Глава 4

Уронив голову на сложенные не столе руки, Гаспар рыдал навзрыд – некрасиво, жалко, отчаянно.

Чтобы не мешать ему, я вышла в кухню и развела огонь, намереваясь согреть вино.

То, что осталось от Берты и погибшего вместе с ней молодого человека, – очевидно, Тэо, – отнесли в церковь.

Бледный и сосредоточенный брат Матиас без лишних проволочек сделал всё, что предписывала его вера, и останки поступили в моё полное распоряжение.

Они не вызывали во мне душевного трепета или отвращения, но возиться с телами, – тем более, порядком, обгоревшими, – я не любила. Это было скорее оборотной стороной моей работы, малоприятной необходимостью.

В деревнях она осложнялась ещё и тем, что нельзя было заканчивать быстро.

В том, что передо мной нет ничего, кроме обожжённой плоти и костей, я убедилась за пятнадцать минут, но за дверью ждали Старейшина и члены семей погибших.

Людям всегда требовалась сказка, они хотели видеть особый ритуал, чувствовать себя причастными к действу, являющемуся для них греховным.

Уделять время созданию для них иллюзии мрачного таинства было личной просьбой Мастера Йонаса, и я не видела смысла, да и не хотела в ней отказывать. Лишь небольшая плата за большую свободу.

То, чем наша работа была на самом деле, и представления людей о ней отличались слишком существенно.

Брат Матиас, по всей видимости, был единственным жителем деревни, который это понимал.

Он проявлял к скорбящим участие, которого от него ждали, в то время как я, оставшись наедине с двумя телами, смотрела в деревянную стену и думала о том, что дело плохо и обещает стать еще хуже.

Впрочем, отсиживаться в церковной каморке с трупами было лучше, чем оказаться вовлеченной во всю последовавшую за случившимся суету.

Информацию собирали по крупицам: кто-то видел Берту, беседующей с Гаспаром неподалеку от церкви. Юная пастушка заметила, что после этого она пошла к плотнику, а выйдя от него, заметно торопилась.

Все то же платье, спешка и корзина с едой в совокупности выглядели почти до неприличия очевидно – девчонка испугалась настолько, что уговорила любовника немедленно бежать. Пролегающий мимо церкви путь был самым коротким и самым безопасным – людей в это время суток в той части деревни бывает немного.

Едва ли они предполагали, что смогут добежать только до окраины.

Я должна была предполагать.

Должна ли была?

Теоретически – могла бы.

Неуважаемый Эмерик смотрел на меня хмуро и зло, как будто я убила их собственными руками, мать Берты выкрикивала проклятия и порывалась вцепиться мне в волосы, родственники Тэо украдкой осеняли себя Спасительным Знамением.

Приехать на задание и приобрести статус местного проклятия на второй день – подумав, я засчитала это как собственный рекорд.

Единственным, кто вызывал ещё большую злобу, чем я, стал Гаспар. Его сторонились как прокаженного, шипели исподтишка, но не решались нападать в открытую, и это я сочла своей крошечной, но безоговорочной победой.

Оказалось, что ни родных, ни близких, помимо брата Матиаса, у мальчишки нет, а священнику нужно было осуществлять всенощное бдение над усопшими, чтобы отмолить их души. Поэтому Гаспара пришлось забрать к себе.

Когда я вернулась в комнату, он сидел в той же позе, но плакать перестал. Теперь его плечи часто и мелко вздрагивали – рыдания не прекратились, но слезы закончились.

Его горе было безобразно настолько, насколько истинное горе только может быть.

Поставив перед ним кружку с тёплым вином, я застыла ненадолго, не уверенная в том, что стоит предпринять.

Мне редко доводилось утешать людей. Более того, я плохо понимала, зачем вообще это нужно. Вместе с тем, его боль оглушала, почти перекрывала дыхание, как сжавшаяся на горле рука – он и так сдерживался настолько, насколько был для этого в силах.

Насколько в принципе мог держать лицо деревенский мальчишка, вынужденный защищать себя сам, научиться не показывать слабости, которая рано или поздно могла бы послужить спусковым крючком.

Безответная любовь в моём понимании была чем-то ещё более странным, чем потребность в утешении. И тем не менее, девушка, которой он грезил, проводила ночи с Тэо, не скрываясь от него. Да, быть может, немного стыдилась, прекрасно все понимая, но не считала нужным отрицать.

Присев на край стола, я взяла лицо Гаспара в ладони, вынуждая его поднять помутневшие от боли глаза.

– Ты в этом не виноват.

Даже не зная ни безответной любви, ни потребности в утешении, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чем он думает.

Если бы он был быстрее и смелее, если бы умел думать наперед и анализировать лучше, она была бы жива и счастлива. Пусть не с ним, но была бы.

Гаспар моргнул, почти по-детски шмыгнул носом, и тут же качнул головой, мягко высвобождаясь из много захвата.

– Я не…

– Если тебе нужно кого-то винить, вини меня. Я должна была подумать об этом прежде.

Он замер так, будто я его ударила, а после поднял голову снова.

– Зачем ты говоришь такое, если это не так? Виноват тот, кто сделал это… Всё это. Этьен или кто-то другой. Ты же пытаешься нам помочь.

Сейчас он производил странное, двоякое впечатление. С одной стороны, потерянного, раздавленного и беспомощного мальчика. С другой – мужчины, едва ли не впервые осознавшего себя таковым.

Гаспар едва ли сам заметил, как сильно и недвусмысленно сжал мою руку, и чтобы отвлечь его, свободной я дотянулась до кружки, придвинула её к нему:

– Выпей. Это поможет уснуть. Тебе ещё понадобятся силы.

Это было банальностью, но всё равно правдой.

Гаспар кивнул, посмотрел на вино, кусая губы.

Он явно хотел что-то сказать или о чём-то спросить, и я не торопила, позволяя ему сделать выбор.

Не слишком-то широк он сейчас и был.

Два обгоревших тела, две убитые горем и позором семьи – такого деревне вроде этой и так хватило бы надолго.

Люди, не посмевшие бы ополчится на мужчину, готовы были сорвать зло на мне. Опасаясь сделать это – на Гаспаре.

Чем больше я думала, тем больше это казалось мне проблемой. Едва ли не первостепенной даже не фоне пожаров.

Если его на самом придётся защищать, как того опасался брат Матиас, сделать это, в виду открывшихся обстоятельств, будет сложно.

– Я даже не мог обижаться на неё, когда она велела мне больше не приходить. Хотел, но не мог. Очень боялся, что она станет… похожа на Жизель, если останется со мной.

Запоздало сообразив, что незнакомое имя мне ни о чем не скажет, Гаспар вскинул взгляд, всё ещё тяжёлый и измученный, но уже почти осмысленный, и пояснил:

– Жену Этьена.

Он заговорил так тихо и неожиданно, что я, увлекшись своими мыслями, не сразу поняла, о чем идёт речь.

Будь я на его месте, меня в первую очередь интересовали бы причина и способ, которым можно убить виновного.

Гаспар же говорил о другом. О вещах, которых я от него не ожидала. По крайней мере, сейчас.

– А что не так с его женой?

Второй стул оставался свободным, и сочтя, что мальчишку уже можно в полной мере доверить самому себе, я села, подвинула поближе свою кружку.

Дело всегда и для всех было лучшим лекарством, а ему явно требовалась большая доза.

По всей видимости, он и сам это понимал, потому что сделал большой глоток, прежде чем продолжать.

– Она всегда молчит. Даже когда приходит в деревню одна, без него. Разговаривает только по делу. Например, может спросить цену на базаре, но никто никогда не видел её болтающей о погоде или хозяйстве. По виду она чуть старше меня, но ходит как тень. Даже улыбается через силу. Мне кажется, она его боится. Или чего-то, что связано с ним.

Это было ещё интереснее, чем новость о наличии возможного колдуна в окрестностях, и я поднесла кружку ко рту, скорее закрывая ею лицо, чем собираясь отпить.

– У них есть дети?

– Нет. И это тоже странно, – залпом выпив едва ли не половину вина, Гаспар не удержал руку и поставил кружку на стол с грохотом, едва не выпустив ее из пальцев. – Он старше её, сильно старше. Старше брата Матиаса и… тебя, – на последнем слове его щеки тронул лёгкий румянец. – Мужчины заключают такие браки, чтобы продлить род. Но они три года живут здесь, и ничего.

Поставив и свою кружку тоже, я задумчиво побарабанила пальцами по столу.

«Старше меня и брата Матиаса» – сомнительная формулировка, которая могла обозначать, что угодно, но мне казалось, я понимала, о чем говорил Гаспар.

Мужчина около сорока. Настолько сильный, что неученому мальчишке и не имеющим и намёка на способности крестьянам в равной степени становилось рядом с ним не по себе.

Молодая жена, невесть для чего ему нужная…

Гаспар смотрел на меня чуть расширившимися глазами, и, вероятно, пытался поймать ту же мысль, которая заставила меня нахмуриться.

Впрочем, ему она прямо сейчас была ни к чему.

– Не торопись с выводами. Нужно для начала всё проверить.

– Я и не собирался, – Гаспар заглянул в свою чашку, а после посмотрел на меня, и вдруг улыбнулся уголками губ. – Я знаю, как это, когда обвиняют просто так.

Измученный, раздавленный, заплаканный и горюющий, сейчас он, вероятно, впервые в жизни был настолько красив.

Я невольно залюбовалась им, впервые же читая настолько глубоко. Он был предельно открыт, не защищён даже своей привычкой держаться тихо и в стороне. Более того, он бесконечно мне доверял, а я просматривала его потенциал и возможное будущее, вероятную продолжительность жизни и пределы, которые ему пересекать ради собственного же блага не следует.

Гаспар смотрел на меня в ответ, и глаза его влажно блестели.

Немного выпив и встряхнувшись, он начинал понимать, что впервые в трудный для него момент не остался один. Что церковник и человек из Совета в самом деле готовы были действовать сообща и заодно ради него.

Прямо сейчас его можно было кормить с ладони, и торопясь разрушить эту опасную в первую очередь для него иллюзию, я поднялась и взяла опустевшие кружки.

Гаспара вело от боли, вина и слез, а у меня не было слов для него.

Сделав шаг к кухне, я остановилась и вернулась к нему, положила руку на плечо, крепко сжав пальцы.

Пусть я и не умела утешать, в моей жизни, к счастью, были те, у кого я могла подслушать правильные слова.

– У тебя будет непростая ночь, – склонившись к уху замершего Гаспара, я даже не проговорила, а выдохнула это. – Ты всё равно будешь думать о ней. Так что сделай мне одолжение, подумай вот о чем: ты научил её не бояться. Уговорив её встретиться со мной, придумав этот план с грибами, ты помог ей решиться по-настоящему помочь нам. Кто бы ни убил её, в отличие от этого человека, она жила не напрасно.

На мой взгляд, вышло чересчур высокопарно, но, выходя из комнаты, я лопатками почувствовала его изумленный и потеплевший взгляд.

***

Ночью прошел короткий, но сильный дождь, не способный смыть запах гари и смерти с полей, но умывший деревню и, быть может, напомнивший кому-то из её жителей о том, что всё переменчиво.

Лёжа без сна, я слушала, как он стучит по крыше и размышляла о том, чем смогу занять Гаспара утром, не подвергая при этом риску и не отправляй в церковь.

Брать его с собой в лес мне не хотелось – потерявший девушку, в которую был влюблён, или думал, что был влюблён мальчишка, каким бы рассудительным он ни был сегодня, мог сорваться, а преждевременных проблем со столь красочно описанным Этьеном мне не хотелось.

Озлобившиеся, живущие отшельниками колдуны не были редкостью. Работая на Совет, я успела встретить нескольких. Один из них был глубоким стариком, другой – мальчишкой не старше Гаспара. Они не портили люди, скот и посевы, но принимались вставлять мне палки в колёса лишь потому, что считали выбранную территорию своей.

Встречались среди этой породы людей и откровенно сумасшедшие садисты, но на них я не жалела пуль, за которые Совет впоследствии даже не требовал от меня отчета.

Кем именно окажется Этьен гадать было бесполезно, можно было только пойти и посмотреть.

Каким-то чудом проснувшийся раньше меня Гаспар с идеей о том, что я пойду одна, категорически не согласился.

Он выглядел истерзанным и осунувшимся, казалось, даже рубашка висела на нём мешком, но он успел умыться и полностью взять себя в руки.

– Я иду с тобой, – стало единственным, но бесспорным его аргументом.

Спал ли он вообще, понять было невозможно, но казалось, что минувшая ночь действительно что-то в нём изменила. Даже если лишь создала предпосылки для этих перемен.

Ставшая как будто ярче трава под ногами была скользкой, а листва пахла свежестью, уместной скорее в начале, чем в конце лета.

Едва ступив на узкую тропинку, ведущую в лес, я накинула морок и на себя, и на Гаспара, – с чем бы нам ни пришлось столкнуться, мне не хотелось, чтобы он нажил себе ещё одного врага.

Пробившееся сквозь густые ветки солнце сверкало в росе и веселило птиц.

На мгновение, но я вспомнила свой лес – глухую стену кустарника и способные укрыть даже от собственных тревог тени дубов и лип, всегда приветливые поляны и поваленный ствол у ручья, сидя на котором я училась говорить с духами. Неуклюже, нелепо, но искренне.

Сколько лет минуло с тех пор, пятнадцать, двадцать?

Тридцатидвухлетняя леди Элисон из Совета не имела ничего общего с плачущей от несправедливых обид и тычков одинокой маленькой девочкой, напуганной человеческой злобой и собственной неподконтрольной силой.

Покосившись на шедшего рядом сосредоточенного Гаспара, я нехотя была вынуждена признать, что имела, и ещё как.

Когда впереди показался густой орешник, мальчишка обогнал меня на шаг и поднял руку, предупреждая.

Я притормозила, с немалой долей любопытства предоставив командовать ему.

Осторожно отодвинув ветку, он кивком указал мне на дом.

Тот и правда был небольшим, но построенным на славу. Из трубы еще валил дым, но слишком жидкий, чтобы можно было подумать, что хозяева на месте.

Рядом с домом стоял амбар, перед которым под навесом лежали два стога сена. Чуть поодаль была конюшня, из которой доносилось довольное ржание лошадей.

– У них свой огород. В это время они всегда там, – Гаспар заговорил едва слышно.

Где только научился…

Впрочем, я теперь точно знала, что обучить подобному его мог только один человек. Тот, кто сейчас с приличествующей случаю скорбью готовил к погребению два обожженных тела.

Первой в поле зрения появилась женщина, и я вцепилась в нее взглядом, не зная, чего прямо сейчас хочу больше: найти подтверждение худшим своим подозрениям или просто на нее посмотреть.

Жизель оказалась высокой, – на полголовы выше меня, – и очень худой. Прядь аккуратно собранных рыжих волос выбилась из-под чепца и завивалась на шее, добавляя образу очарования. На ней было простое по крою, но со вкусом сшитое из недешевой ткани платье – ничего похожего на застиранную грубую тряпицу, в которой не посчастливилось умереть бедной глупой Берте.

Бросив быстрый взгляд на дом, – на задержавшегося там мужа, – Жизель ускорила шаг, направляясь вглубь леса. Оставалось надеяться, что достаточно далеко.

Где-то высоко залилась трелью птица, лошади заржали громче, и я отвлеклась на них, мгновенно собравшись, – настолько знакомой оказалась эта картина.

В своей жизни я видела только одного человека, на которого лошади реагировали так – не важно, свои или чужие, собаки и кони тянулись к нему, просили ласки и выражали преданность, словно самим фактом своего появления он обещал им все земные блага.

Краем глаза я успела отметить, что Гаспар стиснул зубы – подозрения точили его сильнее, чем накануне, а в сочетании с привычным страхом побуждали к действиям, от которых он сдерживался с трудом.

Это было почти не важно, потому что все сказанное им преступно быстро складывалось в очевидную до смеха картину.

Возраст. Черные, почти нечеловеческие всезнающие глаза. Лошади.

Нужно было только собраться с духом и посмотреть, но дыхание сбилось, и эта малодушная пауза обошлась мне слишком дорого – повернув голову, я успела увидеть только его спину. Все такие же широкие плечи, прикрытые простой рубашкой со свободным воротом. Очевидно наигранная, но отточенная до идеала легкая сутулость.

Разве что собранные в хвост черные волосы стали чуть длиннее, доходили почти до лопаток.

Жизель что-то говорила ему по пути, – до нас доносился ее голос, но слов было не разобрать, – он только кивал, давая понять, что слушает, но думал очевидно не о том.

Мне показалось, что прежде, чем они скрылись за деревьями, прошла вечность.

Гаспар за моим плечом почти, не дышал – уловил перемены в моем настроении, но их причины не понимал.

С трудом сдержавшись от того, чтобы выругаться вслух, я оттолкнула преградившую путь ветку и вышла на поляну.

– Я думал, ты хочешь с ними поговорить, – мальчишка выглядел настороженным, почти сбитым с толку.

Не глядя на него, я качнула головой, теперь уже рассматривая дом без спешки.

– Давая для начала осмотримся.

Без спроса вторгаться во владения того, кто мог за это запросто убить – такое всегда бывало весело, и чувствуя, как под ребрами щекочет хорошо знакомый искрящийся азарт, я лишь мельком заглянула в амбар, направляясь к дому.

– Что мы ищем?

А вот Гаспар откровенно волновался. Быть может, даже боялся по-настоящему.

Об Этьене в ортодоксальной деревне шла действительно дурная слава, но тем интереснее это было.

– Что угодно. Все, что покажется тебе подозрительным или странным. Осмотри амбар, но к лошадям не суйся, если они начнут беспокоиться, хозяева вернутся. Если увидишь что-то странное, ничего не трогай, зови меня.

Мальчишка слушал настолько внимательно, что почти споткнулся о прислоненные к стогу вилы.

Убедившись, что с ним все в порядке, я развернулась и вошла в дом.

Возиться в сене и хозяйственной утвари Гаспар с его старательностью мог хоть до утра, и прямо сейчас мне это было на руку.

Дверь осталась незапертой, – от кого и зачем такому человеку запирать ее в этой глуши?

Защита на доме стояла первоклассная. От огня, колдовства и лихих людей.

Мы долго не могли сосредоточиться, отвлекаясь друг на друга, когда вместе доводили обряд до ума.

Не снимая и не нарушая ее, я выдохнула и нырнула под этот барьер, переступая порог.

Заведомо зная, что точно так же, как Гаспар не найду ничего, что могло бы относиться к нашему делу, я просто хотела посмотреть – до тянущего жгучего любопытства, до изжитой, казалось, навсегда, острой мучительной боли под сердцем, до глупой, непростительно женской тоски. Посмотреть, как он живет теперь – коль скоро уж решил жениться.

Внутри дом оказался уютным и чистым – изящная деревянная мебель, красивый камин.

Сколько я его помнила, он никогда не любил работать руками, но плотником был превосходным.

Впрочем, оседлая крестьянская жизнь тоже была не для него.

Точно так же, как и смиренные тонкоголосые девицы, всем сердцем почитающие мужа своего…

Резко, так, чтобы легкие обожгло, вдохнув, я прошла из комнаты в кухню, осмотрела небольшой коридор.

Ничего необычного, все как у всех.

В этом красивом и уютном доме не находилось ничего, способного напомнить не то что обо мне, даже о нем самом.

В последний момент удержавшись от того, чтобы провести пальцами по высокой спинке кресла, я направилась в спальню.

Чего мне точно не стоило делать, так это что-либо здесь трогать. Накинутый мною на себя и Гаспара морок был хорош, он помог бы от обычного колдуна или откровенного безумца, но он почувствует. Не просто распознает присутствие, а узнает по стилю по почерку.

Убедившись в том, что по-прежнему прикрываю себя и доверившегося мне мальчишку как следует, я с почти извращенным любопытством перешагнула порог.

Мне не просто не нужно было, я не имела права быть здесь, и все же… Все же.

Супружеская спальня оказалась именно такой, какой я ожидала ее увидеть.

Большая удобная кровать, – то, что нужно человеку, способному заняться любовью даже в поле.

Зеркало в изящной толстой раме для Жизель.

Комод.

Два сундука.

Стоя в центре комнаты, я глотала ставший раскаленным и влажным, как в хорошей бане, воздух, и чувствовала себя не то обманутой, не то обманувшейся, уязвленной и злой от того, что сердце все-таки забилось быстрее.

Ни мне, ни Гаспару нечего было делать в этом доме. Я узнала, что хотела, и теперь следовало убираться отсюда как можно быстрее и тише, не оставляя следов и хорошенько запомнив, что сталкиваться с Этьеном мне нельзя ни в коем случае.

Мне не о чем было говорить с ним, а ему – ни к чему меня видеть.

В последний раз со смутным сожалением окинув комнату взглядом, я развернулась, чтобы уйти, и только теперь наткнулась взглядом на хорошо знакомые заводные часы из красного дерева, стоящие на незамеченном мною раньше втором комоде.