она распласталась на натертом до блеска полу, тяжко дыша и надсадно воя, кусая в ярости свои сухие узловатые пальцы. Сердце ее горело и рвалось от ревности и зависти, Этель чувствовала, что вот-вот лопнет, не выдержит ее старое слабое тело, выпустит прочь душу, от одной только мысли о том, что Зверь познал иную женщину, кроме нее, и теперь вряд ли кто заставит его прикоснуться вновь к ее старой сморщенной коже. Ягодный запах ознаменовал конец ее власти над Зверем, и Этель каталась по полу, словно подыхающая в агонии собака, словно клубок ужей и гадюк свил в ее желудке себе гнездо и нещадно жалил ее, наливая кровь ядом и болью.

— Не тебе решать, кто смеет ко мне прикоснуться, — прогремел голос Зверя, напугав черные тени, и свет, словно подкрепленный его яростью, проник дальше во все углы, ослепил на миг Старую Королеву.

— Я — твоя Королева! — визжала безумная Этель, терзая покрывало, скрывающее ее седые жидкие волосы. — Я твоя жена!

— Да неужели, Этель? — вкрадчиво и тихо произнес Зверь, бесшумно и страшно скользнув к ней. Он склонился над Старой Королевой, его рука почти ласково приподняла ее уродливое, мокрое от слез лицо к себе, светлые глаза глянули в ее — тусклые и покрасневшие. — Неужели? Почему же до сих пор ты не вспоминала этого? Почему не почитала меня, раздавая направо и налево моих женщин без спросу? Даже эту отдала Кристиану, и он теперь считает ее своей. И придется отдать, королевские подарки — это не те вещи, которые можно забрать обратно. А ведь Катрина — такая же моя жена, как и ты. Ты сама привела мне ее на брачное ложе, твои люди выбрали ее — сильную и красивую, — для меня.

— Нет! — завизжала Этель, но Зверь рывком поднял ее на ноги, содрал с нее тяжелую парчовую шубу с серебряным шитьем, отороченную черными соболями.

— Ты — моя вещь, — прогремел Зверь, и его рука сняла с ее головы тяжелый золотой венец. — Ты принадлежишь по договору мне, как все люди этого королевства. И я волен делать с тобой все, что захочу. И я прогоняю тебя, Этель. Ты не нужна мне больше. Отныне в Черном Городе будет Белая Королева!

Черная богатая шуба Этель легла на плечи изумленной Катрины, Король надвинул холодный золотой обруч на ее гладкий лоб, его светлые глаза гневно сверкнули в прорезях страшной медвежьей маски.

— Она невеста моя, — произнес он чуть тише, всматриваясь пронзительными светлыми глазами в ее потрясенное лицо. — С ней я венчан. Отныне она первая госпожа в каменном Замке, до моего возвращения. И если хоть один волос упадет с ее головы, я убью всех, кто не уследил, кто не доглядел — и вообще всех, сожгу в замке одним махом, и правых, и виноватых. Не спасется никто. А тебя, Этель, я убью особенно люто, не будь я Зверем. Я вобью кол в твое ненасытное черное чрево, выпущу кишки и еще живую повешу на них на крепостной стене, чтобы вороны клевали твои глаза, а крысы глодали пятки, и не велю снимать, пока сама не упадешь.

Этель, стоя на коленях, заламывала руки, крича, как плакальщица на похоронах, терзая лицо ногтями.

— Почему ты не любишь меня, Зверь?! — выкрикнула она, содрогаясь от плача, рвущего ее старую грудь. — Ты столько раз жаловался мне, что одинок и нелюбим, презираем и ненавидим всеми, но отчего ты не видишь, что сам делаешь это со мной?!

Зверь снова обернулся к ней, его рука почти нежно подняла ее лицо так, чтобы он поглубже мог заглянуть в глубину ее злобных страдающих глаз.

— Тот, кого заставляют, любить не может, — проговорил он, покачивая головой. — Ты — моя пропасть, мой капкан, ты яд в моих венах, чума на моем лице, но не любовь, Этель, нет! Вспомни наш договор, Этель. Я обещал тебе защиту и помощь, но не любовь. За это ты прокляла меня? За это отравила? Ты травила меня, Этель, признайся? Ты лила яд в мое питье? Курила отравленные благовония и душные свечи? Подкладывала травы бесов в мою постель? Ты отравила сам воздух, которым я дышу, наполнив его своей ложью, и всю мою жизнь.

— Нет! — яростно закричала Этель. — Ложь! Ложь!! Ты болен, и ты знаешь это!

— Вчера я был здоров, — издеваясь, растягивая каждое слово, капающее раскаленным металлом в душу Этель, произнес Зверь, и она забилась, завыла в муке. Видения ласкающих рук Короля посетили и ее, ревность подобно голодному псу рвала ее душу клыками.

— Еще не полнолуние, — кричала Этель. — Еще не полнолуние!..

Зверь рассмеялся, тихо, ласково и страшно.

— Милая, глупая Этель, — прошептал он. — Да если бы я был полностью уверен, что здоров, что это твои яды превращают меня в чудовище, а не моя болезнь, ты бы уже болталась на самой высокой башне королевства в железной клетке, и тебя ты рвал ледяной ветер! Но я не уверен. Только поэтому ты еще жива. Так что на твоем месте я молил бы всех демонов ада, которым ты служишь, чтобы полнолуние подольше не наступало. Когда полная луна взойдет на небо… и не позовет меня, как обычно, отведать крови, ты умрешь. Слышишь?

Король выпустил из рук ее лицо, почти оттолкнул, словно касался чего-то мерзкого, как выползшая из-под камня бородавчатая жаба, поднялся во весь свой рост.

— Уберите, — брезгливо бросил он, махнув небрежно в сторону Этель рукой. Двое Звероликих подхватили ее под руки, насильно подняли и поставили на ноги. — Выделите ей комнату и давайте ей еды, какой пожелает. Пусть там ждет своей участи — или доживает свой век, если ни в чем не виновата. А я до полнолуния отправляюсь на охоту!

Катрина, обмирая, стояла, не смея пошевелиться, тяжелый венец давил на виски, от шубы Этель одуряюще пахло прекрасными духами, которыми Старая Королева хотела привлечь к себе Зверя. И если б не руки Кристиана, крепко сжимающие талию девушки, Катрина упала бы, когда Звероликие преклонили перед ней колени и склонили головы, признавая своей госпожой.

А Зверь словно избегал смотреть на свою Белую огненноволосую Королеву. Она пыталась поймать его взгляд, заглядывала в лицо, скрытое маской, но тщетно. Он отворачивался, словно чего-то стыдился или боялся.

— Отдам последние распоряжения насчет охоты, и в путь, — бросил он через плечо, опасаясь встречаться с нею глазами, и вышел, уводя вслед за собой звероликую стражу.

Ягодный вкус ее губ тоже странно тревожил его; не одному Кристиану в радость было слышать ее откровенные крики, полные наслаждения. Зверь очень хотел бы смотреть в ее глаза в момент наивысшего удовольствия, положив руки на ее раскрытые перед ним бедра, лаская пальцами розовый нежный треугольничек между ее ножек и гладя губки, между которыми движется его напряженный член. Но красавица, принявшая его в это ночь, была обещана Кристиану. Чертова старуха! Размышляя Зверь с сожалением думал, что отведал бы ее тела снова и снова, пока не насытился бы ею. А потом… почему бы было не подарить ее Сердечном Брату потом?

«Но, наверное, сейчас все же лучше, — решил Зверь, шагая по галерее, слушая щелчки каблуков, эхом катающиеся под каменными сводами. — Пока не привязался. Пока не дорога мне. Да, так лучше. Избавиться от нее сейчас мне будет легко. После полнолуния я вернусь в замок, где меня будет ждать целый гарем красавиц. Я помню каждую из них. Все они прекрасны и совершенны. Что мне одна Ягодка…»

За стенами каменного замка словно начался праздник; в морозном воздухе раздавались звон колоколов, радостные голоса, весело плескались новые флаги — то меняли старые, черные полотнища на новые, белые с золотым. Король нашел свою невесту, переговаривались люди на улицах, изумленно разглядывая сияющее на солнце золото, Король нашел свою невесту! А это значило, что больше не будет страшных слуг, хватающих дев, не будет сожженных домов и растерзанных родителей. Король нашел свою невесту, говорили все смелее и радостнее, передавая новость из уст в уста. Король нашел свою невесту и излечился от злой тоски и жажды крови!..

Это ли не радость?!

— Напугалась, Ягодка?

Кристиан стиснул ее жадно, его горячие губы прижались к ее шее страстно, он шумно дышал, никак не насыщаясь ее ягодным ароматом.

— Какая ты красивая в королевском одеянии! Какая красивая…

В ее недоуменном, испуганном взгляде, которым она проводила Короля, Кристиану почудилась мольба. «Останься!» — словно упрашивала она Короля, и ревность накатывала в душу Кристиана обжигающей волной. Задушить, убить эту острозубую стерву, гложущую его сердце!

Он сжал ладонями нежные щеки девушки, впился поцелуем в карминовые губы, так, словно хотел пожрать ее, выпить дыхание досуха, иссушить своей страстью.

— С ума сошел, — пискнула Ягодка, отстраняясь, пытаясь удержать его жадные руки. — А если Зверь вернется?! Если увидит, что ты делаешь?! Не сносить тебе головы… Он растерзает тебя, ведь он же меня своей Королевой назвал!..

Почему-то именно сейчас она не хотела, чтобы Кристиан касался ее. Хотелось броситься вослед ушедшим, догнать Короля — Зверя и спросить у него что-нибудь, лишь бы он обратил на нее взгляд своих ледяных светлых глаз, лишь бы просто услышать его голос! Кристиан не понял этого. Ее маленькая хитрость приятно кольнула самолюбие Кристиана. «Заботится», — подумал он, и снова притянул Катрину к себе, жадно лаская ее грудь сквозь одежду, распуская шнуровку ее корсета, чтобы добраться до нежного тела.

— Не вернется, — шептал он как безумный, целуя Катрину еще и еще, стаскивая с ее плеч платье, жадно прикусывая кожу на ее белоснежном плече и добираясь-таки до яркого соска губами. — Ничего он не сделает мне, он же сказал — ты королевский подарок. Он отдал тебя мне! Не сейчас, так потом отдаст. После полнолуния, когда вернемся мы…

Его губы жадно припали к яркому соску, язык требовательно пощекотал его, острый, вкусный, и Катрина ахнула, ощутив, как нетерпеливые руки Кристиана гладят ее живот.

— Сегодня ты моя! — шептал Кристиан. — Навсегда моя! Сегодня я могу взять тебя… да хоть бы на троне. А ну, садись!

Крепко ухватив ее за талию, он опустил ее на трон, Катрина ощутила мягкость бархатных подушек, жесткий витой шнур под своим телом. Кристиан, ничуть не колеблясь, задрал ее юбки, обнажая длинные ноги девушки.

— Дай-ка ножку, Ягодка!

Он заставил ее опереться ступнями о подлокотники, заставил развести перед ним колени в стороны и прижался голодными губами к ее розовому лону, облизнул гладкие губки, поцеловал голенький живот.

— Какая ты красивая тут, Ягодка… ладная, мягкая…

— Увидят! — пискнула Катрина, крепко зажмурившись и вцепляясь руками в бархат сидения. Палец Кристиана щекотал ее заветный бугорок, чуть касаясь, но это была обманчивая легкость. От этого неторопливого прикосновения к самой вершинке глянцевого бугорка Катрину затрясло, как в лихорадке, грубый большой палец, погрузившийся в ее лоно неглубоко, требовательно, заставил ее изогнуться и выдохнуть удовольствие меж сжатых зубов.

— Ты такая мокрая и жаркая, Ягодка моя…

Вцепляясь ногтями в лакированное дерево, краснея, извиваясь под рукой Кристиана, который словно нарочно ее мучил — своими изгибающимися пальцами находил внутри ее тела все больше чувствительных точек, наполняющих ее обжигающим наслаждением, — она изо всех сил старалась не проронить ни звука, дыша часто-часто. К стыду и беспокойству, что их застанут тут, увидят, примешивалось какое-то свербящее чувство, не дающее ей расслабиться.

Кристиан склонился над ней, припал к ее горячим губам, и она жалобно застонала, ощутив его язык внутри своего рта, ее дрожащие колени едва не сомкнулись, мокрое лоно дрогнуло, словно выталкивая, отвергая его руку.

С ужасом поняла Катрина, что жаждет других — обжигающих родниковых, — поцелуев Зверя, его ласк и его рук, неспешно гладящих ее кожу. Он должен гладить ее! Ему она принадлежит, он ее Король и господин! И это было бы правильно и честно, но… Ласки Кристиана заставляли ее ноги и живот дрожать, она изо всех сил старалась противиться им, прикусывая до боли губы, стараясь ускользнуть от его умелых и беспощадных пальцев, но это было невозможно. И скоро из ее горла вырвался крик, полный страсти и желания, она забилась, ощущая глубокие толчки жадных пальцев в своем теле и мягкие сокращения своего сдавшегося тела, отвернула раскрасневшееся от стыда и наслаждения лицо, избегая поцелуев Кристиана, зажмурившись и вцепившись зубами в бархатную мягкость подушки над своим плечом.

«Я предала тебя, мой Король, прости…»

Запах.

Пережидая первое удовольствие, ощущая, как головка возбужденного члена Кристиана водит по ее мокрому лону, она ощутила у себя за спиной тонкий, едва уловимый запах Зверя. Он долго сидел тут. Может, даже ночевал, обдумывал, что скажет днем Старой Королеве. И, прижимаясь щекой к бархату, Катрина уловила его аромат. Аромат его горячей кожи.

На мгновение ей показалось, что он снова за ее спиной, чуть шевельнулся, прижимая ее крепко к себе. Ласкающие пальцы Кристиана, гладящие, стискивающие ее обнаженную грудь, провели нежно, чутко — так, как это делал Зверь, — и Катрина, прижимаясь щекой к знакомо пахнущему бархату, вздохнула глубже, разводя послушно колени и стараясь не упустить обман.

— Бери меня, господин…

Литая жесткая головка нащупала вход в ее тело, чуть надавила, входя в податливое лоно, вырвав из губ девушки горячий вздох, полный удовлетворения, и коварно выскользнула прочь, заставив Катрину нетерпеливо завозиться, жалобно застонать.

— Бери же!

Еще один вход, полнее, до громкого протяжного «ох!», и снова вздох разочарование и нетерпеливые стоны.

Так, как вчера делал Зверь. Дразнил и приносил удовольствие, повторяя первое — самое сладкое, — проникновение еще и еще.

— Возьми меня! Возьми!

Закрытые веки Катрины дрожали, она выгибалась дугой, двигала бедрами, пытаясь вобрать в себя полнее дразнящие ее лоно член, от ее стонов воздух словно звенел, и Зверь в ее воображении, лаская неторопливыми пальцами ее соски, горячо дышал в ее шею, чуть прикусывая кожу с бьющейся под ней жилкой. Жесткий член, войдя в мокрое, истекающее влагой лоно, растягивал нежные ткани и ласкал неглубоко, на самом входе, до нестерпимого острого жара, прокатившегося от обласканного места по всему животу. Дрожа и крича, Катрина с трудом могла держать ноги разведенными, из губ ее то и дело вырывались слова — «возьми, возьми!», — и тогда Кристиан, принимая ее просьбы на свой счет, погружался на всю длину, вызывая животный вздох удовлетворения, хищное ворчание и жадные движения бедрами ему навстречу.

Устав играть, Кристиан навалился на девушку, вжавшись в ее раскрытые мягкие бедра, проникнув в нее глубоко, заполнив ее собой. Его жесткий член был напряжен до предела, волосы в паху покалывали и щекотали ее нежное тело, когда он ворочался, крепко прижавшись к девушке, мелкими толчками пронзая ее тело удовольствием. Пальцы его снова легли на низ ее живота, нащупали горящий бугорок, и она ответила криком и стонами на это прикосновение.

— Ягодка моя… Только я буду ласкать тебя, только от меня ты будешь кричать и биться, как рыбка в сетях… Только со мной тебе будет хорошо… очень хорошо…

Даже его слова не смогли развеять наваждение. Катрина словно не слышала его голоса, прижимаясь горячей щекой к бархату и вдыхая знакомый запах Зверя. От каждого крепкого, нетерпеливого толчка в ее теле она вскрикивала, ее губы улыбались, тонкие пальцы ласкали бархат, и когда пришло наслаждение — обжигающее, вырывающееся из горла грубыми хриплыми стонами-вздохами, сжимающие спазмами все тело, — она услышала в своем воображении стон Зверя, его мокрый лоб ткнулся в ее спину, а его длинные пальцы переплелись с ее пальцами…

Уехал славный рыцарь мой…

Слова детской песенки крутились в голове Катрины, когда она стояла на холодном ветру, перебирающем черные соболиные меха на ее шубе и приглаживающем ее рыжие локоны, рассыпанные по плечам. Венец ледяным обручем сдавливал лоб, но она терпела, да и не эта мука была самой сильной из тех, что терзали ее.

Внизу, на королевском дворе, было шумно, людно. Ловчие сдерживали на сворах псов, брешущих, почуявших свободу и долгий путь. Королевская свита, охотники, Звероликие — все верхами, — проверяли в последний раз оружие.

И ее Король. Его Катрина видела отчетливо, так, словно вокруг него не было никого.

Его конь был вороным, сильным огромным зверем с начищенной до блеска шкурой, дикий, выпускающий клубы пара огненными ноздрями в морозный воздух. Его огромные копыта рыли снег, подковы высекали искры из брусчатки, он рвался вперед, и только руки Зверя, натягивающие поводья, удерживали его.

Король сидел в седле крепко, прямо, уверенно держал поводья — так, словно не было этих гнетущих его разум лет, словно безумие и печаль не сгибали его плечи. Враз исчез тот, кто изломанной черной тенью прятался в темноте своих покоев и появился тот, кто когда-то отвоевал каменный город у мерзких крыс, и это было невероятно, почти чудо. Движения его были уверены, жесты, повороты головы — резкими, словно он сам был ловчим соколом, а длинный, подбитый мехом богатый плащ за его спиной — это крылья его. Маска медведя по-прежнему скрывала его лицо, на его черненой броне, украшенной светлыми, как прожилки слюды в граните, узорами играло неяркое зимнее солнце, но он казался Катрине ярче и краше всех.

На прощание он глянул на нее, не потому что хотел — у Катрины на глаза слезы навернулись, и она не знала, кого в том винить, резкий ветер или свою грусть, — а потому что так должно было сделать, и кивнул ей головой, а она махнула ему платком, пустив по ветру тонкую ткань. Налетевший порыв крепко рванул ее, едва не вырвав из тонких пальцев, выбеленных его морозным дыханием, Король отвернулся, отпустил поводья, пришпорил коня, и вся пестрая толпа пришла в движение.

Уехал славный рыцарь мой…

В течение всего того времени, что шли приготовления к охоте, ни с ним, ни с Кристианом Катрина не виделась, они не навещали ее, не требовали любви, и вообще словно забыли ее. Какая-то тайна окутывала обоих мужчин, и посвящать в нее кого-то еще они не желали. О чем они говорили в покоях Короля, куда Звероликие даже слуг не пускали без личного приказа Зверя? То было неведомо никому. Катрина словно выпала из их жизни, они отодвинули ее как пешку с доски, занявшись розыгрышем какой-то своей, ей неведомой партии. Или же напротив — выставили ее вперед, как белого Ферзя, сделав свой выигрышный ход. Король нашел свою невесту! И празднует это событие большой королевской охотой!

Об охоте трубили направо и налево, словно хотели до каждого в королевстве донести эту весть — Король едет на охоту! Так, словно добыча Короля не бегала свободно по лесу, а притаилась где-то в замке, и ее они выманивали, как поднимают зверя, лежащего в снегу, в своей берлоге, громкими криками, свистом и лаем псов…

Катрина изнывала. Что делать ей, как вести себя, как говорить, как стоять, как сидеть — того она не знала. Но ежедневной ее обязанностью было теперь быть за королевским столом, есть вместе со своим Королем, и те, кто вчера отдавал ей приказы, сегодня сам прислуживал ей. Краешком губ усмехалась Катрина, заметив, как дрожат руки, подающие ей душистую воду, чтоб перед обедом омыть пальцы. Подняв взгляд, она встретилась глазами с приближенной Старой Королевы. Сколько раз та принуждала саму Катрину тщательнее тереть пол, сгребать сажу в остывшем камине или собирать кости, не догрызенные королевскими псами? Кто заступился бы за невест Короля, коли сам он их не жалеет?

Теперь же Звероликие, словно безмолвные духи, сопровождали ее всюду. Она могла ничего не говорить только рукой указать — они любого скрутили бы и повесили на башне, если ей просто не понравилось бы, как на нее посмотрел провинившийся. Такова была воля Короля; в ее хрупкие руки он передал всю власть, покуда его не будет в замке, защитил ею, не доверяя никому. Ни тем, кто славил невесту Короля теперь, ни королевским придворным, ни… прочим королевским невестам. Бывшие подруги по несчастью, сегодня они смотрела на Катрину удивленно, испуганно и зло. Прислуживая ей, они нет-нет, да бросали на Королеву презрительные и насмешливые взгляды, в которых читался вопрос: что ты сделала для того, чтобы надеть золотой венец? Как ты сделала это — ведь Зверь выходит на свою охоту только в полнолуние, и невест ищет не из тех, кого уже познал? Да и Зверь-то оказался смирным — Королева не выглядела измученной и испуганной, на ее щеках играл здоровый румянец, и Король церемонно подавал ей руку, усаживая за стол. Может, в королевской спальне он по-прежнему был груб, страшен и дик, но, видимо, покорность Катрины легко было купить? Королевские подарки — жемчужные ожерелья, обвивающие ее шею и спускающиеся на грудь, богато расшитые королевские парчовые платья, — вызывали зависть у прочих невест, вынужденных, как и прежде, сгребать за собаками кости и мыть полы, и Катрина чувствовала себя так, словно ее голой на площади выставили и зеваки тычут в нее пальцами. Она могла бы вечером пойти к невестам, спуститься из своей спальни в их комнату, где ютились они все вместе, где кровати стояли близко-близко и отгораживались друг от друга не пологом, а простынями, развешанными на веревках, и рассказать им, что скоро-скоро увезет ее Кристиан, а Король спустится к ним сам — искать себе новую невесту, но…

Но…

«Король нашел свою невесту!»

Так говорил радостный народ, и нельзя было даже неосторожным словом развеять эту сказку. Поэтому Катрина молча переносила завистливые и ненавидящие взгляды и молча сидела за королевским столом. Никуда она не пойдет и ничего она никому не скажет.

Король и за обедом не обращал на Катрину внимание. Старался не обращать, отворачивал от нее лицо, не пытался заговорить. Склоняясь к Кристиану, которого усаживал ближе всех к себе, Зверь о чем-то говорил с ним, азартно поблескивая светлыми глазами. Их хорошо было видно в прорезях звероликой маски, и иногда Катрине казалось, что его взгляд надолго останавливается на ней. Король, задумавшись, забывшись, смотрел на нее, и на дне его глаз таилось какое-то непонятное чувство.

Что думал он, глядя на женщину, названную им Королевой, но обещанную другу? 1439f7c

Сожалел?

Перебирал в памяти мгновения страстной ночи?

Что?

И Кристиан был спокоен. Так спокоен, словно Катрина уже ему принадлежала, словно это уже состоялось, и не называлась она Королевой Зверя. Не было нужды ему беспокоиться, не нужно было взглядом проверять, здесь ли его Ягодка. Все было решено, все…

… Стоило топоту копыт стихнуть во дворе, стоило многоголосому эху перестать метаться меж высокими стенами, повторяя крики, лай и шум, стоило закрыться воротам за королевской свитой, как Катрина почувствовала холод и пустоту. Из замка словно утекла жизнь и осталась Катрина одна, окруженная тишиной и зимним холодом. Продрогшая, она обернулась — за спиной ее стояли молчаливые Звероликие, ожидая ее приказа.

— Вот и все… — промолвила она побелевшими губами.

Уехал славный рыцарь мой…

А когда вернется — отдаст ее Кристиану, и никогда больше не увидит ее, не дотронется чуткими горячими пальцами, не поцелует так обжигающе-нежно, как умеет только он…