Часть 2. Глава 10

Три года спустя. Алёна – Привет, пап! – кричу из прихожей, пока стягиваю босоножки. – Алёна, – отец выходит мне навстречу, улыбается и вытирает руки маленьким кухонным полотенцем. – Проходи, чай будешь? Хорошо, что забежала. – Надеялась Макса застать. Мне нужно перестановку в квартире сделать, а он все равно от безделья пухнет на каникулах. Решила совместить приятное с полезным, – улыбаюсь и распускаю свой хвост, затянутый на макушке еще с самого утра. Запускаю пальцы по пробору и массирую кожу. Какой же кайф. – Это звонить нужно. Я его дома реже, чем тебя, вижу, – папа пожимает плечами. Пока я забираюсь на кухонный угловой диванчик, отец ставит на плиту чайник, несмотря на то, что электрический в доме тоже имеется, и достает из шкафчика над столешницей вазочку с конфетами. За последние три года все изменилось. Папа не пьет. Совсем. Реабилитация помогла ему не с первого раза, к сожалению, но помогла. Он медленно вернулся к жизни, долго раскаивался. Ему было стыдно смотреть нам в глаза. Теперь вот старается изо всех сил. Воспитание Нины он взял на себя, близнецов – тоже. Хотя по факту они живут втроем: папа, Ирина и Нина. Макс большую часть года тусуется в казарме кадетского училища, куда его пристроили не без помощи дяди Лёши, а Вадик уже год, как переехал на юг. – Ясно. Ладно, придется его вызванивать. – Да я и сам тебе помочь могу. – У тебя спина, – напоминаю. После отцовских запоев и сна на холодной земле на его здоровье все это, само собой, отразилось. Первый год я вообще папу не воспринимала. Не могла. Видела, что он старается, но у меня самой такой ад в жизни был, что проникаться к нему, жалеть и входить в положение просто не было сил. Совсем. Теперь мы вроде как нашли общий язык. Наладили общение, но какие-то нелепые заминки и паузы все же до сих пор случаются. – Не развалюсь. – Давай лучше Макса поюзаем. Разворачиваю конфетку, и на шелест фольги из соседней комнаты сразу бежит кот. Пушистый, невский маскарадный голубоглазый красавец. Бросаю ему фантик, и он ловит его еще в воздухе. Кота Нине подарил Вадя на прошлый день рождения. – А Андрей твой? Не может помочь? – Ему нужно беречь пальцы, – бормочу с легкой улыбкой. Произношу это, и почему-то смешно становится. Андрей – пианист, этим, наверное, все сказано… – Понятно. Я тогда, как Макс дома появится, сразу к тебе его командирую. – Спасибо. Я тогда ключи оставлю. У меня на работе все равно дубликат есть. – Хорошо. Как на работе дела, кстати? – Михаил улетел в отпуск с семьей, так что я, можно сказать, уже неделю, как бездельничаю, – размешиваю сахар в чае. – Отдыхать тоже нужно, – папа подмигивает. Сам он уже полтора года трудится терапевтом в частной клинике. Тут, конечно, тоже Шумаков-старший помог. Руки у отца уже не те, поэтому практикующий хирург из него никакой. Не без помощи алкоголя, конечно… – Как там дядь Лёша? – Держится. Но, сама понимаешь, с сердцем шутки плохи. Ему покой нужен, а он все с шашкой наголо бегает. Не раз ему уже говорил, что с работой завязывать нужно. – Все так серьезно? – Здоровье, дочь, это всегда серьезно, – папа бросает взгляд на мамину фотографию, а у меня ком в горле встает. – Не все мы вовремя это понимаем только. Если бы не вы, я бы тоже помер уже, наверное. Раньше думал, поскорей бы, а теперь… Прости, Алён. Папа поднимается, шаркает по полу тапками, а потом хлопает дверью в ванную. Вытираю скатившуюся по щеке слезу. Мы все слишком много пережили. Слишком много боли. Остатки чая выливаю в раковину. Мою за собой кружку, расправляю подол платья, беру из прихожей сумочку и выхожу на балкон. Лето в этом году теплое. С начала июня стоит чудесная погода. Вытаскиваю из сумки сигареты, плотнее прикрываю дверь за собой и щелкаю зажигалкой. Отец эту мою привычку воспринимает в штыки, но не озвучивает. Это я от мелких просто знаю, но скрываться смысла не вижу. Затягиваюсь. Выпускаю дым в ясное небо и щурюсь от яркого солнца. Голые плечи припекает горячими лучами. Докуриваю, наблюдая, как зеленые листочки шелестят от ветра, а когда возвращаюсь на кухню, застаю папу за нарезкой мяса. Мою руки под его осуждающим взглядом, в какой-то момент не выдерживаю: – Мы не будем это обсуждать. И отчитывать за сигареты я себя не позволю, пап. – А я разве что-то говорю? – хмурится. – Вслух – нет. Улыбаемся друг другу, прекрасно все понимая. – Побежала, – вскользь касаюсь губами его щеки. До сих пор все эти семейные встречи и разговоры непривычны. – Береги себя. Киваю. Натягиваю босоножки и выхожу на улицу. Моя машина, тот самый старый красный «Фольксваген», на котором раньше ездил Вадик, припаркована за углом. В тенечке. Первые полгода после получения прав мне хотелось просто психануть и больше никогда не садиться за руль. Старый фольц, механика, вечные проблемы с машиной, то у нее что-то отвалится, то она глохнет, то я сама где-нибудь бампер коцну. Сейчас, конечно, смешно все это вспоминать. Выезжаю на центральную улицу. Скорость толком набрать не успеваю, зато прекрасно вижу, как стоящий на обочине гаишник машет мне палкой. Ну супер! Останавливаюсь и опускаю стекло. – Добрый день. Лейтенант Морозов, ваши документы. Протягиваю права. – Шумакова Алёна Анатольевна. – Она – это я, – улыбаюсь. – Шумаков Алексей Олегович не родственник ваш, случайно? – Может, и родственник, – жму плечами, на что лейтенант хмурится. Вижу, как у него в черепной коробке запускается процесс под названием – что с этой девкой делать? – Машину помойте, девушка, номера почти не видно. – Хорошо, – забираю права обратно, закрываю окно и, как только жму на газ, засовываю в рот сигарету. Прикуриваю. Затягиваюсь покрепче и чувствую, как пальцы дрожат. Каждый раз так происходит, когда кто-то невзначай затрагивает мое семейное положение и родство с Шумаковыми. Шумакова Алёна Анатольевна. Шумакова… Я до сих пор не Исаева. Не потому, что не хочу менять фамилию, а потому что официально я все еще замужем. *** – Алён, Князев когда возвращается? – Инга упирается локтями в мой стол и оттопыривает задницу. Еще немного, и засветит свои стринги. Такую вольность с длиной юбки она позволила себе лишь в отсутствие Михаила. Когда Князев здесь, все по струнке ходят, а когда уезжает, словно выдыхают и позволяют себе чуть больше обычного. Я не исключение. Бегаю курить вот каждый час от безделья. В приемной сейчас людей почти не бывает. – Послезавтра, – заглядываю в график. И так помню, больше перестраховываюсь. – Дашка у него поправилась, видела? Может, беременна? – Без понятия. – Да ладно, вы ж с ней подружки, – Инга кривит губы. С Дашей Князевой мы и правда дружим, это она поспособствовала моему трудоустройству в холдинг. У Михаила уволилась помощница, пришлось в кратчайшие сроки подыскивать новую, и Даша предложила меня как ответственную и исполнительную работницу. – Тем более без понятия, – мило улыбаюсь. – Ты правильно подметила, мы с ней дружим. Инга цокает языком и, круто развернувшись на своих шпильках, выходит за дверь. Перекладываю папку на другой край стола и подпираю щеки ладонями. В помещении прохладно, кондиционер работает без отдыха. Это лето радует нас адской жарой и ливнями, правда, дождь не спасает. Только еще более душно становится. И грязно. Собственно, поэтому моя машина похожа на один большой комок мокрой земли. Лейтенант Морозов был прав, стоит помыть… Вздыхаю. Настроя работать сегодня совсем нет. Не могу перестать бродить по своим же воспоминаниям. Я в этот город побитой собакой вернулась. Выпотрошенная и морально, и физически. Кошусь взглядом на документы, где стоит размашистая подпись Алексея Олеговича. Шумаков! Шумаков… Не вышло у нас. Не получилось ничего с Матвеем. Оба виноваты. В равной степени. Я вообще редко о нем думаю, прошлое на то и прошлое. А сегодня что-то накатило. Это все из-за лейтенанта. Кто его за язык тянул? Какая ему разница, имею ли я какое-то отношение к Шумаковым или нет… В шесть выключаю компьютер. Пока Князева нет в городе, мой рабочий день максимально нормированный. Спускаюсь на стоянку рядом с офисом, завожу свою малышку, а лобовое стекло орошают первые капли дождя. Крупные и громкие. Выезжаю на дорогу. Телефон, как назло, начинает трезвонить именно в этот момент. Бросаю взгляд на экран. Виолетта. Она редко мне звонит, а значит, произошло что-то ужасное… – Здравствуйте, – отвечаю и с этого момента более внимательно слежу за дорогой. – Алён, где твой папа? Я до него дозвониться не могу. – Дома был. Что-то случилось? – Лёша… Лёше… Она плачет, что-то причитает. Ничего не понимаю. – Все словно сговорились. Никто недоступен. Никто! – кричит в трубку. – Он не пришел в себя после операции. Вздрагиваю. Покрываюсь мурашками. Сердце сжимается. Дядя Лёша умер? Щелкаю поворотником и останавливаюсь на обочине. – Он… Не знаю, как это вслух даже произнести. Не знаю. – Матвей не берет. Папа твой недоступен. Юлька уже выехала, но… – Что с дядь Лёшей? Он жив? Виолетта начинает рыдать громче. Захлебывается, давится словами, которые я не могу разобрать. – Успокойтесь. Пожалуйста, успокойтесь. – Они его в кому погрузили. Говорят, что иначе… Иначе… – Вы в больнице? – В нашей, частной. Да. – Я приеду сейчас. – Привези Толика. Я знаю – он поможет. Знаю! – Хорошо. Хорошо, конечно. Скидываю звонок и давлю на газ. У дома оказываюсь минут за десять. Отец, к счастью, в квартире, что-то кашеварит на кухне, а вот его телефон валяется в спальне полностью разряженный. – Пап, она там в ужасе. – Поехали, поехали скорее. Отец надевает первые попавшиеся сланцы и вылетает за дверь. Бегу следом. До клиники добираемся быстро. Как только находим Виолетту Денисовну, она сразу повисает на папиной шее, что-то громко, но неразборчиво ему говорит, а я… Я выхожу покурить. Встаю под стеклянный козырек, прикуриваю и достаю телефон. Не думая жму на контакт человека, с которым последний раз говорила больше года назад. – Неожиданно. – Привет, – выдыхаю в трубку, как только слышу его голос. – Я по делу. Дядь Лёша в коме, мама дозвониться до тебя не может. – Я ей перезванивал, она не берет. – У нее истерика. Тебе лучше приехать. – Да. Слышу, как он чем-то шелестит. – Завтра утром буду. – Хорошо. – Ты сама как? – спрашивает после недолгой паузы. – Нормально. Произношу это заезженное из моих же уст слово, а перед глазами прошлое. Темное и страшное. Она же мне тогда какую-то дрянь вколола. Была сильная интоксикация. Еле откачали. Врачи боялись, что у меня почки откажут. Мой организм умирал, а вместе с ним и ребенок. Я почти неделю была в коме, а когда очнулась, нам сразу сказали, что ничего хорошего от этой беременности ждать больше не стоит. Все вокруг твердили, что, если родится инвалид, это уже будет подарком, потому что он хотя бы родится… Ее потом поймали. Отправили на лечение. Выйдет ли она из комнаты с мягкими стенами – теперь большой вопрос. – Я рад. – Я тоже рада, – щелкаю зажигалкой, засунув в рот вторую сигарету. – Куришь? – Нотации не принимаю, – усмехаюсь. – Тебе нельзя, Алён. – Мне без разницы. Как ты сам? – В порядке. Закрываю глаза, потому что не хочу расплакаться. Чувствую, что слезы близко. Мы расписались прямо в больнице тогда. Я была где-то между жизнью и смертью, а он все равно настоял, чтобы мы… Дурак. Все равно ничего потом не получилось. Я всегда была слабой. – Приезжай, Матвей, ты им нужен. – Приеду. Первая отключаюсь. Не могу больше его голос слышать, он олицетворение прошлого, о котором я не хочу вспоминать. Никогда больше не хочу. Поднимаюсь обратно в клинику. Шумаковой к тому моменту уже вкололи успокоительное и уложили ее спать. – Что там? – Ловлю папин взгляд. – Прогнозы не радуют. Здесь он точно не очнется. – Варианты? – Нужно перевозить в Москву, но лучше в Германию. Виолетта не в состоянии этим заниматься сейчас. – Я Матвею позвонила, он едет. – Хорошо. Это хорошо. Езжай домой, Алён. Я останусь, поддержу Виту. Сейчас от нас все равно ничего не зависит. Возвращаться в пустую квартиру после таких событий еще хуже, чем остаться, но я еду. Ползу со скоростью черепахи и рыдаю. Слезы ручьями текут. Успокоиться не могу. Долго стою у подъезда с включенными фарами, а когда поднимаюсь к себе, сползаю по стенке к полу и просто вою. Навзрыд. Все, что сегодня произошло, вытолкнуло меня в прошлое. Возродило страхи, о которых я старалась не думать. Мы были с Матвеем вместе как настоящие муж и жена семь месяцев. Семь. Раньше я думала, что это магическая цифра, а сейчас она проклятая для меня. Прижимаю руку к своему животу. – Не уберегла. Я тебя не уберегла, – бормочу в тишину прихожей.