Глава 5

Часовщик был необычным человеком.

Невысокий опрятный старик с моноклем и тростью, живущий среди сотен хорошо отлаженных и идеально работающих механизмов, смотрел на нас странно, как будто понимал больше, чем человеку положено было понимать.

Этот прищуренный взгляд, остановившийся вроде бы на моей шляпке, но на самом деле на мне, был полувопросительным, подсвеченным глубоким и даже весёлым удивлением.

«Что ты делаешь рядом с ним, девочка? И что с тобой не так, если до сих пор жива?», – спросить о подобном вслух он, конечно, же не осмелился.

Но именно этот взгляд заставил меня вернуться к нему днём позже, но уже в одиночестве.

– Леди решила что-то выбрать?

– Мне нужен подарок. Для моего спутника, с которым я приходила вчера.

Из приветливо-заинтересованного его взгляд сделался задумчивым, внимательным и тёмным.

– Понимаю. Я подумаю, что ему подойдёт.

Учитывая, как много времени мы проводили в дороге и как редко и недолго вели оседлую жизнь, карманные часы подошли бы гораздо больше, но я решила довериться мнению старика.

Сравнительно небольшие часы из красного дерева, сделанные им по моему заказу, предполагалось поставить дома как красивую безделушку или нужную вещь. Как символ этого самого дома и того, что поселилось в нем.

Звезды в этих краях казались очень близкими и необычайно яркими – с появлением электрического освещения наблюдать такие в больших городах было уже сложно.

Сидя на теплом сене и глядя на них, я наконец набралась храбрости признаться себе, что увидеть эти часы в чужом доме было одновременно захватывающе, приятно и больно.

Кажется, они были последним подарком, сделанным ему.

Все, что я получала от него, было либо продано, чтобы не мозолило глаза, либо хранилось на дне сундука в моей комнате в замке Совета.

Я не хотела и не стремилась вспоминать, и за прошедшие с последней встречи пять лет редко думала о нем – разве что в самом начале, когда опасалась случайной встречи.

Опасалась или предвкушала…

Чем она могла закончиться тогда, было неясно.

Здесь и сейчас встречаться нам совершенно точно не следовало.

Живя поблизости от деревни, он не мог оставаться не в курсе происходящего. Наверняка слышал и о человеке из Совета.

Их отношения с Йонасом были сложными, а риск столкнуться с кем-то знакомым и оказаться узнанным теперь – неоправданным. Это давало надежду на то, что он и сам будет избегать возможного знакомства.

И это было хорошо.

Глядя в небо, я могла признаться себе и в том, что коснуться его мне хотелось почти до дрожи – рука тянулась так привычно, будто и не было всех этих лет, разлуки, равнодушия, ставшего хуже любых обид.

И Жизель. Милой тихой мышки Жизель, глядящей на него с гибельной собачьей преданностью.

И смешно, и грустно.

Как выяснилось, даже расставшись с ним и оборвав все связи, я не перестала чувствовать его – слишком близок он был тогда, со слишком неосмотрительной радостью я позволила ему вплавиться под кожу и стать частью себя.

Настроение и намерения, тончайшие оттенки чувств – я все еще считывала, как свои собственные, хотя теперь они и стали приглушенными и смазанными, как будто смотреть приходилось через толщу воды.

В его жизни не просто не осталось ничего напоминающего обо мне – за все эти годы он даже мысленно не произнес моего имени.

Разве что часы, но такую вещь я и сама пожалела бы выбросить или передарить.

Они по-настоящему хорошо вписывались в интерьер их с Жизель дома.

Даже пожелай я обмануться и придумать то, чего нет, ощущения были глубже и ярче любого воображения. Он не коротал время, не выжидал, преследуя одному ему понятную цель, он в самом деле жил там. Жил с ней. Как мог, как получалось. Отчаянно скучая и осаживая себя, потому что в некоторых моментах себя не изменишь, но постепенно привыкая.

В этом слишком тесном и отвратительно унылом для него доме все было пропитано им. Головокружительной страстью и пьянящей свободой, горячей кровью, костром, перцем и оглушительным дождем.

Это отравляло качественнее любого другого яда, и надеясь избавиться от симптомов, я предпочла поехать в поля. Осмотреть их досконально, запомнить каждое пугало, каждую потаенную тропу, ведущую к ним от деревни.

Безмятежное мещанское счастья подходило ему точно так же, как мне – сидение с прялкой у окна.

Это не было моим делом, времени на то, чтобы задумываться об этом, у меня не предвиделось вовсе. И все же глупая непонятная обида и чувство несправедливости, граничащее едва ли не с испугом, душили и гнали вперед.

В свое время я решилась пойти к Йонасу в том числе и потому, что боялась загнать себя в подобную клетку.

Слишком тесно и мрачно, слишком блекло для того, кто не хотел и не умел так жить еще совсем недавно.

Три года, как он приехал в эти места с Жизель.

Пять – как оставил меня спящей в придорожном трактире ночью, не прощаясь.

Пришпоривая ошалевшую от непривычной скачки гнедую и не оглядываясь на Гаспара, я углублялась в поля, надеясь проветрить голову и успокоить не к месту и бессмысленно разбушевавшиеся чувства.

Всё это было несущественно. Не к месту, не ко времени, бессмысленно и ни к чему.

И всё же так остро, что с каждым новым ярдом, оставленным позади, становилось только веселее.

Я была почти уверена, что настороженный не меньше лошади мальчишка найдёт способ временно меня покинуть.

Оскорбится на сухое и ничего не объясняющее: «Это не он», сказанное мной, когда мы шли обратно через лес.

Захочет пойти в церковь, чтобы попрощаться с Бертой.

Выберет любой другой предлог, лишь бы не оставаться со мной рядом, потому что, не понимая и не будучи способным назвать словами то, что ощущал, он чувствовал мой внутренний разлад.

Вопреки ожиданиям и здравому смыслу, Гаспар следовал за мной. Благоразумно держась чуть позади, он наблюдал внимательно, не вторгался в мои мысли и не мешал, но и не оставлял в одиночестве.

Это было трогательно и раздражало одновременно.

Он не требовал ответов, на которые имел право, и это злило еще больше.

Хуже всего прочего оказалось то, что наравне с этой беспомощной и абсурдной злостью, я испытывала нечто, похожее на выросшую из грусти о былом радость. Поводов сомневаться в нем или ему не доверять у меня не было никогда, и если он так или иначе нашел для себя что-то подходящее… Это было хорошо.

Эта радость пришла много позже, уже затемно, когда мы расположились в стоящем на краю поля небольшом амбаре – мне не хотелось возвращаться домой, а Гаспар последовал за мной снова.

Он и сейчас тихо сидел под крышей за мой спиной, смотрел то в небо, то на мою спину, оставляя за мной право решать, когда и о чем мы заговорим.

Я пропустила момент, в который он где-то достал для нас еду – мясо, хлеб и овощи, бочонок со свежим пивом.

Разложив все это на полотенце, он сам ни к чему не прикоснулся, и медленно выдохнув, я наконец напомнила себе, что так просто нельзя. В сравнении с тем, что пришлось вчера пережить ему, мои глупые мысли были мелочью.

Обернувшись через плечо, я послала мальчишке сдержанную, но теплую улыбку.

– Ты следуешь за мной как верный оруженосец.

Смутившись так, что едва не поперхнулся на вдохе, Гаспар опустил глаза, а потом вдруг посмотрел на меня, бледно, но искренне улыбаясь в ответ.

– Тогда я был бы тебе не нужен. Ты же не носишь оружие.

– Я ношу пистолет.

– Но вряд ли доверишь его мне.

Он и правда не обижался, готов был откликнуться и поддержать разговор, ни о чем не спрашивая и не влезая в душу, и я развернулась, перебираясь поближе к нему.

– Ешь. Ты со вчера ничего не ел.

– Ты тоже.

Мы переглянулись, и взгляд Гаспара мне снова понравился. Что-то в нем действительно изменилось, – утопая в собственном горе, он как будто забыл, что должен взвешивать каждое свое слово и держаться молчаливой тенью, и на место нерешительности, почти что неуместной для юноши его возраста и внешности, пришло подлинное очарование.

Не желая спорить, он первым потянулся к хлебу, даже не взглянув на бочонок.

– Гаспар.

Он поднял взгляд, и я молча подвинула к нему мясо.

Сложное, почти подлое испытание в разгар религиозного поста.

Он нахмурился, понимая, о чем я, прикусил нижнюю губу, а после подцепил ломтик и положил на хлеб.

Быстрее и проще, чем я смела надеяться.

Легче, чем думал он сам.

Мы ели не спеша и с удовольствием, как будто смогли наконец остановиться после безумной и бессмысленной гонки, в которую превратился этот день.

Пристроив руку на колено, я снова посмотрела на звезды, и едва не вздрогнула, когда Гаспар меня окликнул.

– Элисон, можно тебя спросить?

Я повернулась, возвращая ему все свое внимание, абсолютно уверенная в том, что он спросит об Этьене, но отметив тень, легшую на его лицо, поняла, что поговорить он хочет о другом.

– Я всегда считал, что на Совет работают только мужчины…

Это была хорошая, безопасная тема, которую я была не прочь развить.

– В целом, да. Я скорее исключение. Чаще женщины просто общаются с духами, помогают там, где земля не плодородна и посевы не хотят всходить.

– Значит, ты занимаешься мужской работой? – налив пиво себе и мне, он протянул мне кружку и задержал пальцы чуть дольше приличного, когда я ее забирала.

– Можно сказать и так, – сделав первый глоток, напиток я нашла отменным, а ситуацию еще более интригующей. – Глупо размениваться на меньшее. Это как…

Я осторожно взмахнула рукой, в которой держала кружку, пытаясь подобрать слова.

Как можно было объяснить это обжигающее чувство наполненности и счастья, легкости и правильности происходящего?

– Это похоже на падение в пропасть. Ты как будто летишь в бездну, у которой нет дна, но можешь управлять этим полетом. Кажется…

–... Что живешь не зря?

Он закончил за меня, но очень тихо, как будто боясь, что я услышу.

Мне потребовалась пара минут на то, чтобы обдумать ответ.

– В какой-то мере. Скорее, жизнь обретает смысл. Научившись жить в мире с тем, что мне дано, я как будто поняла, зачем все это, – я указала ему взглядом на небо и кажущиеся бескрайними поле и лес. – Но в мире иногда происходят неправильные вещи. То, что нарушает баланс. У меня есть возможность его восстанавливать, а Мастеру Йонасу, к счастью, абсолютно наплевать при этом, мужчина я или женщина.

– Мастер Йонас это твой…

За время долгого поста и регулярного воздержания он очевидно соскучился по нормальной еде, и теперь сам не знал, чего хочет больше: жадно вцепиться в мясо зубами или слушать меня. Неловкость и живой интерес к тому, что я могла ему рассказать, мешались в удивительный коктейль, и Гаспар то бросал на меня яркие, обжигающие, и вместе с тем, откровенно смущенные взгляды, то предпочитал разглядывать сено.

В буквальном смысле взрослел на глазах.

– Мастер Йонас старший в Совете. Он…

Я задумчиво посмотрела на звезды, пытаясь понять, как сказать это правильно.

«Моя хороший друг»?

«Тот, кто доверяет мне безоговорочно, но способен будет справиться с ситуацией, если однажды я потеряю контроль»?

«Человек, к которому я пришла с предложением вооруженного нейтралитета, но ставший для меня опорой»?

– Обычно он приглашает таких как мы присоединиться к Совету. Наблюдает некоторое время, определяет достойных. Иногда выкупает особенных детей, которых родители считают проклятием. Так делали до него, так будут делать после, но он нашел ту грань, на которой разумная жестокость сочетается с разумным же милосердием. Я сама пришла к нему, когда у меня был непростой период. Мне хотелось… – я пожала плечами, понимая, насколько жалко это звучит со стороны. – Попасть в систему. Как-то упорядочить жизнь. Стать частью чего-то, быть может.

– Тебе просто не хотелось быть одной.

Переставший есть и теперь просто внимательно смотревший на меня Гаспар не спрашивал, а утверждал, и я легко пожала плечами в ответ, потому что в самом деле говорить вдруг стало проще.

– В какой-то мере – может быть. Я одиночка по натуре. Такая же как ты. Поймешь, когда наберешься сил и станешь старше. Но в тот момент мне нужно было что-то вроде этого. А Йонас по всем писанным и неписанным правилам Совета должен был мне отказать.

– Но не отказал.

– Он назвал мое появление честью для Совета.

То ли пиво, то ли все потрясения этого дня давали себя знать, и я тихо, но искренне засмеялась.

Риск, на который шел Йонас, впуская меня в Совет, был огромен. Зная меня и получив в свое время от меня отказ присоединиться, он вынужден был прочитать мне целую лекцию о том, что убивает Совет только в самом крайнем случае, что их, – а следовательно, теперь и моя, – задача в первую очередь заключается в том, чтобы помогать.

Я слушала, закинув скрещенные ноги на соседний стул, подчеркнуто серьезно кивала, не в меньшей степени, чем он признавая такую необходимость.

Мы оба знали, что он лжет.

Как и то, что ни он, ни я ничего не можем друг другу гарантировать.

Я была слишком молода и слишком не привыкла оглядываться на кого-то. Многие из тех, кто вырос под крылом Совета или присоединились к нему в зрелом возрасте, будучи опытными и набившими шишек людьми, этого не понимали.

Четыре года спустя я все еще держалась особняком. Такое положение дел устраивало всех, а Йонасу не мешало верить мне едва ли не больше, чем кому-либо.

В конце концов, кто может оправдать доверие больше, чем человек, способный обойтись без тебя, но остающийся рядом с тобой по доброй воле?

– Элисон.

Пока я думала, Гаспар успел убрать остатки нашего ужина, и теперь сидел, скопировав мою позу – сложив руки на поднятых коленях.

Он выглядел уставшим, немного настороженным, но решившимся на вопрос, который в другой остановке был бы невозможен.

– Да?

– Еще один глупый вопрос.

Все, о чем он хотел спросить, было написано у него на лбу пылающими алыми буквами, но помогать или сбивать его я не собиралась.

Со смертью Берты он, вероятно, в самом деле подумал о многом.

Пока она была жива, но не вышла за Тэо, все виделось ему в несколько ином, более блеклом свете.

Если бы они поженились, ничего не изменилось бы, по сути.

Слышать, что ты урод, не достойный нормального человеческого счастья, – Гаспар так старательно приучал себя к тому, что это нормально, что в конце концов приучил и не смел роптать.

Сейчас же надлом в нем оказался едва ли не бОльшим, чем тот, которые произошел в момент, когда воспитываемый при церкви мальчишка начал есть мясо в пост.

Впрочем, что-то мне подсказывало, что с этой частью его воспитания я лишь немного опередила брата Матиаса.

– Спрашивай.

– Ты же... Ну... – он хорошо начал, но тут же запнулся, опустив взгляд, как будто опасался меня оскорбить.

– Что я? – даже по-доброму смеяться над этим не следовало, но я все же улыбнулась и подцепила его подбородок, заставляя смотреть мне в лицо. – Смелее, Гаспар. Я по-прежнему не кусаюсь.

Он поднял на меня блестящий и внимательный взгляд.

– У тебя есть сила. Есть свобода. И все же ты женщина. Неужели тебе никогда не хотелось того, что хотят все женщины? Выйти замуж. Хороший дом. Детей.

Это был закономерный и почти банальный вопрос.

Почти – потому что на деле редко кто осмеливался задать мне его вот так прямо. Опасаясь меня, люди предпочитали делать выводы сами.

От забитого деревенского мальчишки такой смелости ждать точно не стоило, и я засмеялась снова, радуясь тому, что Гаспар в очередной раз смог меня удивить.

– Замужем я уже была.

– Прости, – он почти прошептал это, и так поспешно, что улыбаться я перестала.

– За что?

Сгорая от неловкости, он все же сумел не отвернуться снова – решил нести ответственность до конца.

– Мне кажется, что тот, за кого ты захотела выйти замуж, должен был быть исключительным человеком. Если сейчас ты одна, значит…

Он не договорил, а я ждала еще почти минуту, прежде чем мне стало понятно.

– О нет, он жив и здоров! – сама идея о том, что я могла овдоветь, показалась настолько диковинной, что я улыбнулась снова. – Просто мы оба слишком любим свободу.

– Вы расстались? Просто разошлись и все?

Удивление Гаспара было столь глубоким и неподдельным, что мне снова начало становиться тоскливо.

Выдернув из сена, на котором мы сидели, соломинку, я повертела ее в пальцах.

– Можно сказать и так. Мы поссорились, и я предложила ему убираться к Нечистому или куда он посчитает нужным. Немного подумав, он именно так и поступил. Это было пять лет назад. Давно. Можно сказать, в другой жизни.

Темное, тяжелое и мутное чувство, которому я никогда не давала воли даже наедине с собой, начинало подниматься изнутри, и я предпочла улыбнуться Гаспару снова – просто потому что так его было проще подавить.

Он смотрел на меня, задумчиво покусывая нижнюю губу.

– Пять лет… Неужели он не искал тебя?..

– Вряд ли. Хотя, кто знает, может быть, и искал, – от самого тона, которым был задан этот вопрос, стало немного легче, и я тряхнула волосами, отбрасывая их на спину. – Не знаю. Я сделала все, чтобы не нашел.

Закрылась так надежно, как только могла, уехала так далеко, как сумела добраться. Проведя год в одиночестве, пошла к Йонасу – почти что на поклон. Как оказалось – на удачу.

Переплыла море, чтобы упереться взглядом в его спину на лесной поляне.

– Элисон.

Гаспар назвал меня по имени в третий раз за вечер, но теперь интонация была совершенно иной.

Отвернувшись от звезд, на которые трусливо уставилась снова, я посмотрела на него и невольно замерла.

Он сидел на том же месте, даже не сменив позы, но теперь в его глазах, казалось, тлели угли.

Не зная, не умея выразить то, что думал и чувствовал словами, он просто смотрел – с тоской, вожделением, незнакомым ему прежде желанием и почти мольбой.

Кажется, не до конца понимая, что и зачем делает, он потянулся, сжал мое предплечье, прося не то ответить, не то остановить.

Сделав короткий, но глубокий вдох, я накрыла его пальцы ладонью и первой потянулась навстречу.

Горячее сено почти обжигало – контрастно сильно на фоне прохладного ночного ветра, облизывающего обнажённую чувствительную кожу.

Как ни странно, Гаспар не спешил, не набрасывался как голодный, не сопел на ухо неуклюже и почти смешно.

Очень быстро поверив, что я не передумаю и не оттолкну его, окатив презрением, после которого останется только утопиться, он продвигать постепенно, не спеша, смакуя каждое прикосновение, каждый момент и взгляд.

Лёжа на спине, он бережно гладил ладонями мою спину, не торопясь запускать руки под рубашку, но изучая ощупью через одежду. Будто знакомился заново.

Целовал неторопливо, тягуче-нежно и с такой затаенной страстью, что воздуха, которого в поле было даже слишком много, начинало не хватать.

Оперевшись рукой на промявшееся сено, я приподнялась, чтобы посмотреть ему в лицо, и сама распустила ворот.

Он тут же потянулся навстречу, медленно провёл губами по шее и ключицам, и снова увлёк на себя, оглаживая смелее.

На нём, разумеется, нашлась пара крошечных шрамов, какие остаются от брошенных и достигших цели камней – точно такие же, доставшиеся в детстве, были и не мне, пока я не научилась разглаживать по своей воле, стирая вместе с воспоминаниями.

Изучая шрамы Гаспара кончиками пальцев, я почти задохнулась, когда его ладонь уверенно и ловко сжала мою грудь – прямо над сердцем, но ещё под тканью.

Чтобы лежать на колючем сене было удобнее, он спешно расстелил на нём свою куртку – жест трогательной, но бессмысленной заботы, потому что она сбилась сразу же.

Стоило ему опуститься ниже, огладить раскрытыми ладонями живот и рёбра, а после повторить этот путь губами, я перестала думать совсем, вытягиваясь под ним, прогибаясь так, чтобы он замер, уставился зачарованным, блестящим от восторга и нетерпения взглядом.

Ровно таким, какой был мне сейчас нужен.

– Ты такая красивая…

Все те немногие, кого я подпускала близко до него, говорили то же самое – слово в слово, как обязательную ритуальную часть.

В его исполнении его звучало так искренне, что легко оказалось расслабиться, обвить руками его шею, прижимаясь теснее, сжимая коленями его бёдра.

С одеждой, моей и своей, он разбирался сам – быстро и умело распустил шнуровку в брюках, так же уверенно скользнул ладонью за пояс, практически выбивая из меня тихий изумленный вздох.

Полагая, что стану для него первой, я никак не рассчитывала столкнуться с таким мастерством.

Безупречно чувствуя момент и не считая нужным притворяться, он не стал снимать с меня рубашку, даже когда она задралась почти до горла. Только прижался крепче, всем телом, удобнее перехватил меня под спину, чтобы коснуться губами соска – вот это почти неловко, как будто сомневаясь в том, что ко мне можно прикасаться так же, как прежде ласкал мало искушённых в подобных удовольствиях деревенских девиц.

Почти засмеявшись от мысли о том, что, вполне вероятно, он водил их в этот же стог, я растрепала его волосы, ободряя, сжала их у корней, другой рукой поглаживая его спину, а после – бедро.

В дополнительных указаниях он, к счастью, тоже не нуждался.

Войдя быстро и очень уверенно, Гаспар начал двигаться сразу – ритмично, но не слишком быстро.

Густые светлые пряди упали ему на лицо, прикрывая глаза, и я отвела их, чтобы видеть лучше. Сама перехватил его руку, сдвигая со своего бедра выше, вынуждая вернуть ее на грудь и сжать сильнее.

Что-то заполошно и неразборчиво прошептав, он быстро поцеловал меня под подбородком, постепенно ускоряясь.

Юношеский пыл в сочетании с неожиданно зрелой заботой сделали свое дело – обвив его ногами, я подавалась навстречу так отчаянно, что почти сбивала его с ритма, нарочно заставляя забыть обо всем, о чем он собирался волноваться в процессе.

Это оказалось хорошо. Оглушительно, ярко и правильно – ровно так, как нам обоим хотелось и было нужно в этот момент. Отчаянно, почти больно, до алых царапин, оставленных на его плечах, и запутавшейся в моих волосах соломы.

Горячо и влажно дыша мне в плечо, он сместился, чтобы удобнее стало перехватить меня под колено, не прерываясь. Сжать его почти до боли, а после – подтянуть выше, чтобы коснуться губами.

Рассеянно и вместе с тем дико – как будто впервые в жизни делал то, что хотел, не считаясь с возможными последствиями сиюминутными рисками.

Податливое сено допускало многое, и выгнувшись под ним так, чтобы дыхание от этого зрелища у него сбилось окончательно, я сама стянула начавшую откровенно мешать рубашку, отбросила ее в сторону, и сжала его внутри так, что он в первый раз застонал – сквозь зубы, тихо, почти мучительно, едва не падая на меня.

– Давай.

Вместо приглашения вышел почти приказ, и он подчинился. Ласково кусая в поцелуе мои губы, начал двигаться быстрее, не видя и не помня ничего, кроме ослепительного влажного жара и отчаянного биения моего сердца под своей ладонью, и провалиться в это безумие с головой вслед за ним оказалось лучшим из принятых мною за последнее время решений.

Немногим позже, когда дыхание почти восстановилось и мы начали вспоминать, где находимся и зачем, он первым дотянулся до моей рубашки – не вставая с меня, чтобы не оставлять обнаженной на ветру. Помог одеться, и только после расслабленно и мягко опустился сверху, прижимая к теплому сену, не желая отпускать момент, и обнимая его за шею, я позволила себе задремать, потому что до возвращения в деревню у нас была практически вечность.