Глава 2. Возвращение в реальность, или коса – девичья краса
Чужой мужчина во сне предвещает спящей
перемены в ближайшем будущем.
Замужней женщине он предсказывает
проблемы в личной жизни.
Из блокнота Снежаны Истоминой
Любовь не значит слиться телом,
душою слиться - это да!
Но, между делом, слиться телом
не помешает никогда.
Игорь Губерман
- Что случилось? – голый мужчина на моем семейном ложе смотрит на меня приветливо, но несколько удивленно.
Вид женщины, вцепившейся в простынь и стоящей на коленях, его впечатляет. Это понятно по его приподнятым светлым бровям, по смелому взгляду серо-голубых глаз, путешествующих откровенным взглядом по моему едва прикрытому телу.
- Зеркало разбилось, - сообщаю я собеседнику, вставая с колен и с трудом присаживаясь на край кровати. – Примета плохая.
- Плохая, - спокойно подтверждает он, вставая и одним плавно-резким крупным движением набрасывая свою простынь на почти совершенное тело. – Не порезалась?
- Я - нет, - говорю я ему, испытывая странное, еле ощутимое ощущение узнавания.
Господи! Неужели, съев тирамису, я мгновенно потеряла память, быстренько сошла с ума, скоропалительно познакомилась с этим блондином, действительно притащила его на дачу в свою спальню и оперативно изменила горячо любимому мужу, мужчине, на которого смотрю влюбленными глазами вот уже двадцать лет, пятнадцать из которых мы в браке?
- Кто вы? – нервно сглатываю я, но стараюсь быть вежливой.
Маньяков никто не отменял, а мы с блондином остались в старом доме одни. Моих мужа, сына и свекровь он не видел – спал. Может решить, что о его присутствии здесь никто не знает, и воспользуется ситуацией и… мной. А потом то, что от меня останется, припрячет в лесу неподалеку. Или даже на моем собственном участке. А моя свекровь посадит на этом месте очередной розовый куст.
- Каро? – с беспокойством спрашивает он меня, без опаски и стеснения присаживаясь рядом, словно имеет на это право, словно делал так не один раз.
- Каролина, - аккуратно и расстроенно поправляю я, испытывая тоскливый испуг, именно тоскливый, хотя любой филолог упрекнет меня в лексической несочетаемости этих слов.
- Каролина, - послушно повторяет постельный гость, уставившись на мои губы, и неожиданно добавляет. – Ты сама разрешила называть тебя Каро.
- Когда? – выдавливаю я из себя, нахожу этот вопрос очень важным, замираю в ожидании ответа.
- Когда пригласила меня к себе в гости, - недоумение, написанное на его лице, кажется вполне искренним.
- Я? Вас? Пригласила? – порционно уточняю я, чтобы, не дай бог, не допустить двусмысленности.
- Ты. Меня. Даже уговаривала, - принимая условия игры, дозированно отвечает мужчина и улыбается мне открыто, улыбка эта приятна и очень идет его строгому умному лицу, не понятно почему.
- Напомните? – упорно не перехожу на «ты», несмотря на предполагаемую близость отношений, и настаиваю. – Желательно с момента знакомства.
- Вот сейчас обидно, - продолжает улыбаться он, снова заставив меня задуматься над странностью своей улыбки. – Я думал, что для тебя неотразим.
- Даже так? – вырывается у меня непроизвольным хрюканьем.
Я совершенно не понимаю, что мне теперь делать. Не сказать, что после игры «вопрос-ответ» стало понятнее, что происходит. Всё стало еще запутаннее. Я не помню ни своего знакомства с этим мужчиной, ни развития наших отношений, ни пути на дачу, ни постельного финала.
В левой части затылка концентрируется навязчивая тупая боль, требующая внимания и заботы. Давно подкралась подлая тошнота, в тот самый момент, когда зеркальные осколки посыпались на пол. Мысль о горячем душе дятлом долбится в виски. Довольно трудно удерживать вертикальное положение: буквально стиснув зубы, не даю себе прилечь, но хочется. А тут еще он. Мужчина, из-за присутствия которого в нашей с Сергеем спальне, я, вероятно, лишилась мужа. Ну, или надолго с ним… поссорилась. Вот хорошее слово – «поссорилась». Остановимся на нем. Любое другое меня пугает до чертиков!
Волна едкой тошноты резко поднимается к самому горлу. Очевидно, паника, отразившаяся в моих глазах, пугает моего предполагаемого любовника, и он обеспокоенно обнимает меня за плечи, заглядывает в глаза.
- Тебе плохо, Каро? – участливо спрашивает он, голос его звучит мягко, нежно, даже интимно. Бррр!
- Лиии-на! – с усилием сдерживая желчь во рту, выдыхаю я озлобленно, раздраженно.
Эх! Не продержалась в рамках приличий даже ради собственной безопасности. Разве с маньяками, хоть и предполагаемыми, так разговаривает жертва?
- Что? – не понимает меня он, по-прежнему ласково обнимая.
Руки и ноги налиты непонятной тяжестью, никогда не была в таком состоянии, даже тогда, когда рожала Нюшку и опухла, отекла до размеров карликового бегемота, обожаемого моими детьми до такой степени, что наша семья является официальным «опекуном» бегемота Бориса в нашем зоопарке. И Сергей, нежно улыбаясь, тогда называл меня Пузырем. Сергей…
Сил сопротивляться тошноте нет совсем. И пока я выбираю, куда выбросить изо рта поток желчи: на пол, на кровать или на «любовника» - он быстро встает, подхватывает меня на руки и несет из комнаты через гостиную, сначала на веранду, потом на террасу.
Меня, стоящую на первой ступеньке нашего высокого крыльца и перегнувшуюся через перила, долго и мучительно выворачивает до боли в животе и груди. Мужчина же спускается с крыльца на газон, деликатно отходит в сторону и с интересом разглядывает освещаемые лампой и светом из окон любимые розовые кусты Виталины Георгиевны. Его совершенно не смущает полунагой вид и неуместное, я бы сказала, незаконное нахождение на моей территории.
Теплая, достаточно светлая июньская ночь приятно охлаждает голые плечи. Полная луна издевательски усмехается. Крупный ночной мотылек с завидным упорством бьется о лампу, висящую на цепи и ответно усмехающуюся луне. Конкуренция.
У моего «гостя», похоже, тоже хорошее настроение, поскольку он, снова улыбаясь, бодро говорит мне:
- Каро! Тебе лучше? Надо попить воды. Прохладной и много. Абсорбент в доме есть какой-нибудь?
- Лина! – звонко, злобно парирую я. – Меня зовут Лина! Каролина!
- Как скажешь! – быстро поднимает руки вверх мужчина. – И Лина, и Каролина тебе тоже идут. Хотя Каро…
В ответ я рычу, как загнанный в угол раненый зверь. Но рык получается тонким, несерьезным. Видимо, зверь – заяц.
- Лина так Лина! – спешит успокоить меня «собеседник». – У меня тетушка есть, тоже Лина. Только полное имя Октябрина.
Хочу послать его к чертовой тетушке, но уже выдохлась, истратила последние силы на рвоту и спор.
Сажусь на ступеньку и скребу по сусекам остатки боевого духа, чтобы спросить главное.
- Ты кто? – выплевываю я вопрос, автоматически перейдя на «ты».
Мужчина присаживается на корточки, не стесняясь откровенного вида, открытого распахнутой на бедрах простынью, и отвечает тоном доброго старого друга, заранее прощающего меня:
- Алексей, - напоминает он, тревожно сдвинув брови. – Неужели не помнишь? Да ладно! А я предупреждал тебя, что седьмой коктейль – явный перебор!
- Коктейль? – не верю я своим ушам, ощутив тайную радость, которая прихватывает с собой и облегчение.
- Думал, спросишь про седьмой! – расслабленно смеется Алексей. – Гранада. Водка с гранатовым соком. Твой любимый.
Так. Стало мгновенно легче. И дышать, и держать тяжелую голову на длинной шее, и нащупывать тропинку в свою реальность.
- Значит, семь Гранад? – уточняю я, вспоминая, где у нас лопата, та, которую мы не убираем в сарай. - И много от меня было толку после семи коктейлей? – фыркаю я, усыпляя его бдительность глупым хихиканьем.
Яркий, хвастливый свет лампы позволяет увидеть легкий румянец на его скулах. Смутился? Возбудился? Разозлился?
- Немного, - прокашливается Алексей, вставая с корточек и поправляя простынь. – Ты вырубилась после первого же поцелуя. Но он был…
Крупная дрожь начинает сотрясать мое тело, несмотря на тепло летней ночи. Какой эпитет получит наш с ним поцелуй, если он был? Лучший? Незабываемый? Опьяняющий? Сногсшибательный? Не дай бог, глубокий…
Некстати вспоминаю своего худшего ученика – лицеиста Степана Перова, патологически безграмотного и невероятно бестолкового. Подбор синонимов для него – мука мученическая. В общем-то, в его активном словаре их, синонимов, всего две пары: грустный-печальный, веселый-радостный. Всё.
Сладострастный? Упоительный? Хмельной?
- Безответный! – картинно вздыхает Алексей. – Я тебя поцеловал – ты сразу заснула. Какая-то сказка наоборот! От поцелуев прекрасного принца девушки просыпаются, а не засыпают.
- Ты не принц - я не девушка, - парирую я по привычке, никогда не даю собеседнику оставить за собой последнее слово. Вечные словесные пари с собственным отцом и старшей сестрой отточили за долгие годы и мое мастерство, и быстроту реакции. – Мне тридцать четыре года. Я мать двоих детей. И я замужем. Наверное.
- Я знаю, - мягко усмехается Алексей. – Ты мне все про себя рассказала. За пятым коктейлем.
- За пятым? – переспрашиваю я, ощутив новый благодатный прилив сил, постепенно ко мне возвращающихся. Аллилуйя!
- Если быть точным, то между четвертым и пятым! – иронизирует он, приподнимая бровь.
Прекрасно! В конце туннеля появился проблеск света. Нет, не проблеск. Там яркий свет, слепящий глаза.
- Напомнишь, что произошло между первым и седьмым? – искренне прошу я, демонстрируя явную симпатию и улучшившееся настроение.
- Напоишь меня чаем? – находчиво торгуется он, и я замечаю задорные смешинки в его серо-голубых глазах.
По-девичьи длинные ресницы светлые и пушистые. Были бы темными – многие женщины скрипели бы зубами от зависти.
- У тебя одежда есть? – аккуратно интересуюсь я не без причины.
- Где-то там, в спальне валяется, - беспечно пожимает он плечами. – Зачем она? Тебе ведь легче? Так, может, мы просто продолжим неудачно начатое?
- Продолжим чаепитием! – радушно предлагаю я и решаюсь. – Или отправляйся домой.
- Конечно, чай! – дарит он мне очередную улыбку.
В спальне всё напоминает о приходе Сергея: крупные осколки, капли крови, испачканный костюм.
- Чья это кровь? – Алексей внимательно смотрит на меня. – Здесь кто-то был, пока мы спали? Твой муж?
- Был. Муж, - киваю я, осторожно обходя осколки и пробираясь к платяному шкафу.
Сообщать Алексею о свекрови и сыне не собираюсь.
- Он расстроился? – заинтересованно спрашивает мужчина.
- А ты как думаешь? – снова раздражаюсь я. – Обрадовался и свалил на радостях?
- Ну… может, у вас отношения пресные. Или, наоборот, критически испортившиеся, - объясняет он свои слова.
- У нас прекрасные отношения. Какие положено! – устало возмущаюсь я, выуживая из шкафа джинсы и серую толстовку с принтом «Сижу на трех диетах. Одной не наедаюсь» и изображением жирного кота с гирляндой сосисок в передних лапах.
Снежанка подарила мне эту толстовку на новый год. Виталина Георгиевна ее не одобряла, вернее, надпись и рисунок, саркастически говоря:
- Лина! Твоя подруга стеснена в средствах или у нее плохой вкус?
- У Снежанки? – смеялась я. – У нее потрясающий вкус и прекрасное чувство юмора! Да и не из дешёвых вещь. Фирма. Просто вы не умеете смеяться без серьезной причины.
- Для всего нужна серьезная причина! – поучала меня Виталина Георгиевна. – И для смеха, и для слез!
Сейчас, обувая спортивные туфли и глядя на одевающегося возле семейного ложа незнакомого мне мужчину, я понимаю, что моя свекровь не так уж не права. И моя ли она теперь свекровь?
Алексей оборачивается ко мне, застегивая светлые летние брюки.
- Странно, - выгибает он светлую бровь. – А ты говорила…
- Что мы в ссоре? Собираемся разводиться? Живем жизнью, свободной от каких-либо обязательств? У нас гостевой брак? – помогаю я собеседнику, предлагая стандартный набор причин моего к нему внимания.
- Только то, что в ссоре, - спокойно отвечает он, надевая темно-серую рубашку, оттеняющую его светлые волосы. – Что? Всё-таки приврала?
- Я? Приврала? – безразлично переспрашиваю я, разглядывая себя в осколках мутного фамильного зеркала, по-прежнему держащихся за резную деревянную раму.
Лицо бледное. Остатки яркого, продуманного вечернего макияжа превратились в черно-серую подводку, делающую меня похожей на актрис черно-белого периода кинематографа. Затягиваю тесемки на капюшоне толстовки до боли в шее.
- Так вы в ссоре или нет? – продолжает допытываться Алексей. – Или я просто тебе очень понравился?
- С меня чай, с тебя наша история от первого до седьмого коктейля! – не отвечаю я ни на один из двух вопросов.
- С первого? – иронично сомневается он. – Должна же ты помнить хотя бы первый?!
- Не помню, - беспечно улыбаюсь я, расплетая растрепанную косу, собираясь привести голову в порядок. – Волос долог – ум короток. Слышал такую пословицу?
- Нет, - ответно улыбается он, и я, наконец, понимаю, что меня так удивляет в его улыбке.
Его лицо очень строгое, четко очерченное, все черты резко прописанные. А улыбка смягчает всё это, демонстрируя ямочки и придавая округлость, некую одомашненность облику. Как если бы приручили волка, сделав из него собаку.
- Не слышал. Я знаю такую: любовь что зеркало, разобьешь - не склеишь, - говорит он. Мне кажется, или улыбка с ямочками превратилась в ироничный оскал?
- Есть такой супер-клей, - доброжелательно рассказываю я. – По крайне мере всё, что им клеит мой сын, отодрать невозможно. Только с мясом.
- Ну-ну, - слышу я снисходительное.
Да что он себе позволяет?! Меня рвет на части от непреодолимого желания вцепиться в его строгое интеллигентное лицо. Но я держусь. Мне с ним не справиться.
В моей постели он оказался явно не случайно. Сначала выясню свою роль в этом спектакле, разберусь, кто он - режиссер или просто актер. Вполне вероятно, я вообще перечитала Акунина, и теперь мне мнится многоходовка там, где ее может не быть. То ли я нимфоманкой стала к середине четвертого десятка, то ли он опытный мошенник. То ли то и другое в сумме. Вариантов много.
Белый эмалированный чайник с крупной розовой розой закипает на плите долго, раздражая медлительностью и шумом. Странно, до этого момента он казался мне символом домашнего уюта и моего семейного счастья.
Алексей медленно ходит вдоль внутренней стены закрытой веранды, рассматривая наши фотографии.
Первую повесил на стену еще дед моего мужа. Это он сам в костюме-тройке на вручении звания «Заслуженный врач СССР».
Последняя сделана Сергеем этой весной: Нюша ест вареники с вишней, не справляясь с непослушным вареником, не желающим помещаться во рту. У нее совершенно потрясенный и возмущенный вид: голубые глаза широко распахнуты, бровки приподняты, пальчики на руках растопырены. Секунду назад она ими старательно запихивала вареник в рот. По подбородку течет вишневая слюна, капая на белое платье в синий горошек, добавляя красные капельки.
А вот моя любимая фотография. На ней я. Мне пятнадцать. И я страдаю. Каждый раз, глядя на нее, испытываю горячую жалость к самой себе. Но я настояла на том, чтобы это фото висело среди самых ценных семейных, потому что это не просто фотография, Это точка отсчета для моей любви. Начало долгого и трудного пути к моему женскому счастью, которое сегодня потрясено несправедливостью жизни и трудно преодолимым испытанием.
Вообще-то я на этом фото не центральная фигура. По центру Сергей и моя старшая сестра Марианна. Им по двадцать лет. Они молоды, красивы и фантастически гармонично смотрятся. Он высокий, широкоплечий, мужественный. Она маленькая, хрупкая, вызывающая одним своим видом желание обнять, согреть, защитить. Я стою поодаль, гордо выпрямившись, оскалившись в улыбке. Сторонний наблюдатель решит, что я, долговязый подросток, получивший во дворе и школе прозвище Жирафа, радуюсь тому, что попала на фото двух влюбленных. На самом деле я рада другому: тому, что испортила их фотографию.
ПРОШЛОЕ
Мой папа – кадровый советский офицер. Мы служим, как говорит наша мама, вместе с ним, постоянно меняя города. Артем, Марианна и я вынуждены менять еще и школы. Марианне, ранимой и нежной, это дается нелегко. Мы же с Тёмкой осваиваемся быстро, мгновенно заводим друзей, вливаемся в любую компанию.
Этот город становится для нас последним в долгой череде военных гарнизонов.
- Всё! – командует мама, однажды вечером за ужином. – Останавливаемся, Володя! Тёме остался последний год в школе. Поступать надо. Здесь есть и военное училище, как ты хотел. Через два года Марианне вуз выбирать. Университет тоже есть. Лине надо будет через пять лет как-то определяться. Поэтому останавливаемся.
Папа поднял на маму удивленные полковничьи глаза. Так категорично она с ним никогда не разговаривала. Хотел открыть рот, чтобы по привычке гаркнуть на нее и на всех нас, но тут же закрыл. Посмотрел на нас троих, своих детей, и неожиданно кивнул, соглашаясь с мамой.
И мы остались. Впервые за всю мою жизнь мы жили на одном месте. Не в казенной квартире, не при казарме, а в просторной четырехкомнатной. Тёмке досталась собственная комната, вторую делили мы с сестрой. Третья стала родительской спальней. Из самой большой, четвертой, родители сделали гостиную.
Я бастовала пару недель, протестом и уговорами выпрашивая отдельную комнату. Но отец был непреклонен, его позицию облекла в слова мама:
- Линочка! Тёма через год поступит в училище, переедет в казарму. И всё – его комната твоя! Потерпи! Марианна ведет себя достойнее тебя. Это, в конце концов, просто некрасиво!
- Пожалей родителей, Линка! – уговаривал меня серьезный, добрый, любимый мой брат Тёма. – Они шестнадцать лет в проходных комнатах спали. Дай им хоть на старости лет отдельно пожить. Особенно от нас.
- Только о себе думаешь! – фыркала старшая сестра, на год младше Тёмы и на пять лет старше меня. - Говорят же! Год всего потерпеть!
Год! Еще год рядом с образцово-показательной девочкой. Лучшей дочерью, лучшей ученицей любой школы, красавицей и умницей, умеющей промолчать, когда надо, и не молчащей, если это требуется. Всегда и всё говорящей и делающей впопад. Да за один год она меня, десятилетнюю, сведет прямиком в могилу. Клянусь!
- Так тебе и надо, Линка! – хохотал отец, слушая наши споры. – Учись выживать в любой обстановке. Но комнату ты не получишь. Пока. Умей терпеть!
Терпеть. Этого я не умею по умолчанию, по определению. Особенно когда умные карие глаза Марианны смотрят на меня осуждающе, менторски, заранее вынося приговор.
Мамина сестра, тетя Нина, сколько себя помню, всегда говорила, глядя на меня:
- Вот если бы ты ни была так похожа на отца с матерью, я бы запросто поверила, что ты приемная, Линка! Но генетику не обманешь! Лепили тебя с Галины, а раскрасили Володькиными красками.
- Может, специально так подобрали, чтобы похожей была, - дразнила я ее, уплетая испеченную тетей четвертую булочку с повидлом из черемухи. – Может, меня мои настоящие родители сейчас ищут, бегают по улицам, кричат, плачут!
- Трепло! – целовала меня в лоб тетя Нина. – Ничего! Пусть помучаются! Это им за Тёмку с Марианной! К двум идеальным детям один настоящий. Чтобы жизнь медом не казалась!
И жизнь моим родителям медом не казалась. Тёма закончил школу и поступил в военное училище. Марианна еще через год получила золотую медаль и стала лучшей студенткой медицинской академии. Мне оставалось еще пять лет учиться в школе.
Папа вышел в отставку в сорок пять лет, молодой, энергичный, полный сил. Мама сидела дома, она никогда не работала, при таких частых переездах и троих детях это было крайне проблематично. Всё свое время и все свои силы они направили в мою сторону, сделав меня самым несчастным ребенком если не на свете, то в нашем дворе точно. Дисциплинированный отец, лишенный возможности командовать подчиненными, перенес эту потребность на свою семью. Строить маму и Марианну у него получалось легко. Они выполняли команды еще до их озвучивания, раздражая его точным предугадыванием будущего действия. Я же его доводила до белого каления, до бешенства своими опозданиями и невыполненными обещаниями. Тройками по физкультуре и физике. Неумением решить «пустяковую» задачку по алгебре и пространственным кретинизмом, перешедшим от маминой мамы, его тещи, и удручающим и папу, и моего учителя математики, но не признаваемым мамой.
- Какая связь между тем, что Линка не понимает геометрию, и моей мамой, которая путает адреса и теряется в больших магазинах? – возмущалась мама всякий раз, когда папа поминал тещу всуе.
- Самая прямая! – кипятился папа. – Я блестяще учился в школе. Тёмка и Марианна семь школ поменяли, а по математике у обоих твердая пятерка. Настоящая! Не попой, головой полученная! А Линка вписанную в прямоугольный треугольник окружность от вписанной в трапецию не отличает!
- Зато она по литературе лучшая! – авторитетно защищала меня мама, обиженная еще на папин выпад против тещи. – Учительница ее сочинение на конкурс отправила!
- На филфак идут неустроенные синие чулки! – орал папа. – Чтобы остаться на всю жизнь такими же неустроенными. Ни семьи, ни детей.
- С чего ты взял? – удивлялась мама. – Какая связь с филфаком?
- Литература не наука! – продолжал воспитывать нас обеих отец. – Она у нас и так стрясенная. Зароется в книжки – совсем чокнется!
- Может, ты работать пойдешь? – расхрабрилась мама. – Я быстрее Линки чокнусь с тобой в одной квартире за двадцать четыре часа в сутки. Твоей энергией можно подстанции питать. Иди и там порядок наводи!
- И пойду! – злился папа. – У меня есть интересные предложения.
Папа устроился на работу заместителем директора по безопасности частного заводика по производству алкоголя. В доме появилось эксклюзивное спиртное и поселился покой. Отец работал по десять-двенадцать часов, на меня у него не хватало ни времени, ни сил. Мама нервничала только из-за двоек, не обращая внимания на тройки.
И меня почти все оставили в покое. Кроме Марианны. Она считала своим долгом присматривать за мной придирчивым взглядом старшей сестры. Требовала от меня прилежания и заставляла мыть посуду.
Тёмка приходил на побывку сначала редко, потом, на старших курсах, чаще. Когда он ночевал дома, а не в казарме, это был праздник. Мама с Марианной суетились на кухне, папа выбирал лучшую бутылку из своей огромной коллекции, а я получала возможность поделиться последними секретами и попросить совета.
Тёма всегда внимательно меня выслушивал, никогда не смеялся над моими страхами и проблемами и никогда не выдавал меня родителям, а тем более Марианне. Задачки по геометрии он объяснял спокойно, не раздражаясь из-за моего тугодумия, терпеливо повторяя одно и то же, делая понятные мне рисунки, подбирая понятные мне слова.
На мое пятнадцатилетие было намечено грандиозное событие – знакомство с Марианниным женихом, о котором сестра прожужжала нам все уши. Высокий, сильный, спортивный, красивый, умный, порядочный, с прекрасной родословной.
- Какие-то собачьи критерии! – хохотал мой папа, накануне проводящий вечер за бутылочкой коньяка и кроссвордами. – Вот! Художественный или архитектурный внешний вид, оформление здания, автомобиля, строение тела животных, например, лошадей и собак, обеспечивающее человеку благоприятное эстетическое восприятие. Что это?
- Что? – вежливо переспрашивала Марианна, которая никогда с отцом не спорила и никогда на него не обижалась.
- Слово назови! – пытал отец, размахивая журналом с кроссвордом.
Марианна морщила идеальный лобик и начинала думать.
- Линка! – кричал довольный папа. – Слово давай!
- Экстерьер! – с особым удовольствием говорила я, показывая сестре язык.
- Точно! У нашей Марианки жених с подходящим экстерьером! – веселился отец, вписывая слово в клеточки.
- А ты скоро замуж выйдешь? – нагло интересовалась я, приставая к сестре. – А когда выйдешь – уйдешь жить к нему?
- Естественно! – Марианна пожимала хрупким плечиком. – У него дед был известным врачом, профессором. У Сергея и квартира своя, не родительская, и дом загородный.
- Прекрасно! – всплескивала руками мама, радуясь за старшую дочь.
- Замечательно! – искренне констатировала и я.
Брезжила надежда на избавление от одного из надзирателей, причем самого добросовестного.
- Темка женится. Марианка замуж выйдет. И я останусь одна! – хихикала я, мозгами пятнадцатилетнего недоросля недопонимая, что останусь не просто без брата и сестры, а единственным объектом для воспитания родителей. – Обе комнаты мои! Одна спальня, другая – кабинет и библиотека!
Марианка сдержанно улыбалась. Ей мой сценарий нравился еще самой первой частью, той, где она выходит замуж. Темка ласково дергал меня за косы. Кстати… Косы…
- Папа! – начала я осторожно опасную тему. – Сейчас в моде стрижки. Ассиметричные.
- И что? – папа морщился, разгадывая кроссворд.
- Хочу подстричься! – выпалила я быстро и громко. И затаилась в ожидании ответа.
- Нет, - спокойно и просто ответил отец, и это вдохновило меня на продолжение.
- Можно до плеч, - начала я торговаться. – Сначала.
- Я сказал нет! – папа оторвался от кроссворда и уставился на меня моими карими глазами.
Мама знаками стала меня успокаивать и призывать к молчанию. Вот почему легенда о косах мамина, а расплачиваюсь я?
Эту легенду рассказала мне тетя Нина.
- У Галки была шикарная коса! – вздыхала она, расчесывая мои длинные, до самой попы, густые каштановые волосы. – Как у тебя, только светлая. Володька на ней из-за косы и женился!
- Пфф! – пыхтела я недоверчиво. – Какой прок в хозяйстве от косы? Пыль подметать? Или за косу по полу таскать в знак поддержки домостроя?
- Коса – девичья краса! – поучительно парировала тетя Нина. – Он Галку в доме культуры на праздничном вечере увидел – и пропал!
Далее следовала трагическая часть легенды. Мама вышла замуж за папу-лейтенанта. Они отправились служить по городам и весям нашей необъятной Родины. Родили Темку, через год Марианну. Однажды, когда папа был в длительной командировке, одна подруга уговорила маму сделать модную стрижку. Папа вернулся, выгнал маму из дому, забрал двух детей и уехал куда глаза глядят.
- Глупости! – смеялась мама, когда я ей пересказывала легенду. – Не куда глаза глядят, а к новому месту службы. И не один, а со мной. Так.. месяц подулся, покричал, потом простил.
- Это нарушение прав и свобод граждан! – возмущалась я, втайне мечтая сделать хотя бы прическу каре.
- Я была не права, - грустно вздыхала мама. – Отрезать – раз плюнуть. А заново такой длины не вырастить. А коса была действительно красивая!
Сначала отец экспериментировал на Марианне. Она стала его овечкой Долли, которая должна была произвести на свет такую же красоту, что безжалостно, в минуту слабости, отрезала мама. Но… Светлые волосы моей сестры были тоньше и гораздо слабее маминых. Росли плохо. И вообще, длинные волосы Марианне не шли категорически. И отец сдался. Но всего лишь на пять лет. После сына и дочери погодков завели меня.
Я пришла в этот мир с заводским браком и нарушенной комплектацией: слишком высокой, очень худой, до чертиков независимой, не очень умной, но с такой гривой каштановых волос, что папа понял – реинкарнация получилась!
И вот мне пятнадцать лет. У меня толстая красивая коса и волосы, которые не то что вымыть – расчесать проблема. Кроме того, коса считается папиной собственностью.
- Потерпи! – часто уговаривает меня мама. – Восемнадцать тебе исполнится – и делай, что хочешь!
- Сделайте мне подарок – дайте избавиться от косы! – требовала я.
Если бы они знали, как сложно мне таскать на такой тонкой шее такую тяжесть!
- Хватит! – рычал папа. – Не понимаешь своего счастья! Ты знаешь, какой красотой владеешь?! Да тебя муж на руках носить будет! Вон у Марианки на две драки волос осталось – смех да и только! К старости облысеет!
Марианна пожимала плечами и ничего на это никогда не говорила.
- Прекрати! – шумела мама. – Оставь свои солдафонские шуточки! Ты не в казарме!
Мой день рождения было решено праздновать с размахом. Размах этот означал, что у меня будет два праздника: взрослый семейный и детский. Сегодня ужин с родней. В выходной обед с друзьями.
- Давай завьем кудри! – предложила мама утром. – Папе понравится.
- Косой обойдется! – привычно воспротивилась я. – Распущенные я не люблю, а городить прическу ни за что не буду!
Мама не стала спорить. Ей было не до меня в мой день рождения. Она волновалась из-за Марианны. Как же! Встреча с женихом! Папа тоже волновался. Это было заметно по тому, как вяло он шутил с утра. Тоже мне причина! Зачем вообще это знакомство назначать на мой день рождения? Это мой праздник, а не Марианны!
Но я была несправедлива. День рождения младшей сестры невесты – хороший повод познакомиться с семьей. Не свататься же приходить! Так объяснила мне тетя Нина, приехавшая на ужин и подарившая мне чудесный домашний торт из тридцати шести коржей, который в нашей семье пекут только по великим праздникам. Поскольку ни на четырнадцать, ни на тринадцать лет его не пекли, то это означает, что либо пятнадцать – юбилей, либо это не ради меня, а ради жениха, которого еще никто и никогда не видел.
- Маря! – подначивал вчера отец. – С таким экстерьером мужиков не бывает! Ты его не придумала случайно?
- Увидите! – лукаво улыбалась Марианна. – Сами увидите.
И мы увидели Сергея. Он оказался совершенно не таким, как описывала Марианна. Совершенно другим. Лучше. Гораздо лучше. Он оказался идеальным.
Я задохнулась, когда раскрасневшаяся сестра завела его в гостиную. Высокий брюнет, очень взрослый, лет двадцати, с ярко-голубыми глазами и смуглой кожей. Правильные черты лица и нос с небольшой горбинкой, которая придает его виду какую-то завершенность, цельность.
- Сергей! – просто и тепло представился он, протягивая руку отцу и Теме.
Вечер я помню смутно. Меня поздравляли, что-то говорили по очереди и что-то дарили. Все звуки слились в невнятный гул. Членораздельная речь принадлежала только ему.
- Какие интересные имена у ваших дочерей, Галина Артемовна! – сказал Сергей нашей маме. – Как вы их выбирали?
- Теща выбирала, я ей по пьяни проспорил! – смеялся довольный отец. – Темку назвали как Галькиного отца, а теща своего муженька бывшего терпеть не может. Так она меня напоила в день Теминого рождения, когда Галька в роддоме еще была, и спором подстроенным выиграла право следующим детям имена давать. Я сам в шоке был – слово офицера, хоть и пьяного, обратно не забрать и не нарушить.
- Моя мама очень красивые и необычные имена любит. Марианна – самое любимое! – рассказывает мама, восхищенно глядя на Сергея.
- А Каро..лина? – вдруг хрипло спрашивает он, глядя прямо мне в глаза своими голубыми совершенствами.
- Мы думаем, что наша младшенькая – жертва сериала, - подмигивает мне отец. – Поэтому и четвертого ребенка заводить не стали, хотя и возраст, и материальное положение позволяли. Боялись, что Хуаном будет!
Папа шутит. Все смеются. Я страдаю. После общей фотографии, которую я, кстати, никогда не видела, Тема делает фото Сергея и Марианны. Мама оттаскивает меня в сторону, чтобы я не мешалась. Я не даю ей это сделать и попадаю в поле объектива с вымученной улыбкой на несчастном лице брошенной, обманутой маленькой женщины.
Это мой, мой мужчина! Я поняла это сразу, только он зашел в нашу квартиру. А теперь он будет мужем моей сестры Марианны. В день моего пятнадцатилетия закончилось мое детство.
НАСТОЯЩЕЕ
- Я слушаю, - напоминаю я Алексею, разлив ароматный горячий чай по чашкам.
- Рассказ будет недолгим, - усмехается он, отпивая глоток с заметным удовольствием. – Ты сидела в кафе, ела пирожное и смотрела перед собой с таким несчастным взглядом, что настоящий джентльмен не мог пройти мимо.
- То есть настоящее джентльменство в том, чтобы попасть в постель к понравившейся женщине? – едко уточняю я, отпивая и не чувствуя вкуса чая.
- Я по приглашению, - он делает вид, что обижается. – И потом… Это было не сразу. Я подошел, спросил разрешения присесть за столик. Не получил его, но все равно сел. Ты молчала. Я пригласил тебя в бар. Ты кивнула и пошла со мной, не сказав ни слова. Мы спустились в бар в ресторане напротив. И стали пить Гранаду. Всё.
- Как же я пригласила тебя к себе, если не говорила ни слова? – ничего не понимаю я. – Ты вообще кто?
- Я думал, не спросишь! – смеется он. – Я Алексей Пирогов. Врач. Бывший врач. Сейчас бизнесмен. Разведен. Детей нет.
- Каролина… - начинаю ответное представление, но он меня перебивает. - Каролина Донская. Учительница русского языка и литературы. Замужем. С мужем в ссоре. Двое детей. Мальчик и девочка. Готова для свободных взрослых отношений. Я ничего не перепутал?
- Кто сказал, что готова? Тоже я? – продолжаю спрашивать, так ничего и не поняв.
- Ну, не я же! – логично отвечает он.
- Я сама покупала коктейли? – уточняю я самое важное.
- Обижаешь! – расправляет он плечи. – Коктейли покупал я. Для тебя.
- А я их пила? – задаю я следующий вопрос.
- Еще как пила! – восклицает он, позволив себе расхохотаться. – Потом пригласила к себе. Я вызвал такси, и мы поехали в твою постель. Один поцелуй – и ты спишь. И я заснул возле тебя. Сутки без сна. Летал в командировку накануне.
Большая часть скрытого и непонятного на миг освещается лучом понимания.
- Ты не мог бы уйти и оставить меня одну? – резко спрашиваю я.
Он удивленно и раздосадованно смотрит на меня.
- Почему? Что не так?
- Я плохо себя чувствую, - говорю я правду. – Я хочу выпить таблетки и лечь спать. Пожалуйста. И… прости, что всё так вышло. Я была пьяна и не понимала, что делаю.
- Я могу позвонить тебе завтра, - он послушно поднимается из-за стола, доставая телефон.
Кружится голова, звенит в ушах. Диктую ему свой номер. Через пару минут Алексей вызывает такси, еще через полчаса уезжает. Эти полчаса мы молча сидим на веранде, делая вид, что пьем чай. Он с лицом, обезображенным задетой мужской гордостью. Я же держусь из последних сил, чувствуя новый рвотный позыв.
Когда Алексей уезжает, меня выворачивает прямо на кухне, в раковину. Три часа ночи. Две таблетки. Звонок Снежанке. Ложусь на верандный диван – не могу идти в спальню.
Подруга поднимает меня в восемь часов утра громким стуком в дверь и выкрикиванием моего имени.
- Отвратительно выглядишь! – щедро дарит она мне комплимент, проходя в дом.
Мой рассказ о вчерашнем Снежана слушает внимательно, не перебивая, округлив большие серые глаза и закусив от волнения указательный палец.
- Офигеть! – выносит она вердикт. – Донская – ты потаскуха!
- Только в начале пути, - слабо сопротивляюсь я.
Раннее солнечное июньское утро поднимает мне настроение. Вчерашнее кажется нелепым и нереальным. Но осмотр спальни дает неутешительные результаты: у меня всё плохо.
- Как ты могла так напиться? – сочувствует мне Снежана.
- Не могла. В том-то и дело! – возражаю я, поручив подруге сварить кофе, сама сейчас и турку не удержу от слабости. – И потом… Откуда Алексей? Бар? Коктейли? Тем более Гранада. Я ее ненавижу. Ты же знаешь, я не стала бы ее пить, даже умирая от жажды.
Снежана знала это, как никто другой.
- Тогда что это? – недоумевает она, наморщив лоб. – Мысли есть?
- Я не верю в то, что не помню Алексея. Я его просто не знаю. Вся история со знакомством, баром и коктейлями – миф, блеф, - уверенно говорю я единственной близкой подруге.
- Слушай! – таращит она глаза. – Может, ты какой государственный секрет знаешь? Или код от ячейки с парой миллиардов?
- Смотри! – с усилием говорю я. – Я ничего не помню – раз. Алексей в моей постели, и мы голые – два. Мне плохо – три. Я уже две недели живу у тебя, поскольку поссорилась с Сергеем – четыре. С какого перепугу он вместе с матерью и нашим сыном ночью ищет и находит меня на даче – пять? И я не знаю, чем меня надо опоить, чтобы я изменила или захотела изменить мужу – шесть.
- Шесть железобетонная! – подтверждает Снежана. – Таких влюбленных в мужа дурочек свет не видывал! Просто Февронья, а не Каролина. Ты слишком чистоплотная, чтобы лечь в постель с другим. И слишком честная, чтобы обманывать мужа.
- Что это было, Снежа? – стону я, хватаясь за голову.
Она несколько минут молчит, потом подает мне стакан воды и таблетку, заявив:
- Так! Сейчас в клинику сдавать анализы. Потом ко мне спать. Потом будем думать.
Меня мутит и в Снежкиной машине, которая резво приближается к городу. Не выдерживаю, беру телефон и набираю Сергея. Звонок то мгновенно сворачивается, то откликается короткими гудками. Еще через пару минут искусственный бодрый женский голос сообщает мне, что абонент поставил меня в группу непринимаемых звонков.
Считаю до ста и звоню свекрови. Та берет трубку мгновенно, словно всю ночь караулила мой звонок и ей повезло.
- Виталина Георгиевна! – выдавливаю я.
- Не приезжай к нам, Каролина! – неожиданно мягко просит она рыдающим голосом. – Сергей забрал детей. Даже у меня.