Крысиное логово

— Как же я соскучился по тебе, сладкая моя Ягодка!

В свете догорающего костра Кристиан забрался под меховое одеяло, прижался горячим телом к телу Катрины — ледяному, продрогшему, — и его губы мягко коснулись ее шеи.

— Очень соскучился. Даже два дня разлуки с тобой это уже мука. Как же хороша ты, Ягодка, как хороша… чем же ты зацепила меня так глубоко, что я, словно форель на крюке, сорваться не могу? А?

Кристиан осторожно повернул ее к себе, его синие глаза тревожно всматривались в ее — темные и полные слез.

— Отчего ты плачешь? — спросил он, и Катрина через силу улыбнулась.

— Мне страшно, — ответила она. — Мне страшно оттого, что, кажется, никогда не буду я счастлива. Старая Королева не только Короля отравила — она испоганила все королевство, всюду и в каждого пролился ее яд. И меня… и меня он коснулся. Крысы… ложь и покушения… это так страшно…

— Не бойся, Ягодка моя, — шептал Кристиан, целуя ее подрагивающую шею. — Что ж ты напугалась так, что сердечко почти не бьется, не греет твою кровь? Дай я согрею тебя… Дай приласкаю…

Жадными горячими губами он припал к ее холодным острым соскам, ладонями обнял приятные округлости груди.

От его страстной ласки, от языка, бессовестно щекочущего острые вершинки сосков, Катрина вся напрягать, словно то, что сейчас произойдет, будет с нею впервые, сердечко ее затрепыхалось пойманной птичкой и судорогой свело живот как от душного страха. Кристиан всегда был нежен и осторожен с ней, так отчего же ей хочется рыдать, словно он берет ее силой?..

— Да что с тобой, сладкая моя, — шептал он, чувствуя, что обычно такое податливое тело женщины словно скованно страхом. — Ты как будто чужая… словно не моя…

Внезапно он замер, остановился. Его горячие губы, покрывающие поцелуями ее грудь, отстранились от нее, и Катрина почувствовала на своей коже его обжигающее дыхание.

— А как ты попала сюда? — произнес он с подозрением, и она с ужасом поняла, что сейчас придется смотреть в его синие глаза и отвечать на те вопросы, на которые ей очень не хотелось бы отвечать…

«Помоги Королю… он не хочет оскорблять своего Сердечного Брата…»

— Почему Король знал о тебе, а я нет? Сколько времени ты уже в лагере?

В голосе Кристиана промелькнула лютая, жгучая, как мороз, ревность, он подскочил, скинул с плеч теплый мех. Катрина лежала перед ним обнаженная, беспомощная, и ей очень хотелось прикрыться от взгляда его глаз, зрачки в которых словно превратились в лед глубокой полной реки, уснувшей на зиму. Его мощная грудь, поросшая пшеничного цвета волосами, тяжело вздымалась, тяжелые ладони разглаживали атласный живот женщины, но в лице было что-то, отчего Катрина почувствовала себя маленьким зверьком, попавшим в силок.

Кристиан снова наклонился над нею, его губы с жадностью впились в ее, язык скользнул по мягкому языку девушки. Кристиан словно принюхивался, словно пробовал ее на вкус, и в окружении его рук, прижатая его огромным телом к постели Катрина чувствовала себя словно в западне.

От поцелуя девушки, от ее ягодного дыхания у Кристиана закружилась голова. Ревность и страсть вперемешку влились в его кровь, распаляя желание, он даже застонал от одной только мысли, что ее мог касаться Зверь…

«Почему он не сказал? Почему утаил, что она пришла в лес?! Сколько времени был с ней? Любовался ее красотой, брал ее до изнеможения? Брат, скажи — ты предал меня?!»

Кристиан снова поднялся, оторвавшись от сладких губ Катрины и взглянул в ее глаза почти умоляюще.

— Ты была с ним? — быстро спросил он. — Что вы делали у него в шатре?

…Ковыльные волосы, серебряные, как свет луны…

«Была ли я с ним? Я и сама не знаю. Может, душа моя так жаждала его, что милостивый сон подарил мне эту мечту, эту любовь…»

— Он не открылся мне тогда, — тихо ответила Катрина. — Я думала — просто Звероликий. Он поймал меня, когда я въехала в лес, — ответила Катрина. — Я едва… едва не убила его… ножом…

— Его убить тебе не под силу, — насмешливо фыркнул Кристиан. — Маленькая обманщица! А ну, иди сюда!

Он вытащил ее из теплого меха, голенькую, нетерпеливо провел меж ее ног рукой, лаская лоно, закрытое, словно бутон цветка на ночь.

— Рассказывай мне все!

Его член подрагивал от нетерпения, и Кристиан, прижив девушку к себе спиной, заставил ее раскрыть ноги и сесть на него. Лоно ее было не готово его принять, девушка была узкой, сжавшейся, и первое проникновение вряд ли было ей приятным, но она покорилась со сдавленным стоном, приняла его внутрь себя полностью, села на его колени, дрожащими бедрами обхватив его бедра.

— Ну? — зашептал Кристиан, еле сдерживаясь, чтобы не начать толкаться в узкой глубине тотчас же. Податливая дрожь девушки, прижавшейся к его груди, тугость ее лона, ее покорно разведенные ноги возбуждали его, но простая покорность ему была не нужна.

— Рассказывай мне, дитя мое.

Его рука легла ей на горло и Катрина узнала этот властный жест, с каким Кристиан той ночью отстранял ее тело от себя и заставлял прижиматься к ласкающему ее Королю. Только теперь он прижимал ее к себе, заставляя выгнуться и положить голову себе на плечо. Катрина глубоко вздохнула, закрыв глаза, ощущая в себе жесткий член Кристиана, чувствуя, как его рука медленно ласкает ее грудь, спускается пониже, к подрагивающему животу, еще ниже — к самому его низу, — и пальцы находят чувствительный бугорок между ног.

— Ты странная, — подозрительно произнес Кристиан. — Совсем сухая, словно не хочешь совсем. Словно и не знаешь, как это сладко бывает… Что там такое было между вами, а?

Он толкнулся в ее узкое, крепко сжавшееся на его члене лоно, и она вскрикнула от этого жадного и безжалостного проникновения, выгнувшись еще сильнее, словно желала высвободиться из сжимающих ее рук, но Кристиан не дал ей отстраниться ни на волос. Его пальцы скользнули по ее губам, проникли в ее рот, коснулись ее подрагивающего влажного языка, и в следующий момент Катрина вновь ощутила их между своих ног. Их прикосновения была вкрадчивыми, осторожными, Кристиан касался глянцевой поверхности клитора самым кончиками пальцев, отчего в этой обласканной точке рождалось невыносимое жжение, горячей волной разливаясь по всей раскрытой промежности девушки, болезненными спазмами пронзая подрагивающее колечко ануса.

— О-ох, — выдохнула Катрина, ощущая неуемную дрожь и нетерпеливо ерзая, стараясь скрыться от ласкающей ее руки, но вышло еще тяжелее. От ее дрожи член Кристиана внутри нее пришел в движение, его твердая головка тревожила, проникала все глубже, и каждый новый толчок рождал горячую пульсацию в теле Катрины, бессовестное желание и удовольствие, которого она так не хотела и стыдилась, признавая его предательством по отношению к Королю. Ее глаза закрывались, закатывались, она сама прижималась к мужчине, ее руки скользнули по его бедрам, упираясь — чтобы легче было двигаться на его возбужденной плоти.

Рука Кристиана снова вкрадчиво скользнула меж ног Катрины, погладила припухшие губы, между которыми неторопливо, осторожно двигался его член, словно нарочно растягивая удовольствие. Девушка была мокрой; от острой и жадной ласки она не смогла удержать влагу желания, и та пролилась, облегчая движения Кристиану.

Горло девушки вибрировало под пальцами Кристиана, Катрина жадно дышала, словно ей не хватало воздуха, и когда коварные пальцы мужчины снова коснулись ее возбужденного клитора, она вскрикнула, ухватилась за удерживающую ее руку, но справиться не смогла. Кристиан, медленно, размеренно двигаясь в ее дрожащем теле, удержал ее, прижавшуюся к нему, продолжая ласкать ее рукой меж ног.

— Говори, дитя мое, — почти ласково шепнул он, ей на ухо, пока его пальцы касались ее так, что она кричала и билась на его члене, сама доставляя себе сладкие муки. На боках ее мелкими каплями заблестел пот, дрожащие бедра ее жадно и бессовестно двигались, она сама надевалась на жесткий член Кристиана, желая погасить, притушить острую ласку, но тогда он опускал руку и сжимал ее губы на своем члене крепче, наполняя ощущениями всю промежность.

— Король спал с тобой?

— Нее…

— Не спал? Ты спала в его постели одна? Он раздевал тебя?

— Я… я… была промокшей…

— Раздевал!

Кристиан зарычал, куснув Катрину за мочку уха, в горячую шею. Ревность сжигала его. Ему хотелось растерзать эту женщину, разорвать, довести ее до криков и плача, до изнеможения, до того, чтобы дыхание еле слышно выходило из припухших искусанных губ. Движения его становились все сильнее и быстрее, он толкался в лоно Катрины все чаще, удерживая ее прижатой к себе, хоть она и извивалась, стараясь вывернуться из его рук.

— Он не прикасался ко мне! — выкрикнула она, краснея от напряжения. Ее бедра и живот дрожали мелкой дрожью, словно рука Кристиана водила раскаленными иглами по оголенным нервам, а внутри нее словно зверь устроил свою берлогу и теперь тяжело ворочался там.

— Не смей кричать, когда говоришь со своим господином, — ласково произнес Кристиан, жестко и сильно толкаясь в лоно Катрины. Та до боли прикусила губу, э дрожа всем телом. Ее ноги были напряжены, она едва удержалась, чтобы не соскочить с колен Кристиана, он удержал ее и продолжил свою сладкую беспощадную пытку.

— Где он спал?

Кристиан чуть подался вперед, наклонился, удерживая женщину на весу и продолжая свои неторопливые движения. Катрина мучительно кусала губы, извиваясь, сходя с ума от его ласки. Отчего-то сегодня она ощущала их ярче всего, может быть, потому что к наслаждению примешивался еще и обжигающий стыд. Она царапала, рвала ногтями терзающую ее руку, но Кристиан был неумолим.

— Где он спал?

От напряжения и пожара желания, что разгорелся у нее меж ног, Катрина не вынесла и испустила вопль, по щекам ее катились слезы, она уже с силой рвалась из рук Кристиана, дрожа всем телом, но его пальцы были словно каменные. Сколько б она не старалась, она не могла их разжать.

— У костра! — выкрикнула она, чувствуя, что сейчас сгорит, вспыхнет, как лучина, от острого жжения, которым наполнила ее ласкающая рука. — Он спал у костра!

Ее колени, разведенные в стороны, тряслись, девушка уже не могла справиться с этой дрожью, скрыть ее, из горла ее рвался вой и рычание беспомощного зверя, попавшего в западню.

— Хорошо, — прошептал Кристиан быстро и жестко, словно мстя девушке за то, что жгучая ревность терзала его сердце не меньше, чем его пальцы — ее плоть. — Я поверю тебе… Ты моя, поняла?

— Да, да, да! — кричала Катрина, корчась в его руках.

Ее колени коснулись постели, руками она ткнулась в мех, задыхаясь. Кристиан отпустил ее, поставил на колени, заставив опереться на руки, и его член толкнулся глубже в ее раскаленном мокром лоне — так, что первые вспышки наслаждения вспыхнули пере ее глазами.

— Ты моя, Ягодка, — шептал он, сжимая ее талию, гладя ягодицы, прислушиваясь к ее жалобному поскуливанию и успокаивающемуся бурному дыханию.

— Да, — простонала она еле слышно. Его цепкие пальцы мгновенно обхватили ее, крепко впились в мягкую кожу, и Кристиан, рыча — то ли от наступающего оргазма, то ли от ревности и боли, пролившихся ему в душу, — яростно, даже зло, принялся вколачиваться в тело девушки под ее громкие крики. Наслаждение накрыло ее на первых же жестких толчках, пронзило ее словно молния, заставляя корчиться и выгибать атласную мокрую спину. Жадные шлепки мокрых тел друг о друга только распаляли его, он насаживал изнемогающую девушку на свой член, но наслаждение так и не приходило, словно тоже решило предать его.

— Да, да, да! — кричала Катрина, сходя с ума, терзая руками постель. Ее тело сжималось в сладких спазмах, она уже не могла противостоять им и противиться, и, как бы ни хотелось ей оставаться верной своей любви, тело было против ее разума. Растерзанное, горящее желанием в каждой клеточке, оно принимало Кристиана, он смог заставить его почувствовать удовольствие и покориться.

Кристиан был прав.

Сильное тело Звероликого выдержало действие странного яда, не убивающего, но сводящего с ума, или же королевский лекарь был слишком хорош. Еще ночью Катрина в полудреме слышала его крики, которые не в силах были заглушить ни вой ветра, ни толстые заснеженные стены походных шатров, а уже утром он вышел глотнуть свежего воздуха. Ноги его все еще были слабы, и его, облаченного в королевские одежды, в медвежьем шлеме, поддерживали с двух сторон сам Король и Кристиан. А раненный опирался на их плечи, и его руки, бледные и бессильные, свисали плетьми.

— Не бойся, Ягодка моя, не бойся! — говорил Кристиан, глядя, с каким ужасом Катрина провожает маненного взглядом. После недолгой прогулки он обессилел вконец, Звероликие обступили его и едва ли не на руках внесли в шатер. — Он поправится! Король принимал этот яд долгое время, но здоровая пища, свежий воздух и охота вымыли из его крови всю отраву, и теперь он совершенно здоров. И Асбьерн поправится. И как только силы вернутся к нему, мы тотчас двинем домой!

Домой!

Это означало вновь вернуться в душный, пропахший благовониями замок, по которому бродит со свечой Этель в ее черном наряде. Луна не причинила Королю вреда, не позвала за собой, и отравители ошиблись, выбрав не ту жертву, а значит, Этель ожидало много дурного. Она загадала столько страшных загадок, и были они так омерзительны, что ответы на них из нее можно было вытащить на свет божий только каленым железом. Об этом думала Катрина, это предчувствовала, и ей вовсе не хотелось быть рядом, когда все это случится. Гнев Короля-Зверя обещал быть страшным… На раненом Звероликом по-прежнему был надет королевский шлем из медвежьей головы и королевская шуба поверх бархатных одежд, а Король все еще носил куртку простого охотника и маску Звероликого-сотника, а значит, странное представление, которое задумали Король и Кристиан, еще не было окончено. Интересно, зачем они это делают, размышляла Катрина. Неужто ожидают еще лазутчиков? Но ответа на этот вопрос у нее не было. Кристиан помалкивал о том, а Король, всюду лично сопровождая своего преданного защитника, избегал встреч с Катриной. Сильно же Звероликий был предан своему Королю, раз отважился на такую великую жертву… Но среди Звероликих других и не было.

Через пару дней раненный смог держаться в седле. Король сам подсадил его, сам дал в руки поводья и сам сопровождал его, когда тот сделал пробный круг по поляне. Здоровье возвращалось к Звероликому быстро, видно, и впрямь королевский лекарь был волшебником.

— Пора! — однажды поутру сказал Кристиан. Глаза его недобро сверкали, и одним только богам было известно, что за мысли отражались в них. Вперед них был заслан гонец, везущий королевские распоряжения, королевский лекарь в последний раз осмотрел рану Асбьерна и наложил чистые повязки, и королевская охота тронулась в обратный путь.

И снова пели рога, во все концы неслась молва о том, что Король возвращается домой, и люди тому радовались. Первое полнолуние за последние несколько дней обошлось без пролитых слез, без криков девиц, которых навсегда увозили из дому, без сожженных дворов. Слух о том, что Белая Королева покинула дворец и отправилась на охоту вслед за Королем, как-то просочилась из стен дворца, и люди робко и редко, но говорил одно заветное слово — любовь, наполняя его собственной надеждой на то, что темные времена больше не вернутся. Королева провела полнолуние с Королем, не побоялась — не оттого ли он стал таким смирным?

Проезжая по улицам каменного города в сите Короля-Зверя, следуя прямо за Кристианом, со всех сторон окруженная Звероликими, Катрина видела взгляды, полные надежды, обращенные на нее. Девушки бросали под копыта ее лошади цветы из атласных лент, славя свою спасительницу, и Король, проскакав мимо толпы на своем страшном черном коне, впервые не показался людям чудовищем.

Замок Старой Этель встретил их настороженным молчанием и упрямой скорбью. Слуги, кланяющиеся прибывшему Королю-Зверю, выглядели запуганными и измученными, словно томительное ожидание высосало все силы из их тел, оставив только отчаяние. Первым к Звероликому, одетому в королевские одежды, подошел конюх, принимающий его коня. Голова его была скорбно опущена, руки, сжавшие повод королевского скакуна, заметно тряслись, и Катрина с ужасом вспомнила обещание Зверя убить всех и каждого в замке, если с нею что-то случится. Играя роль Зверя, Асбьерн в королевском шлеме мог тотчас вытащить меч и без слов пронзить согнувшегося перед ним в поклоне слугу, отпихнуть его тело со своего пути ногой, обутой в тяжелый черный сапог и замести своим меховым плащом его кровь, пролившуюся на каменный двор. Да только он этого делать не стал.

Молча глянул он на трепещущего от ужаса человека, так же молча полез рукой, затянутой в черную перчатку, в кошель, подвешенный к его поясу, и вытащил золотой.

Подкинутая щелчком большого пальца, монета звонка запела, зазвенела в морозном воздухе, и конюх ловко поймал ее, потрясенный и напуганный.

Король не изволил гневаться за то, что в замке не уследили за Белой Королевой. Это ли не радость! И замок облегченно вздохнул, душный мертвый воздух дрогнул, на миг оживившись.

Со своими Звероликими ряженный в сопровождении Кристиана и Катрины и Зероликих прошествовал далее. Дворцовый распорядитель бежал верной собачкой рядом, задыхаясь и не поспевая за королевским шагом, шептал дрожащим от страха голосом, что королевские невесты — и даже Старая Этель, — собраны в тронном зале, дабы поприветствовать своего Короля. Асбьерн лишь кратко кивнул головой, продолжая свой путь. Грозно бряцало оружие Звероликих, тяжелы были их шаги, и Катрина, которая шла почти позже всех, замирала от страха. Не к добру эта встреча! Не для нее ли было устроено это представление с подменой, не она ли сыграла в нем первую роль — и проиграла, черной пешкой покатившись по черно-белой доске?.. И не к ней ли сейчас направлялась вся эта блестящая и ужасная процессия, чтобы глянуть в ее глаза в тот миг, когда она поймет свою роковую ошибку?

Трепещущие от страха девушки и Этель ждали Зверя молча, стоя рядком. Катрина пересчитала невест Короля — их осталось всего восемь, хотя когда-то было намного больше. С тоской подумала Катрина о тех, кого судьба разбросала по всем уголкам королевства, о раздаренных вассалам и исполняющих поручения Этель. Судьбы их и жизни были перемолоты, брошены в пламя безжалостной рукой Этель. Так стоит ли жалеть ее?..

Асбьерн замедлил шаг, приблизившись к трепещущим невестам. Впервые за долгое время он удостоил их всех сразу своего пристального внимания, подошел так близко, да еще и при свете дня. Девушки не знали куда деть себя под пристальным взглядом в прорезях медвежьего шлема, они покорно целовали протянутую им руку, и облегченно вздыхали, почти не таясь, когда человек в Королевской одежде делал шаг и переходил к следующей.

И только Этель…

Смотреть на нее было страшно.

С каждым шагом Асбьерна, с каждым поцелуем его руки, с каждым бряцанием его оружия она вздрагивала, словно секли ее кнутом, кусала дрожащие морщинистые губы, и целые руки слез лились из ее глаз.

… Кто не вернулся к тебе из черного леса, тянущего голые ветви к серому небу, Этель? О ком теперь шепчется с соснами ветер, кто лежит в мерзлой земле? О ком твои слезы, Этель?..

Когда Асбьерн протянул руку ей, она не выдержала. Отшатнувшись, Черная Королева молча мотала головой — нет, нет! — захлебываясь слезами, и все замерли, затаили дыхание, ожидая, чье имя она назовет.

— Где мой Король?! — прокричала она, терзая лицо ногтями. — Кто этот человек в его одежде?! Это не он, не он, я узнал бы его по походке, по малейшему жесту, по форме пальцев! Что вы сделали со Зверем, где он?! Вы оставили его в лесу?! Как вы могли…

В рыданиях бросилась она на пол, содрогаясь от разрывавшего ее горя. Все-таки, Черная Старая Королева любила своего Короля…

— И ни слова о твоих верных крысах, Этель?

Голос Короля был ласков, тих, почти нежен, и Этель враз затихла, словно услышала стон призрака.

— Зверь?!

Король, одетый в костюм Звероликого, выступил вперед. Неторопливо стащил охотничьи грубые перчатки, протянул руку Этель, и та на коленях подползла, ухватила ее, покрыла жадными поцелуями длинные белые пальцы.

— Мой Король, ты жив! Ты жив, мой Король!

— Да, я жив, Этель. Твои отравители выбрали не того. Только ты и Кристиан узнали бы меня в любом обличье, но не отравители, посланные тобой. Зачем ты травила меня, Этель?

Зверь, отняв у Этель свою руку, некоторое время смотрел в ее заплаканные глаза, в которых смешались скорбь и радость. Алая полоса на лбу его маски словно налилась зловещей багровой темнотой.

— Это все ты, Этель. Все ты. Ты заставляла меня поверить в то, что я безумен, в то, что я кровожадное чудовище. Но ведь это не так. Я не чудовище.

Медленно, очень медленно и нерешительно потянулась рука короля к медвежьей маске, длинные пальцы легли в блестящий мех, Король потянул ее, снимая, и по плечам его рассыпались серебряные волосы.

Ковыльные серебряные волосы, зеленые ледяные глаза… Вот за что Этель любила своего Короля.

— Зверь…

— Эйвинд, Этель. Моя мать назвала меня Эйвинд, ветром счастья. Выздоровев, я вспомнил свое имя.

Изумленный вздох пронесся по залу. Девушки Короля, переглядываясь, не в силах были скрыть своего потрясения, как и Катрина, впервые увидевшая своего Короля. Услышав, угадав ее вздох, Зверь кинул взгляд в ее сторону, и, встретившись глазами, Катрина поняла — тогда, в лесу, то был не сон. Из глаз в глаза передалась, перетекла эта тайна, связывающая их двоих, Король словно сказал «да», не произнося ни слова, и отвел взгляд.

«Мы были вместе, Ягодка. Я любил тебя там, в заснеженном лесу. Потому что трудно быть рядом с тобой и не взять. Невозможно».

У Короля было очень светлое лицо, он был прекрасен настолько, что Катрина зажмурилась, чувствуя, как сердце выбивает нервную дробь. То самое лицо, что склонялось над нею в ее горячечном бреду! Она узнала бы его из тысячи, увидела б в любой толпе! Зеленые прозрачные глаза, ровные черные брови, тонкий ровный нос с изящно вырезанными бровями и красиво очерченные губы. Кристиан рядом с Королем казался простым деревенским увальнем. Теперь понятна стала ревность Этель! Своего Короля она не хотела показывать никому.

Неспешно Звероликий избавился от медвежьего шлема и королевской шубы, бросив их прямо на пол. Что-то подсказывало всем, что Король больше не наденет их.

Так же неспешно Король прошел на трон, уселся там, небрежным жестом руки велев увести изумленных девушек. Звероликие в командах не нуждались — они молча и четко разошлись по залу, закрыли каждую дверь, осмотрели каждый угол, проверяя, а не слышат ли разговора чужие уши.

Катрина осталась одна.

Стоя посередине зала, словно пешка на шахматной доске, она безмолвно наблюдала за драмой, разворачивающейся перед ней. Почему-то стоящая на коленях Черная Королева будила в душе Катрины жалость и почти животный, дикий страх. Как много она отдала бы, чтобы не видеть унижения Старой Этель! И еще больше Катрина отдала бы за то, чтобы не видеть выражение лютой жестокости на красивом лице Короля, а оно выписывалось все ярче и ярче, и даже рука, которой Король задумчиво потирал подбородок, не могла скрыть гневно подрагивающих губ.

— Ну, давай поговорим, Этель. Расскажи мне, кто ходит в таких же одеждах, в каких я ходил? Кого ты прячешь, выдавая его за меня? Крысу? Ты прикормила крысу, Этель? Много крыс? Они теперь лежал в лесу, и я думал, ты расстроишься о них, о своих слугах… Но зачем?.. Ты же говорила, что любишь меня, и я верил тебе. Как же ты могла принести меня в жертву… крысе?..

Этель больше не плакала, на ее старом уродливом лице отразилось какое-то неземное спокойствие, словно теперь, когда не нужно притворяться и лгать, ей стало невероятно легко.

— Какой же ты еще глупый, мальчик мой, — скрипучим голосом произнесла она, со странным обожанием рассматривая его лицо. — Ты не видишь очевидных вещей, Эйвинд. Ветер мой, счастье мое… Я любила тебя больше жизни, но и его… его я тоже люблю не меньше.

Губы Короля брезгливо изогнулись, он отвернулся от Этель, словно от самого омерзительного на свете существа.

— Крысу?! — выдохнул Король. — Ты любишь Крысу!?

Этель тихо рассмеялась, глядя, как смятение и некоторая ревность выписываются в его чертах.

— Но ведь он сын мой, — тихо ответила Этель. — Я родила Крысиного Короля, Эйвинд. Давно. Те, кого вы похоронили в лесу, тоже мои сыновья, мой выводок. Видишь, как я люблю тебя? Я принесла их тебе в жертву и смирилась с их потерей. Но Крысиного Короля я тебе не отдам.